Текст книги "Дочки-матери"
Автор книги: Алина Знаменская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
– И чего же ты хочешь, дорогой?
– За руль хочу. Чтобы машина была.
– Старая песня о главном, – вздохнула Лерка и вытащила из ванной таз с бельем. – Пап, мне двести рублей надо на оформление кабинета. У мамы денег нет. Дашь?
– Не встревай, – взвился Рожнов, – когда мать с отцом разговаривают!
Лерка дернула плечом и, накинув ветровку, отправилась на балкон развешивать белье. Подумав, она высунула голову с балкона и изрекла:
– У кого же мне теперь денег просить? У чужого дяди, что ли?
И захлопнула за собой дверь. В комнате воцарилась тишина.
“У чужого быстрей допросишься”, – подумала Наташа, вспомнив, как Бородин при расставании совал ей деньги, она ругалась, не брала, а он говорил – это для Леры.
И она брала. Бородин говорил: “Теперь у меня три семьи: моя, детей, и твоя”. Ей приятно было, что кто-то заботится о ней, о ее дочке.
– Сережка, давай расстанемся по-хорошему, – попросила Наташа. – Ты уйдешь от нас, оставишь нас с Леркой в покое. Алиментов нам не надо. И мы не будем возражать – за руль ты сядешь или в кочегарку. Живи своей жизнью. Дай нам жить своей.
– Замуж, что ли, захотела? – негромко спросил Рожнов, поблескивая из темноты своими уже никогда не трезвеющими глазами в красных прожилках.
– Да, я хочу замуж, – призналась Наташа, без удивления обнаружив, что Рожнов все знает… Он как бы упрекнул ее этим вопросом: мол, и так встречаешься, любовь крутишь, мол, не мешаю тебе, так тебе замуж захотелось. – Я ведь никогда себя по-настоящему замужем не чувствовала. Чтобы кто-то взял мои проблемы на себя. Чтобы обо мне заботились, спрашивали, как дела. И если дела плохи, ободрили бы, помогли. Да, Рожнов, ты правильно меня понял: я замуж хочу.
– А надо тебе это? – помолчав, спросил он. – Уж ведь не молоденькая. Думаешь, проблем не будет? Другие, но будут.
– Пусть! Пусть будут, но другие, Рожнов. Я устала от наших с тобой проблем.
– Ну потерпи еще немножко, Наташ. Вот на работу устроюсь…
– И что? – подхватила Наташа. – Неужели ты не понимаешь, Рожнов, что дело уже не в том, работаешь ты или нет. Это уже ничего не поменяет. Прикроет немного брешь в бюджете, но семью не склеит. У нас нет семьи. Семья наша строилась на любви. Любви больше нет. О то, что было, ты вытер ноги. Разве не так?
– Я, например, тебя люблю, – возразил Рожнов, но слабо, примерно зная, что ему ответят.
– Ой, Рожнов, только не надо! Я тебя умоляю! – Наташа вскочила и ушла в спальню.
Она выключила ночник и стала смотреть на телефон. Она гипнотизировала его глазами, внушала ему… но он молчал. Наконец, когда она почти засыпала, он вдруг разразился длинным междугородним звонком. Наташа подпрыгнула и схватила трубку. Голос был женский, и Наташа поняла, что сердце скачет не по делу, но унять его не смогла.
– Юля? – Она не сразу сообразила, с кем говорит. – Откуда ты? Из Вишневого? Что стряслось?
– Наташ, ты не могла бы съездить со мной по одному адресу? – донеслось до Наташи. – Если да, то я завтра за тобой заеду.
Наташа сразу подумала о Бородине, о том, как он завтра будет развлекать гостей жены, а она, Наташа, – тоскливо смотреть на телефон.
– Да, – ответила она в трубку, – съездим.
Глава 9
Это только звучало так скромно: “Съездить со мной по одному адресу”. Они исколесили на разных видах транспорта пол-Самары, прежде чем нашли госпиталь того ведомства, что было обозначено в бумажке. Теперь в этом пятиэтажном здании предстояло найти человека, которого Юля никогда и в глаза-то не видела.
– Ты характер ранения знаешь?
– Ничего я не знаю. Только то, что в письме.
В письме значилось ясно: воевал в Чечне, ранен, зовут Андрей Голубев.
Так они и объяснили дежурной по первому этажу.
