Текст книги "Не его тип (СИ)"
Автор книги: Алиса Коршунова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)
Глава 5
Он обнаружил, что его тихая жена – единственная, кто не хотела от него ничего. Это изменило всё
Так, в размеренном, почти монотонном ритме, текли недели, сложившиеся в полгода совместной, но раздельной жизни. Элис Вандерлин, теперь Холт, стала призраком в собственном доме. Она скользила по полированным мраморным полам бесшумно, словно не касаясь их поверхности. Её прогулки по саду, разбитому в строгом викторианском стиле, были неспешными и одинокими.
Иногда к ней приезжали подруги – такие же тихие, бесцветные девушки из её прежнего круга. Их встречи проходили за закрытыми дверями её личных апартаментов, и оттуда не доносилось ни смеха, ни оживлённых споров, лишь приглушённый, неразборчивый шёпот, похожий на шелест страниц в старой библиотеке.
Лайам видел её в основном за ужином, который они изредка, по негласному графику, делили в просторной столовой с видом на залив. Она сидела напротив, отрезая крошечные кусочки от еды, словно каждый из них нужно было взвесить и оценить. Её аппетит был птичьим, несущественным.
Он пытался заводить разговоры – о новостях, о погоде, о недавно купленной отцом картине. Она отвечала односложно, вежливо, но с таким окончательным видом, что любая тема умирала, едва родившись. Как только возникала возможность – обычно после десерта, который она часто игнорировала, – она мягко клала салфетку рядом с тарелкой, произносила:
– Если ты не против, я ухожу.
И исчезала, растворяясь в полумраке коридора.
К своим родителям она наведывалась редко, и каждый такой визит, как он замечал, оставлял на ней след почти физической усталости. Зато сэр Реджинальд и Лаура Вандерлин, окрылённые новым финансовым положением, открыли для себя новый вид спорта – выпрашивание средств у зятя.
Они не беспокоили Элис, понимая, что это бесперспективно. Вместо этого они с завидной регулярностью появлялись в его офисе в небоскрёбе в деловом квартале.
То им были нужны деньги на «достойную» свадьбу Фелиции, которая, по словам Лауры, «должна хоть немного компенсировать ту скромную церемонию, на которую вы с Элис согласились». То сэр Реджинальд, с важным видом разворачивая какой-то пожелтевший свиток, предлагал вложиться в «уникальный бизнес-проект» – сеть бутиков по продаже антикварных пуговиц и галантереи XVIII века.
А однажды они притащили с собой молодого человека в бархатном пиджаке, пятого кузена Элис, «гениального художника-абстракциониста, которого просто не оценивает закостенелый арт-рынок». Когда Лайам взглянул на «мазню», представлявшую собой хаотичные брызги краски на холсте, его терпение лопнуло.
– Уникальность, – сказал он холодно, отодвигая от себя фотографии работ, – измеряется не степенью родства, а талантом. Это не искусство, сэр Реджинальд. Это диагноз. И я не собираюсь финансировать чью-то терапию красками.
Оба Вандерлина замерли, лица их побелели от возмущения. Лаура выпрямилась, приняв вид оскорблённой королевы.
– Я начинаю сомневаться, Лайам, – прошипела она, – что для нашей Элис мы нашли достаточно… воспитанного джентльмена. Человека с подлинным уважением к тонкой душевной организации.
Лайам только усмехнулся, чувствуя, как нарастает волна презрения.
– Ваша дочь обеспечена лучше, чем все ваши предки вместе взятые за последние двести лет. Не пытайтесь продать мне воздух. Дверь там.
Они ушли, оставив после себя шлейф дешёвого пафоса и раздражения. Этот инцидент докатился и до его матери. Майра Холт, узнав, что сын «обидел старинную семью», устроила истерику по телефону, требуя извинений. Лайам не извинился. Он бросил трубку и отключил мобильный на сутки.
Но настоящий шторм бушевал на другом фронте. София. Софи, которая с самого начала знала о браке, но, похоже, воспринимала его как временную, досадную формальность.
