Текст книги "Черное золото (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Нэпман 7. Черное золото

Глава 1
Путь на восток

Колеса мерно стучали на стыках рельсов. Я сидел в купе, разложив на столике карты и записную книжку Ипатьева.

За окном проплывали хмурые октябрьские пейзажи. Пожухлые поля, облетевшие леса, затянутое серой пеленой небо. Моросящий дождь оставлял извилистые дорожки на стекле.

Нам предстояло преодолеть около восьмисот километров до Казани, потом еще триста до Уфы, и оттуда на юг, в район будущего месторождения. При хорошей погоде весь путь должен занять четыре-пять дней. Но судя по метеосводкам, погода нас не порадует.

Я еще раз просмотрел список основных остановок. Муром – первая серьезная станция, там будем менять паровоз и пополнять запасы воды и угля.

Потом Арзамас, где нужно принять дополнительное оборудование. В Казани – большая техническая остановка на сутки, проверка всех систем перед финальным броском. И последний крупный пункт – Уфа, откуда начнется самый сложный участок пути.

Наш состав вез не только оборудование, но и шестьдесят человек персонала. Костяк команды составляли инженеры. Рихтер – главный механик, настоящий технический гений; Лапин – буровой мастер с огромным опытом; Кудряшов – геолог, знающий каждый камень в Поволжье; и Островский – химик, без которого мы не разобрались бы с особенностями местной нефти.

Под их началом работали двенадцать квалифицированных буровиков, привезенных из Баку и Грозного. Эти люди знали свое дело как никто другой.

Еще двадцать человек составляли бригаду монтажников и механиков. Все с опытом работы на сложном оборудовании. Десять человек отвечали за транспорт и логистику. В отдельную группу я выделил пятерых лаборантов, помощников Островского.

Остальной персонал, строители, повара, охрана, был набран из проверенных людей. Каждого я лично утверждал по рекомендациям Мышкина.

Стук в дверь прервал мои размышления.

– Леонид Иванович, – это был Рихтер, уже успевший промокнуть под дождем, – нужно проверить крепления на второй платформе. Что-то мне не нравится вибрация.

Я поднялся, накинул прорезиненный плащ. В коридоре вагона пахло мокрым деревом и угольным дымом.

Через запотевшие окна виднелись платформы с нашим драгоценным оборудованием. Тяжелые буровые станки, укрытые промасленной парусиной, мерно покачивались на ходу. Дождевые капли стекали по массивным конструкциям.

– Что именно вас беспокоит, Александр Карлович? – спросил я, пробираясь вслед за Рихтером по узкому проходу между вагонами.

– Видите, как идет раскачка? – он указал на крепления второго станка. – При наборе скорости возникает резонанс. Боюсь, могут не выдержать стальные тросы.

Мы осторожно перебрались на платформу. Рихтер, несмотря на возраст, двигался по мокрым доскам с удивительной ловкостью. Его длинные пальцы уже ощупывали узлы креплений, проверяя натяжение.

В этот момент из теплушки появился Лапин, громко командуя бригаде:

– Эй, ребята! Давайте сюда лебедку и новые тросы!

Четверо буровиков, закутанных в брезентовые плащи, уже тащили оборудование. За ними показался Кудряшов с бумагами. Даже в такой ситуации педантичный геолог не забывал вести записи.

– А где Островский? – спросил я, заметив отсутствие химика.

– В лаборатории, – отозвался Кудряшов, пряча блокнот от дождя. – Калибрует приборы. Говорит, вибрация сбивает настройки ареометров.

Рихтер тем временем обнаружил проблему:

– Вот здесь, смотрите, – он показал на потертость троса. – Еще пара часов такой тряски, и можем потерять фиксацию. Нужно срочно менять весь узел.

Я оглядел хмурое небо. Дождь усиливался, а впереди показался затяжной подъем.

– Сколько времени займет замена?

– Час, не больше, – Рихтер уже раздавал указания рабочим. – Но лучше сделать сейчас, чем потом собирать станок по частям вдоль насыпи.