– Ранение какое? Лежит? Ходит? Возраст какой? Девушка засыпала их вопросами, а они только переглядывались, не в силах ответить ни на один.
– Девушка, свяжитесь с дежурным врачом, – степенно попросила Наташа, распрямляя плечи и придавая голосу значительность.
Иногда Наташу выручал ее вес: она убедилась, что большие люди выглядят внушительней и на всяких чиновников действуют быстрей.
– Женщина! Дежурный врач на обходе! Вы что же думаете, у него дел других нет, кроме как вашего Голубева разыскивать? – вскинулась медсестра. Видимо, отбривать особо назойливых посетителей было для нее делом обычным.
Юля начала вежливо изъяснять суть дела, но медсестра и не силилась вникать.
– Вы ему кто, девушка? Сестра? Невеста? У нас военный госпиталь, между прочим.
Но Наташа уже заметила военного в наброшенном поверх мундира белом халате. Наташа направила свой взор прямо на движущийся объект. По причине своей близорукости Наташа не сумела разглядеть ни лица, ни звания приближающегося врача. Но она решительно двинулась навстречу.
– Товарищ полковник! – обратилась она к военному, сдержанно улыбаясь. – Не могли бы вы нам посодействовать? У нас с подругой возникла маленькое затруднение…
Медсестра подскочила и подавилась Наташиной наглостью.
– : Подполковник, – поправил ее военный и, бегло окинув Наташу взглядом, сделал жест рукой, означающий “пройдемте”.
Юля засеменила вслед за Наташей. Подполковник только что пообедал и теперь находился в хорошем расположении духа. И готов был побеседовать с женщинами. Пока медсестры разыскивали по компьютеру нужного раненого, подполковник, поил дам чаем и даже пытался заигрывать с Наташей.
А Юля волновалась. Она волновалась, словно предстоящая встреча касалась ее лично. Она одергивала себя, злилась, вопрошала, зачем все это затеяла, и, не зная, что себе ответить, снова злилась.
– Имеется Голубев, который с ногой, и тот, который ранен в голову. Вам который больше нравится, девчонки? – подмигнул подполковник.
Женщины переглянулись.
– Я не знаю, – призналась Юля и достала письмо. – Вот.
Врач надел очки и с минуту изучал текст письма, дату, штамп на конверте. Лицо его было серьезно и сосредоточенно.
– Ну вот что, – поднял он наконец голову от бумага. – Тот, что в голову, все равно сейчас беседовать с вами не сможет; А тот, что с ногой… Танюш, приготовь нам Голубева. Помести его в вестибюле, что ли? А то в палате неудобно разговаривать…
В вестибюле, на кожаном диване, одной рукой держа костыль, сидел молодой человек и недружелюбно смотрел на приближающихся к нему посетителей.
– Как самочувствие, Голубев? – поинтересовался подполковник.
– Нормально, – бесцветно буркнул раненый и уставился в пол.
Врача недружелюбие раненого не смутило. Пока он расспрашивал парня, Юля сумела разглядеть Андрея Голубева, пытаясь найти в нем сходство с Сашкой Моревым. Зубы в отличие от подростка Андрей имел ровные, один к одному.
Худое скуластое лицо с мазками неровного румянца было словно исчерчено разномастными царапинами. Приглядевшись, Юля догадалась: шрамы. Голова парня, коротко стриженная ежиком, тоже заинтересовала ее. Она силилась найти общее с Сашкой. С белобрысым Сашкой. Но не могла определить цвет волос Андрея. Они поблескивали в полумраке плохо освещенного вестибюля пепельным. Цвет волос вызвал у нее неожиданное затруднение. Нет, не похож. Но подполковник уже изложил парню суть дела и испросил у дам позволения удалиться по делам службы.
Раненый уставился на них выжидательно. Юля не знала, с чего начать, а Наташа ждала, что начнет именно Юля. Тогда она глубоко вздохнула и вытащила из кармана письмо.
– Вот, посмотрите, пришло на мой адрес…
Андрей прочел, но не выразил никакого интереса:
– Это не обо мне. Я никогда не был в вашем Вишневом. И родственников у меня там нет. Голубевых полно. У нас в части было трое, двое Андреев. Что из этого?
Юля вздохнула и спрятала письмо. С самого начала нужно было догадаться, что затея обречена. Она лезет не в свое дело. Что у нее нет своих забот? Поперлась в госпиталь! Иногда она сама себе не могла объяснить собственные поступки. Но Наташа, видимо, придерживалась другой точки зрения.