Сначала её намёки были игривыми, почти милыми. «Когда же ты разведёшься со своей музейной экспозицией?» или «Мне надоело быть твоим грязным секретом, Лай». Потом игривость сменилась требовательностью. Подарки – сначала бриллиантовые серьги, потом машина – перестали работать. Они лишь разжигали её аппетит.
Однажды вечером в её лофте, заваленном дизайнерскими вещами и пустыми бутылками, она, наконец, взорвалась. Её красота, обычно такая ослепительная, исказилась гневом.
– Удобно устроился, – шипела она, расхаживая перед ним, как разъярённая пантера. – Завёл себе тихую, послушную куколку для выставки. Ухаживаешь за ней, полируешь, а мне? Мне достаются жалкие подачки между деловыми встречами! Ты думаешь, я этого не вижу?
– Софи, не начинай, – устало сказал он, массируя переносицу. Скандалы выматывали его больше, чем любые переговоры.
– Не начинай?! – Она резко остановилась перед ним. – Я устала ждать, Лайам! Хочешь продолжать получать то, что я тебе даю? Тогда разводись. Или, если твоя совесть не позволяет бросать недоделанную принцессу, – её губы искривились в злой усмешке, – пойди и займись наконец своей женой. Может, поймёшь, что спящая красавица – это скучно. А мне надоело быть твоим адреналиновым шприцем.
В её словах была мерзкая, отвратительная правда. Она била точно в больное место – в его собственное удобство, в его трусливое желание иметь и то, и другое, не платя по счетам.
В тот момент он посмотрел на неё – на её сверкающие глаза, идеальный макияж, на губы, которые так часто целовал, – и не почувствовал ничего, кроме ледяной усталости и острого желания выйти на свежий воздух, в тишину.
Он молча встал, взял пиджак.
– Ты куда? – её голос дрогнул, в нём впервые зазвучала неуверенность.
– Домой, – коротко бросил он.
– К ней? – это прозвучало как плевок.
Он обернулся в дверях. Его взгляд был спокоен и пуст.
– Да, Софи. К ней. Она, по крайней мере, не орёт.
Он вышел, хлопнув дверью. Грохот был оглушительным в тишине роскошного холла.
Спускаясь на лифте, он вдруг с болезненной ясностью вспомнил счёт по кредитной карте Элис. Он проверял его на днях автоматически, по привычке. За последние три месяца – ни одной транзакции. Ни цента.
Она не покупала ни одежды, ни украшений, не тратила деньги на развлечения. Тот лимит, который он дал ей как символ своей щедрости и власти, оставался нетронутым.
Она жила в его доме, но не принимала от него ничего, кроме крыши над головой. Это был немой, но красноречивый укор.
И по какой-то иронии именно эта мысль – о её молчаливой, стоической независимости – принесла ему в тот вечер странное, горькое утешение. В мире, где все что-то требовали, выпрашивали, шантажировали, она просто… молчала. И в этой тишине была какая-то непоколебимая сила, которую он только сейчас начал смутно ощущать.
Глава 6
Он искал способ выплеснуть гнев. Нашёл нечто, что сожгло его дотла
Лайам вернулся домой на три часа раньше обычного. Воздух в особняке был кристально тихим, наполненным лишь едва слышным гулом климатической системы и запахом полировки, которую Бернард наводил по утрам. Эта привычная стерильная пустота, которая обычно его успокаивала, сегодня действовала на нервы. В нём кипел остаточный адреналин от ссоры с Софи – грязный, едкий осадок гнева и фрустрации. Ему хотелось действия. Резкого, физического, примитивного выброса этой ядовитой энергии.
Его взгляд машинально скользнул по лестнице, ведущей в восточное крыло, где располагались её апартаменты. Элис, как всегда, была там, заперта в своей башне из слоновой кости. Мысль, грязная и резкая, пронзила сознание:
«Она твоя жена. По закону и по контракту. У неё есть обязанности. И сейчас она тебе обязана».
Он уже представлял, как поднимется, грубо откроет дверь без стука, застанет её за очередным скучным рукоделием. Увидит её испуг, её паническое отпрядывание. Возьмёт то, что принадлежит ему по праву. Это был бы акт мести – не ей, а всему миру: Софи, его родителям, её родителям, этой душащей клетке приличий.