– А ваши родители живы, Андрей? – мягко поинтересовалась она.
Лицо ее не выражало жалости, бабской слезливости. Оно было располагающим.
Юля мысленно похвалила себя за то, что взяла с собой Наташу.
– А при чем здесь мои родители? – с вызовом буркнул Андрей. – Вы хотите меня усыновить?
Наташа пропустила мимо ушей явное хамство.
– Нет, просто я была давно знакома с одним Голубевым, директором завода. Я подумала – а может, это ваш отец? Или, например, дядя? Год назад я брала у него интервью для радио.
– Вы журналистка? – подозрительно покосился в ее сторону раненый.
Наташа рассмеялась:
– Громко сказано. Я работаю на заводском радио. У нас на заводе, кстати, работает много ребят, отслуживших в Чечне.
– Нет, это не мой отец. Мой пять лет как умер.
– Извини, – отозвалась Наташа. – Тебя можно понять. Я тоже рано, осталась, без родителей. А Юля совсем недавно похоронила мужа. Так что мы в чем-то близки. Все трое. Юля удивленно зыркнула на Наташу. Во дает! Да она мертвого разговорит! Не зря Евгений Петрович прозвал ее Радио “Маяк”.
– Представляю, как счастлива твоя мама, что ты вернулся живой, – расцвела, Наташа в улыбке. Со стороны могло показаться, что она является ближайшей подруг его мамы. – У нас в подъезде одна женщина недавно получила похоронку. Так мы всем подъездом рыдали, как по родному. Такое горе…
Реакция Андрея на Наташины слова была неожиданной.
Он усмехнулся с вызовом, нахохлился как воробей. Пальцы с силой сжали костыль.
– Моя не зарыдает, – бросил он. – Она и знать не знает, где я и что я. Она от отца ушла, когда я еще на велосипеде гонял.
Наташа с Юлей переглянулись. Юля открыла было рот, но Наташа опередила ее.
– Послушай, Андрей… Она, конечно, могла уйти от отца, но это не значит, что тебя забыла или отреклась от тебя. Она могла узнать, где ты служишь. И начать поиски. Или рассказать кому-то из своих близких о тебе.
Андрей собрался возразить, но в разговор встряла Юля.
– Там же черным по белому написано: брат. Тебя ищет твой брат.
– Да нет у меня братьев!
– Твой младший брат по матери. Ты о нем мог и не знать.
Голос Юли был решительным. Она увидела сходство. Оно пряталось в глазах. Глаза повторяли по форме другую пару глаз. Были большие, блестящие и серые. И то же выражение недоверчивости и обиды на весь мир. Андрей смотрел на нее во все глаза и молчал. Его взгляд колол физически, но она не отвела глаз.
– Судя по всему, твоя мама родила еще одного ребенка. Потом ее новый муж куда-то делся, я не в курсе. Я только знаю, что бывшая хозяйка дома… ну, мать того мальчишки, что тебя ищет, она умерла. Дом незадолго до смерти она продала. Его купил мой муж. А мальчик оказался в приюте. Только он в приюте жить не хочет. Он ищет тебя. Вот.
Юля замолчала, глядя на обтянутые бритой кожей скулы солдата. Они подрагивали, выдавая волнение.
– Это только ваши предположения, – наконец выдавил из себя Андрей. – Какая-то женщина, какой-то ребенок… Мне даже странно это слышать. Вы мне какие-то сказки рассказываете! Почему вы уверены, что тот, кого ищут, – я, а не кто-то другой? Голубевых полно!
– Вы со своим братом – одно лицо! – вдруг зло оборвала его Юля. – У него глаза твои, тоже серые. Но если тебе нравится, что он проведет свое детство в детприемниках и интернатах, то я умываю руки.
Наташа молчала, наблюдая за поединком. Андрей ничего не возразил на ее тираду, отвернулся к окну, где по поводу осени уже импровизировали сумерки. Его молчание взбесило Юлю.
– Пойдем! – вскочила она и дернула за руку подругу. – Чего мы перед ним бисер мечем как дуры? Нам это надо?!
Поскольку парень на ее крики не реагировал, она нервным движением выдернула из кармана письмо и сунула его раненому.
– Вот тут адрес. Захочешь – разберешься. Не захочешь – дело твое. Я за твоим братом бегать не собираюсь. К твоему сведению, он из интерната снова сбежал. Ему никто не верит, что у него брат есть. Добрые дяденьки милиционеры подозревают его в пособничестве террористам, поскольку он вырезки из газет собирает о Чечне, Пока! Скорейшего выздоровления!
Юля не дала Наташе даже вякнуть, сдернула ее с дивана и потащила к выходу. Наташа двинулась за Юлей, которая фурией неслась по коридору. Наташа замедлила шаг, в глубине души она надеялась, что Голубев окликнет их, остановит. У выхода она остановилась и оглянулась. Он сидел все в той же позе. Медсестра катила к дивану кресло-каталку.
Всю дорогу до вокзала Юля не могла успокоиться. Злость на Андрея Голубева так и брызгала из нее. Наташа как могла заступалась за солдата.
– Его тоже можно понять. Мать умерла. Пусть не жила с ним, пусть бросила, но все-таки – мать. А к брату ревность. Одного бросила, другого родила…
– Тьфу, сантименты! – злилась Юля. – Он солдат! Взрослый мужик! А рассуждает как чиновник! Чем, мол, докажешь наше родство? У меня такое чувство… Лучше бы я не ездила туда! И тебя от дел оторвала.
“От телефона”, – мысленно поправила Наташа.
В электричке они расстались. Наташа вышла. Юля отправилась дальше, к себе в Вишневый.
Еще с порога Наташа унюхала – на кухне что-то готовится. Боясь развеять иллюзии, Наташа сняла сапоги и приблизилась к кухне. Так и есть! Рожнов колдует у плиты!
– У нас что, гости намечаются? – осторожно поинтересовалась она.
– Никакие не гости, – проворчал Рожнов. – Тебя вот жду… Утку тушу с капустой. Лерка салат нарезала.
– Боже! – воскликнула Наташа, всплеснув руками. – Случаются еще чудеса на этой земле! На кухне, в фартуке – трезвый. Глазам своим не верю! Лерка ты отца закодировала?
– А то кто же! – Лерка не отрывалась от телевизора. А когда Наташа прошла в комнату, добавила шепотом: – Евгений Петрович звонил, сказал, что перезвонит.
Сердце – бух в пятки. И медленный подъем назад.
Звонок раздался во время ужина. Наташа только-только взяла утиную ножку. Ни Лерка, ни Рожнов не дернулись. Все и так знали, что звонят ей.
– Привет, мадам Брошкина! – Пьяненький голос Бородина щекотал ухо.
– Привет, солнышко, – прошептала Наташа, слушая, как сердце тихо плавает в животе. – Ты на работу убежал мне звонить?
– Нет, я дома. На балкон вышел с радиотелефоном. Я тебе звонил. Где ты была?
– В военном госпитале. Познакомилась с подполковником. Симпатичный.
– Убью!
– Кого? Меня?
– Сначала его, потом тебя, а потом себя.
– Какой хитрый! Себя – в последнюю очередь.
– Я ревную! – завыл в трубку Бородин.
– И правильно делаешь. Полковник мне глазки строил.
– Постой. Он ведь только что был подполковником. Ты ври, да не завирайся, шельма.
– Я его в звании повысила.
– Убью сначала себя, потом его.
– Ладно, потом убьешь. Расскажи, как вы празднуете.
– Весело, – грустно сказал Бородин. – Сейчас все танцуют. А я хочу к тебе. Я разрываюсь между вами. Вроде стабильность в семье. Внучку крестили, на концерт все вместе ездили. А плохо мне. Мне тебя не хватает.
– Стабильность – это хорошо… – отозвалась Наташа. – Мы не виделись двадцать дней.
– Три недели! – с ужасом откликнулся Бородин. – Я изнываю без тебя! Приезжай!
Наташа услышала, как там, за спиной Жени, скрипнула дверь. Голоса, музыка. В трубке раздались гудки. Она вернулась на кухню с пылающими щеками. Остаток ужина пыталась шутить, громко рассказывала случаи из заводской жизни, анекдоты о своих сотрудниках по Дому творчества. Лерка с готовностью подыгрывала ей – хохотала, прыскала. А Рожнов сдержанно улыбался.
В двенадцать часов снова позвонил Женя. Лерка спала, Рожнов в гостиной на диване смотрел телевизор.
– Спи, ночь в июле только шесть часов… – шепотом спел Бородин.
– Сумасшедший! Ты где?