Он сделал несколько шагов к лестнице, пальцы сжались в кулаки. Но тут же, с почти физическим усилием, отбросил эту мысль. Это было бы низко. Подло. Это было бы именно тем, чего от него все ожидали – животным поведением выскочки-нувориша. Он не опустится до этого. Не позволит себе стать монстром в собственной истории.
Он резко развернулся, намереваясь отправиться в спортзал, чтобы добить адреналин на тренажёрах. Но в этот момент его слух уловил нечто. Не звук, а скорее его отсутствие в привычной тишине. Затем – едва различимый, приглушённый стон. Не крик боли, а… что-то другое. Звук, настолько чуждый этой части дома, что он замер на месте, насторожившись.
Тишина вернулась на пару секунд, а затем донеслись другие звуки: приглушённый шорох, едва слышный скрип пружин, сбивчивое, учащённое дыхание.
И запах. Сначала лишь намёк, тонкая нить, вплетённая в стерильный воздух. Не духи. Что-то органическое, тёплое. Сладковатый, пудровый аромат розы, смешанный с чем-то молочным, кожным. Запах, от которого мышцы живота непроизвольно напряглись, а в кровь ударил мгновенный, первобытный импульс.
Он подошёл к её двери, затаив дыхание. Прислушался. За дверью слышались сдержанные, но явные звуки движения, подавленные всхлипы, от которых по его спине пробежал холодок, а затем волна жара.
Его первым порывом было постучать. Но ноги уже несли его прочь – не к спортзалу, а в его кабинет. К старому дубовому бюро. В самом верхнем запертом ящике, куда он заглядывал раз в год, лежали дубликаты ключей от всех комнат в доме. Страховка. Привычка контролирующего человека.
За полгода он ни разу не подумал проверить, чем она занимается в своём убежище. В его воображении это было пространство, обитое бледно-розовым бархатом, с полками для фарфоровых кукол, вышитыми подушками с котиками и акварельными пейзажами. Святилище невинности и тоскливой благопристойности. Он был в этом абсолютно уверен.
Ключ мягко щёлкнул в замке. Лайам медленно, беззвучно надавил на ручку и приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы заглянуть внутрь.
И мир перевернулся.
Его мозг отказался обрабатывать информацию сразу. Первое, что ударило в сознание, – это не цвет, не форма, а ощущение тотальной неправильности.
Глаза, привыкшие к минимализму и сдержанной палитре его мира, метались, не находя точки опоры.
Стены. Не бледно-голубые или кремовые, а густо-бордовые, почти чёрные в тенях. И на них – не акварели, а гигантские, в полстены, фотографии. Мужчины. Обнажённые, с телами, выточенными из мрамора и бронзы, с мускулатурой, которая говорила не о здоровье, а о болезненной, скульптурной гипертрофии. Их взгляды, дерзкие, прямые, бросали вызов. Это была не эстетика, а нападение.
Напротив, на полках, где он ожидал увидеть фарфоровых пастушек, стояли скульптуры – современные, абстрактные переплетения тел, откровенные и чувственные, отлитые из тёмного стекла и матового металла.
В центре комнаты, на огромном экране плазменной панели, в безупречном качестве 4К, двигались, сливаясь в единый ритм, две обнажённые фигуры. Картина была ясной, недвусмысленной, лишённой намёков. Это было чистое, откровенное кино для взрослых, и оно играло без звука, как немое свидетельство.
Но всё это – и шокирующие постеры, и скульптуры, и экран – захватило его внимание лишь на долю секунды. Потому что главное действо происходило дальше, у огромной окровавленно-красной софы, заменявшей кровать.
Там была Элис.
Его жена. Но это была не та Элис, которую он знал.
Её вечно затянутые в тугой пучок волосы рассыпались по плечам и спине каскадом тёмно-каштановых, живых волн. Огромные очки валялись где-то на полу. И она была… обнажённой. Не просто без одежды, а в позе такой неприкрытой, животной уязвимости, что у него перехватило дыхание.