– Я с работы! Только что отгуляли, я забежал “проверить” санаторий. Праздник удался, она довольна…
– А ты?
– Я доволен, что им хорошо. Но мне не хватает тебя. Поэтому и звоню. Ташка! Мне мало наших телефонных разговоров. Мало! Я бы тебя растерзал сейчас! Что ты делаешь?
– Лежу в постели…
– О… С ним?
– С Леркой. Она спит с открытым ртом.
– Господи, ну что же делать? Я с ума схожу по тебе! Слушай!!!
И Бородин стал петь песню от начала до конца про ночь в июле. Хотя на дворе стоял ноябрь. Наташа грелась о его голос. Она представляла его кабинет, пустые коридоры и холлы санатория, стеклянные стены столовой.
– Я хочу быть последним, кто скажет тебе сегодня “спокойной ночи”.
– Целую.
С этими словами Наташа погрузилась в теплый, как летнее море, сон. Но телефонный звонок вновь выдернул ее из забытья. Порядком обалдевшая, она сняла трубку и испуганно взглянула на часы. Десять минут четвертого.
– Я хочу сказать, что ужасно люблю тебя, – шептал в трубку Бородин. – Я хочу, чтобы мы были вместе. Ты меня понимаешь?
В соседней комнате поднялся с дивана Рожнов. Его босые ноги прошлепали в туалет.
Бородин продолжал нести в трубку свой любовный бред. Наташа слушала его в полусне и отвечала:
– Да. Я понимаю. Хорошо. Да.
Потом долго не могла уснуть. Рожнов в соседней комнате тоже не спал. Смотрел видео, курил. Но в спальню не зашел и ни о чем не спросил. Утром он поднялся рано и ушел устраиваться на работу.
Глава 10
Каждое утро Юлю встречали ставшие привычными звуки железной дороги. Обычно звук медленно проезжающего груженого состава напоминал ей упражнения дующего в трубу ученика. На перроне к этому часу собиралась довольно обширная, в большинстве своем уже знакомая ей публика. Наверху, на мосту, не торопясь спускаться, переминались студенты. Эти каждый день курсируют. Юля даже знала, кто где учится. Люди среднего возраста – в город, на работу. Эти – по сменам. Женщины с клетчатыми сумками – торговать на барахолку. Бабули с ведрами и сумками – на базар. Кто рыбой торговать, кто – молоком, кто – луком. Особая каста – рыбаки. Эти – как на работу, в любую погоду. Со всем снаряжением.
Юля стояла и невольно слушала разговор двух попутчиков. Как она поняла, один из них ехал на смену, а другой – на рыбалку.
– Говорят, время, проведенное на рыбалке, Бог прибавляет к следующей жизни, – заявлял мужчина с удочками.
– Ну уж скажешь. Рыбалка! Как ни крути, смысл жизни – труд. Трудяге все зачтется. Бог любит бескорыстного трудягу, а не лодыря. А что рыбалка? Так, баловство.
Примчались электрички сразу в обе стороны, народ с перрона как ветром сдуло. Юля протиснулась в битком набитый вагон. Газеты хорошо берут студенты и командированные. А ей вагон достался, сплошь уставленный корзинами. Бабы-торговки перекидывались новостями, мужчины сидели, отвернувшись к окнам. Одна с мешком семечек загородила весь проход и теперь цеплялась к мужчинам:
– Где это видано: женщины все стоят, а мужики сидят! Сейчас бы такое в Европе. Застыдили бы!
– Здесь не мужики, а старики одни, – возразил дед, что сидел поближе к проходу.
Но женщина подначивала:
– Старики! Какие такие старики? Мальчишки! Бабы захохотали, вагон зашевелился, ожил.
– Мальчишки… – отозвался дед. – Нет мальчишек-то. Скоро Родину защитить некому будет. Сами пойдете.
– А и сходим! – не уступала бабенка: – Сходим, защитим быстренько и прибежим, дома управимся!
Тут остальные бабы не выдержали: реплики посыпались отовсюду, как орехи.
– От нас, может, больше пользы будет.
– Дай нам волю, мы бы дивно мир навели, а вы все воюете…
Юля протиснулась сквозь строй корзин и “запела” свое:
– Кроссворды, сканворды, “Айболит” с рецептами от гриппа, свежий гороскоп на неделю, “Аргументы и факты”…
На нее оглянулись как на чужака. Не вписывалась она в компанию, нарушила беседу.
Продравшись через баррикады баулов, корзинок, столкнувшись со знакомой мороженщицей, Юля перешла в следующий вагон. С облегчением вздохнула. Здесь публика ехала поинтеллигентней. На ее призывы откликались, газеты стали брать. Когда дошла до конца вагона, ранец заметно полегчал. Следующий вагон оказался, наверное, самым теплым в электричке. Юля здесь задержалась, отогревая озябшие ноги. Она обстоятельно пересказала содержание нескольких скандальных статей из “Комсомолки”, присела к какой-то бабульке, подбирая той газету с рецептами. Согрелась. Вагон был плотно утрамбован – сидели по трое, и потому ей сразу в глаза бросилось, что на одной лавке кто-то бесцеремонно разлегся. Самое главное – народ на это реагировал спокойно. Ну лежит и лежит. Бомжи тоже люди. Юля аккуратно обошла накрытого фуфайкой спящего, и уже на выходе ее словно прострелило. Она остановилась, не выходя в тамбур, и оглянулась. Из-под фуфайки торчали знакомые перетянутые скотчем кроссовки. Она вернулась и остановилась возле спящего. Теперь ей было ясно, что под фуфайкой мог разместиться только ребенок. Из-под нее, кроме кроссовок, не было видно ничего.
Она потрогала фуфайку, на постороннее вторжение оттуда недовольно дернулись.
– Саша, – позвала она. Тело под фуфайкой замерло.
– Саша, я тебя узнала, вылазь.
Пассажиры с любопытством наблюдали за происходящим.
Мальчишка сел и вытаращил на нее сонные глаза.
– Чё я сделал? – с ходу заканючил он. – Ну чё я сделал… Я вас не знаю, тетенька. Чё вы пристали ко мне?
– Я знаю, что ты из интерната сбежал, – продолжала Юля. – Я ездила туда.
Сашка вскочил, но Юля загородила ему дорогу.
– Чё вам надо?! Я к вам больше не хожу, отстаньте от меня!
– Послушай, мне нужно тебе кое-что сказать.
В это время пассажиры, сидевшие напротив Сашки, стали подниматься и отодвинули Юлю. Пацан изловчился и юркнул вслед за ними в проход.
– Да подожди! – заорала вслед ему Юля. – Я тебе ничего плохого не сделаю!
Но он, не слушая ее, несся по проходу через вагон.
– Стой! – заорала Юля и ринулась следом. – Стой, тебе говорят!
Мальчишка скользнул в следующий вагон, но увидел в конце его контролеров в форме. Как загнанный зверек, он затравленным взглядом озирался: сзади через тамбур продирается Юля, вперед тоже нельзя. Он метнулся к закрывающейся двери вагона, остановил ее ногой, протиснулся и выпрыгнул уже на ходу электрички. Юля огляделась, увидела стоп-кран, повисла на нем, чертыхаясь и злясь.
– Женщина, что вы делаете? – По проходу в ее сторону несся контролер.
Поезд дернулся, двери со вздохом открылись. Юля выпрыгнула в траву. Упала, больно ударилась. Электричка зашипела и поехала. Вокруг был незнакомый пустынный полустанок – трава, камыши, высокие старые тополя, тропинка, уходящая в лес.
– Саша! – заорала она. – Морев! Выйди, пожалуйста, мне сказать тебе что-то нужно!
В ответ только шум камышей и крик одинокой птицы. Юля поднялась, потирая ушибленную ногу. В душе она ругала беглеца всеми пришедшими на ум ругательствами. Ругала и себя, потому что последнее время только и делала, что лезла не в свое дело.
– Я знаю, что ты где-то здесь и прячешься, – равнодушным тоном сообщила она. – А у меня для тебя письмо.
Она помолчала.
Камыши впереди зашевелились, там зашуршало, и наконец показалась белобрысая макушка Сашки Морева.
– Покажите! – потребовал беглец.
– Что же ты думаешь, я его с собой везде таскаю? Дома оно.
– Ага! Так я и поверил. Я с вами домой поеду, а там – менты. И – ага. Врете вы все.
Юля устало опустилась на насыпь. На ноге, пожалуй, будет здоровенный синяк.
– Дело твое. Только брата твоего я нашла. В госпитале он. В Самаре.
Сашка с некоторой опаской приблизился к ней. Глаза его, не умеющие прятать эмоции, наполнились надеждой, ожиданием, страхом, радостью, горем… Всем одновременно. Только камень может выдержать такой взгляд.