Она не лежала, а скорее извивалась, прижавшись к бархатной поверхности, её тело выгибалось в напряжённой, прекрасной дуге. Одна рука была закинута за голову, другая – скрыта между её бёдер, но по ритмичным движениям плеча и сжатым пальцам на простыне было понятно всё.
Её лицо… На её всегда бледном, закрытом лице бушевала буря. Губы, приоткрытые, влажные, издавали те самые сдавленные стоны, которые он слышал за дверью. Щёки горели румянцем, веки трепетали. На её лице застыло выражение блаженного, мучительного экстаза, настолько интенсивного, что на него было страшно смотреть.
Воздух в комнате был густым, тяжёлым от того самого аромата роз, теперь смешанного с запахом её кожи, пота, секса. Этот запах ударил ему в нёбо, в мозг, в пах. Он почувствовал, как у него пересохло во рту, а кровь с гулким стуком прилила к вискам и ниже, к животу, вызвав мгновенную, болезненную, неконтролируемую эрекцию.
Он не смог сдержать низкий, хриплый выдох, даже не слово, а животный звук удивления и всепоглощающего вожделения.
Элис замерла. Её тело вздрогнуло, как от удара током. Она резко открыла глаза – широко, в ужасе. Её взгляд, затуманенный страстью, метнулся по комнате и наткнулся на него, стоящего в дверном проёме.
Прошла вечность в одну секунду. В её глазах промелькнуло шокирующее осознание, стыд, паника, а затем – чистая, первобытная ярость.
Она не закричала. Она издала короткий, резкий, звериный визг и в одно движение сорвалась с дивана, хватая первое, что попалось под руку – большую бархатную подушку, – и швырнула её в него со всей силы.
– Вон! – её голос, всегда тихий, прорвался хриплым, сиплым рыком, которого он от неё не ожидал никогда.
Подушка ударила его в грудь. Следом полетела вторая. Она уже искала глазами что-то тяжелее, её взгляд упал на массивное хрустальное пресс-папье на столе.
Лайам инстинктивно отпрыгнул назад, в коридор, и захлопнул дверь как раз в тот момент, когда с другой стороны раздался оглушительный звонкий удар и звук бьющегося хрусталя.
– Элис, успокойся! Чёрт возьми! – крикнул он через дверь, прислонившись лбом к прохладному дереву. Его сердце колотилось как бешеное, в ушах стоял гул. Перед глазами всё ещё мерещилось её тело, выгнутое в экстазе, её лицо, искажённое наслаждением. И этот запах… Он всё ещё был в его ноздрях, в лёгких, опьяняющий и сводящий с ума.
Он оттолкнулся от двери и почти бегом двинулся по коридору, не в свою спальню, а в ближайшую гостевую ванную. Защелкнул дверь на замок, прислонился к ней спиной. Его руки дрожали.
Он расстегнул ремень, ширинку, и его ладонь обхватила его собственное возбуждение, твёрдое, болезненно-чувствительное. Он не думал. Он просто закрыл глаза.
И в темноте под веками снова возникла она. Не скромная тень, а пылающая, живая, дикая женщина с распущенными волосами и губами, приоткрытыми в стоне. Его движения стали быстрее, грубее. Дыхание превратилось в прерывистые хрипы.
И когда волна накатила, смывая всё – гнев на Софи, презрение к родителям, усталость от сделки, – это было не просто физическое облегчение. Это было падение в бездну. Падение от одной иллюзии – о тихой, ледяной жене – к новой, куда более опасной и неизведанной реальности.
Кончая со сдавленным стоном, опираясь лбом о холодное стекло зеркала, Лайам Холт понял лишь одну вещь: всё, что он думал, что знал о своей жене, было ложью. И эта ложь только что взорвалась у него на глазах, ослепив его и опалив душу.