– Ты можешь со мной не ходить, – отвернулась она. – Только брат твой мне не поверил. Сказал – пока тебя своими глазами не увидит, никому не поверит, что у него имеется единоутробный брат Сашка.
Сашка прикусил губу и опустил глаза. В поле его зрения попались драные штаны и кроссовки, замотанные скотчем. Юле подумалось, что кроссовки скорее всего надеты на босу ногу.
– Если хочешь, поехали со мной, – предложила Юля. – Дома вымоешься, переоденешься во что-нибудь, и я тебя отвезу. Но учти: мне это не надо. И зачем я это делаю, пока еще не поняла. Сделай так, чтобы я не пожалела о содеянном.
Юля шагала по насыпи не оглядываясь, слыша, что Сашка шаг в шаг следует за ней.
– Для начала: слушаться меня беспрекословно. Понял?
Она оглянулась. Сашка кивнул.
– Ну как мы теперь домой доберемся? – заворчала Юля. – Обратная электричка только через час.
– А мы к машинисту попросимся, на почтово-багажный! – почти весело предложил он. – Пойдемте со мной, я знаю дорогу.
И они зашагали по насыпи в направлении паровозных гудков.
Лера на кухне готовилась к зачету по английскому. Темы она уже повторила, осталось вызубрить новые слова. Если поторопиться, до трех часов она успеет. Англичанка будет ждать их ровно в три, времени осталось в обрез. Обычно в таких случаях Лера совмещала обед с зубрежкой. Она хрустела гренками и повторяла глаголы. Услышав звук поворачиваемого в замке ключа, Лерка отвлекаться не стала, продолжая зубрить.
– Лерка! Иди сюда! – раздалось из прихожей. Ага. Дорогой папаня заявился, не сильно трезвый.
– Некогда мне, – подала голос Лерка и уставилась в словарь.
И как это люди по три языка изучают одновременно? Тут один-то требует нечеловеческих усилий!
– Иди, сказал! – орал отец из прихожей.
– Достал…
Лерка поднялась и поплелась на зов родителя.
Он стоял посреди прихожей с охапкой подмороженных хризантем. Листья в большинстве своем повяли, прихваченные морозцем, а цветы еще бодрились – торчали белыми иголками. Рожнов стоял в по уши грязных ботинках.
– Найди банку какую-нибудь! – деловито приказал он.
Прихожая уже успела наполниться перегаром. Лера поморщилась.
– Некогда мне, – сообщила она. – Я на зачет убегаю.
– Банку, сказал, найди! – выходил из себя Рожнов. – Воды туда налей!
– Ты что, дачу чью-нибудь ограбил? – Лерка вернулась на кухню и уселась на корточки перед шкафом. – По какому поводу цветы?
– Сегодня восемнадцать лет, как мы с твоей матерью познакомились. Вот сюрприз ей будет.
– Лучше бы ты к этой дате пить бросил. – Лерка освободила посудный шкаф, но банки не нашла. – Или денег бы заработал. Она опять у тети Лены занимала.
– Еще ты меня будешь учить! – взвился Рожнов. – Яйца курицу!
Он уже топал в грязных ботинках на кухню, оставляя на линолеуме ошметки мокрой глины.
– Почему бардак на кухне? – вопил он, отодвигая Лерку от шкафа.
– Банку тебе ищу, не видишь, что ли? – взвизгнула она в ответ и вскочила. – Куда в обуви топаешь? Совсем, что ли? Я только что полы помыла!
– Еще вымоешь, – буркнул Рожнов, выхватывая из кучи посуды кастрюлю. – Все равно целыми днями лодыря гоняешь.
– Я гоняю? – взвилась Лерка. – Я учусь, к твоему сведению! Это ты гоняешь лодыря! Целыми днями перед телевизором лежишь! Мама одна с работы на работу бегает.
– Поговори мне. – Рожнов сдвинул со стола Леркины книжки, те упали на пол.
Она схватила учебники и метнулась в комнату. Злость клокотала в ней, подступая к горлу. Рожнов запихивал в стол посуду, та не помещалась, это выводило его из себя. Он психовал, пытаясь втиснуть дуршлаг между утятницей и кастрюлями. На кухне стоял грохот.
Лерка заглянула в дверь и ахнула.