Глава 7
Он увидел её коллекцию и… восхитился. Стены её крепости дали трещину, потому что её не стали стыдить
Следующие сутки в особняке Холтов прошли под знаком ледяного молчания, натянутого, как струна, готового лопнуть от малейшего прикосновения. Лайам провёл ночь в состоянии, близком к бодрствующему кошмару. Он ворочался в своей огромной, холодной постели, и каждый раз, закрывая глаза, перед ним вставал тот же образ: не его жена, а какое-то мифическое существо – дикая наяда с распущенными волосами и глазами, полными запретного огня, на фоне апокалиптического бордового бархата. Запах роз и кожи преследовал его, призрачный и назойливый, смешиваясь с собственным стыдом и шокирующим возбуждением, которое он не мог подавить.
Наутро он подошёл к её двери. Под ногами скрипнула половица, и он услышал за дверью мгновенно затихшее движение, затаённое дыхание. Он постучал – сначала осторожно, потом настойчивее.
– Элис. Пожалуйста, открой. Нам нужно поговорить.
В ответ – гробовая тишина, но он чувствовал её присутствие по другую сторону дерева, напряжённое и враждебное. Через некоторое время он различил приглушённый звук – похоже, подавленное всхлипывание или проклятие, произнесённое в подушку. Он отступил, чувствуя себя нелепо и грубо. Он был захватчиком, нарушившим последний рубеж её приватности.
Ирма и Бернард стали безмолвными свидетелями этого странного противостояния. Ирма, обычно невозмутимая, приносила подносы с едой и ставила их у двери с таким выражением лица, будто размещала венки у места трагедии. Её взгляд, скользнувший по Лайаму, когда он проходил мимо, был красноречивее любых слов: в нём читалось холодное осуждение и материнская жалость к «бедной девочке». Бернард стал ещё более церемонным, его «сэр» звучало теперь как обвинительный приговор. Дом, который всегда был бесшумной, идеально отлаженной машиной, вдруг наполнился немыми укорами.
К утру следующего дня нервы Лайама сдали. Это ожидание, эта тюрьма взаимного молчания была невыносима. Он не мог вечно ходить по собственному дому, чувствуя себя преступником. С решимостью, рождённой от отчаяния и растущего, неудобного любопытства, он снова взял дубликат ключа.
Комната встретила его тем же шокирующим контрастом. При дневном свете, пробивавшемся сквозь полузадёрнутые тяжёлые шторы, она казалась ещё более нереальной – гротескным гибридом будуара куртизанки эпохи декаданса и студии современного художника-провокатора. Его взгляд снова, против воли, притянули гигантские изображения на стенах. Совершенные, гипертрофированные тела теперь выглядели не просто вызывающе, а с оттенком меланхолии, словно эти цифровые титаны тоже были пленниками своих собственных рамок.
А потом он увидел её. Элис сидела на краю разобранной софы, закутанная в тёмный шелковый халат, который лишь подчёркивал её хрупкость. При его появлении она не закричала. Она просто втянула голову в плечи, как черепаха, пытающаяся спрятаться в панцирь, и уткнулась лицом в подушку, словно надеясь, что он растворится, если его не видеть.
Лайам, чтобы не смотреть на неё и дать ей секунду, перевёл взгляд на полки. Вчера он лишь мельком заметил коллекцию статуэток. Теперь он рассмотрел их подробнее. И снова реальность нанесла удар.
Это была откровенная, мастерски выполненная хроника плотской любви. Фарфор, бронза, тёмное стекло – материалы были изысканными, но сюжеты оставляли мало для воображения. Фигуры запечатлели моменты интимного соединения во всей их откровенной, иногда сложносочиненной геометрии. Тут были пары, триады, тела, переплетённые чуть ли не в узлы, которые казались одновременно невозможными и бесконечно соблазнительными. Некоторые композиции были настолько искусными в своей пошлости, что это переходило в некую разновидность высокого искусства. Они дышали знанием, опытом и отсутствием всякого стыда.
Разглядывая одну особенно сложную группу из трёх фигур, Лайам на мгновение полностью забыл, зачем сюда пришёл. Это была не коллекция невинной девочки. Это была коллекция знатока.
– Впечатляет, – наконец проговорил он, и его собственный голос показался ему хриплым от напряжения. – Я, признаться, ожидал найти… не знаю, вышитые подушечки с единорогами. Или акварели с розами. Я был неправ.