– Чего сделал? – завопила она, увидев, как из кастрюли с хризантемами течет вода, затопляя словари, тетрадь и весь стол, уже стекая тонкой струйкой на линолеум.
– Ты чего сделал?! – повторяла она, потрясая перед носом Рожнова мокрым тетрадями. – Как я теперь на зачет пойду?!
– Как ты с отцом разговариваешь? – с трудом выговаривая длинное слово, проговорил Рожнов. – Я тебя спрашиваю: как ты с отцом разговариваешь?
Он бросил свое занятие и стал подниматься, держась за ручки кухонного шкафчика. Лерка видела, что его нетрезвеющие глаза с красными прожилками наливаются злостью. Такое с ним уже бывало, у нее уже возникало ощущение, будто в отца кто-то вселяется, будто кто-то чужой сейчас стоит перед ней и бросает чужие грязные, злые слова. Видела, но не могла справиться со вскипающим протестом, возмущением, обидой…
– Какой отец, так и разговариваю! – бросила она, сузив глаза. – У людей отцы как отцы, а у меня черт знает что…
Последовавшая за этой тирадой пощечина оглушила ее и сбила с ног. Лерка отлетела и спиной вписалась в холодильник. Сползла на пол, а сообразив, что произошло, пружиной подпрыгнула, поднялась на ноги.
– Я тебя ненавижу! – закричала она, с досадой слыша, как срывается ее невнушительный, слишком писклявый, слишком беспомощный голос. – Ты мне не отец! Знай, что я тебя ненавижу! Лучше бы у меня не было отца совсем, чем такой, как ты! Я тебя не уважаю! Трутень!
Новый удар сбил ее с ног. Она отлетела в комнату, проехала по паласу и ударилась головой о кресло. Слезы брызнули из глаз. Лерка думала об одном: как изловчиться и, прыгнув, побольнее вцепиться в это красное небритое лицо, оставить там след позаметней.
– Еще цветы приволок! Думает маму этим тронуть! Ты ей не нужен, понял? Она ненавидит тебя так же, как я!
– Замолчи! – заорал Рожнов, двигаясь на Лерку. Его ботинки оставляли на паласе грязные следы. – Замолчи, убью!
– Убьешь, тебя в тюрьму посадят, мама хоть от тебя отдохнет.
– А-а-а… – Рожнов схватил Лерку за одежду, тряхнул ее изо всех сил, она коротко пискнула, чувствуя, как воротник врезается в шею.
Упав на пол, она на четвереньках поползла к двери и не успела отметить тот момент, когда в ней произошло включение инстинкта самосохранения, который заставил ее вскочить и в чем была, в тапочках на босу ногу, вылететь в подъезд. Подстегиваемая все тем же инстинктом, она слетела вниз, не заметила, как оказалась на улице, где, ничего не видя от застилающих глаза слез, помчалась наугад, по наитию. Ноги сами, не контролируемые разумом, вели ее в единственно надежное убежище, куда всю жизнь стремится каждый человек – к маме.
Наташа, как только увидела дочь, еще ничего не поняв, уже каждой клеточкой, насквозь, пропиталась страхом за нее. Ужас электрическим током пронзил ее до самых пяток. Раздетая, в тапочках на босу ногу, с заплаканным лицом и глазами, полными отчаяния!
Наташа молча выпроводила детей в соседнюю комнату на занятия по ритмике и закрыла за собой дверь на ключ. Налила воды в стакан. Лерка выпила, клацая по стакану зубами.
– Я не вернусь домой! – наконец сумела выговорить она. – Я не буду жить с таким отцом! Все!
Кое-как, с грехом пополам, Наташа вытянула из Лерки подробности. Через двадцать минут она уже летела домой, подгоняя медлительный троллейбус. Грязные следы по линолеуму застыли, образовав внушительные слепки. На кухне царил разгром. Посреди всеобщего бардака, в ведре для мытья полов, торчали белые хризантемы. Рожнов спал перед телевизором, по-деловому сложив руки на груди.
Наташа подлетела к нему и вцепилась в рубашку. Тряхнула изо всех сил. Он разлепил глаза и ошалело уставился на нее.
– Ты чё, мать?
– Это тебе за Лерку, сволочь! – просипела она, набрасываясь на него с кулаками.
Рожнов попытался подняться, но Наташа навалилась на него, злость придавала ей неестественную для нее силу. Рожнову только и осталось, что прикрыть голову руками.