Из груды подушек медленно появилось бледное, опустошённое лицо. Глаза, обычно скрытые за стёклами, были красными от бессонницы и, возможно, слёз, но в них не было и намёка на смирение. Только вызов.
– Насладился зрелищем? – её голос был тихим, но острым, как лезвие бритвы. – Теперь можешь удалиться.
– Я хотел извиниться за вторжение, – начал он, но она его перебила.
– Пожалуйста, пощади меня от твоих оправданий. Ты всё увидел. Ты считаешь меня извращенкой? Грязной, недостойной твоей великой фамилии? Что ж, у тебя теперь есть доказательства. Можешь бежать к своим родителям с криками о расторжении брака. – Она произнесла это с горькой, почти театральной торжественностью, как героиня на эшафоте.
Лайам смотрел на неё, на эту смесь отчаяния и надменности, и неожиданно почувствовал не раздражение, а что-то вроде усталой нежности. Она играла роль осквернённой добродетели, но они оба знали правду.
– Извращенкой? – он усмехнулся, коротко и беззлобно. – Элис, милая, я вырос в мире, где «грязный» – это про нефтяные вышки и рейдерские захваты. Твои… художественные предпочтения кажутся мне на удивление чистоплотными. И да, все мастурбируют. Даже священники, я уверен. Хочешь, я продемонстрирую, справедливости ради? Тоже сможешь посмотреть на меня.
В её глазах мелькнула искра – шока? Интереса? Но она мгновенно погасила её, натянув на лицо привычную маску холодного презрения.
– Благодарю за щедрое предложение, но вид мужского самоудовлетворения, полагаю, вызовет у меня лишь… приступ скуки.
– Враньё, – парировал он спокойно, делая шаг внутрь комнаты. Она напряглась, но не отпрянула. – Твоё тело вчера говорило на другом языке. И это нормально. Послушай, я не собираюсь читать тебе мораль. Я пришёл с другим предложением. Выйди, пожалуйста, и пообедай со мной внизу. За общим столом. А то Ирма уже выглядит так, будто я тебя пытаю в подвале, и готова вызвать полицию.
Элис медленно приподнялась, смотря на него с недоверчивым подозрением.
– И это всё? Никаких нотаций? Никаких требований «образумиться»?
– О чём мне тебя увещевать? – Лайам развёл руками, оглядывая комнату. – Ты взрослая женщина с безупречным, хоть и несколько… специфическим вкусом. И ты больше не в родительском доме, где нужно притворяться херувимом. Ты здесь.
Он сделал паузу, выбирая слова.
– И кстати… Эти плакаты… Они, конечно, производят впечатление, но, честно говоря, напрягают. Слишком много тестостерона в одном месте. А вот фигурки… – он кивнул в сторону полок, – в них есть изящество. И ещё…
Он запнулся, чувствуя неловкость, которой не испытывал даже на самых жёстких переговорах.
– Ты не могла бы больше не зализывать волосы этим… лаком? И, ради всего святого, выброси свои платья со строгими воротничками. Ты… – он посмотрел на неё, на её огромные глаза, прямой нос, на изгиб губ, которые теперь казались ему уязвимыми и живыми, – ты оказываешься чертовски привлекательной, когда не стараешься выглядеть библиотечным призраком.
Он ожидал нового взрыва, сарказма, ледяной отповеди. Но Элис просто смотрела на него. Растерянность медленно сменяла гнев в её взгляде. Она моргнула, словно пытаясь прочистить сознание от несоответствия между его словами и той картиной мира, которую она выстроила за эти месяцы.
Она медленно, почти незаметно кивнула. Не согласие, не благодарность. Просто признание факта: он сказал то, что сказал.
– Хорошо, – тихо произнесла она. – Я… Я спущусь через полчаса.
Лайам кивнул и вышел, на этот раз мягко прикрыв за собой дверь, уже не запирая её.
Спускаясь по лестнице, он понимал, что ничего не разрешил. Но что-то сдвинулось. Потолок её клетки треснул, и теперь в щель проникал свет. Его свет. И свет её тайны, которая больше не была полностью скрыта.
Игра изменилась. И он, к своему удивлению, почувствовал не облегчение, а острое, опасное ожидание.