Я согласился и рабочие приступили к замене узла. Я подождал немного и пошел дальше.

В вагоне-лаборатории, куда я направился после осмотра состава, Островский колдовал над приборами. Его длинные пальцы осторожно регулировали винты на новом ареометре. На столе аккуратно разложены термометры Бекмана, колбы для проб и журналы для записей.

– Как устройства переносят дорогу? – спросил я, стряхивая капли с плаща.

– Терпимо, – Островский даже не поднял головы от работы. – Но вибрация… – он замолчал, привычно погрузившись в свои мысли, потом вдруг спохватился: – А знаете, Леонид Иванович, я тут просмотрел записи Ипатьева по анализу сернистой нефти. Если его предположения верны, нам понадобится особый подход.

Он начал быстро чертить какие-то формулы в блокноте, но его прервал громкий голос Лапина из соседнего вагона:

– Обед готов! Всем срочно подкрепиться, неизвестно, когда следующий раз придется!

В вагоне-столовой уже собиралась команда. Пожилой повар Михеич, бывший кок с волжского парохода, разливал по мискам наваристый борщ. Запах свежего хлеба смешивался с ароматом щей и дождя, проникающим через неплотно прикрытые двери.

Я сел рядом с Рихтером и Кудряшовым. Геолог раскрыл на столе карту, попутно отправляя в рот ложку супа:

– Вот здесь, – он ткнул пальцем в точку южнее Бугульмы, – первые признаки должны появиться уже в верхних слоях. Но настоящие залежи глубже.

Вагон мерно покачивался. За окном проплывали бесконечные просторы средней России.

После обеда я вернулся в купе. Хотелось еще раз просмотреть записи Ипатьева, пока есть время. День медленно клонился к вечеру, дождь усилился. Под мерный стук колес я углубился в изучение формул и схем, оставленных академиком.

Внезапно поезд начал заметно снижать скорость. В дверь постучал Рихтер:

– Леонид Иванович, встречный состав сигналит. Что-то случилось впереди.

Мы вышли в тамбур. Сквозь пелену дождя было видно, как медленно проплывает мимо товарный поезд. Машинист встречного отчаянно махал руками, показывая что-то впереди.

– Похоже на размыв пути, – пробормотал Рихтер, вглядываясь в сумерки. – Осенние дожди могли подмыть насыпь.

Я посмотрел на часы. Около шести вечера. До темноты оставалось совсем немного.

– Соберите всех инженеров в моем купе, – распорядился я. – Нужно обсудить ситуацию.

Через десять минут в тесном пространстве купе собрались Рихтер, Лапин, Кудряшов и Островский. От их мокрой одежды шел пар, окна быстро запотели.

– Ситуация осложняется, – начал я, разворачивая карту. – Впереди, возможно, проблемы с путями. А у нас ценный груз, который нельзя надолго оставлять под дождем.

– Можно укрепить крепления дополнительными тросами, – предложил Рихтер. – Но качка на размытых путях все равно будет сильной.

– А оборудование в лаборатории… – подал голос Островский. – Некоторые приборы очень чувствительны к тряске.

Лапин хмуро посмотрел в окно:

– Ночью будет еще хуже. Видимость никакая, дождь усиливается…1

– Нам нельзя останавливаться надолго, – я постучал пальцем по карте. – До Мурома еще около ста километров. Там сможем провести полноценный осмотр состава.

Паровоз дал протяжный гудок. Поезд медленно тронулся, осторожно продвигаясь по размытому участку. Вагоны начало сильнее раскачивать.

– Пойду проверю лабораторию, – Островский поднялся, хватаясь за стенку купе для равновесия.

– Я с вами, – Кудряшов последовал за ним. – Надо закрепить геологические образцы.

Мы остались втроем. Рихтер достал свой потрепанный блокнот, исписанный формулами и схемами:

– Леонид Иванович, меня беспокоит третья платформа. Там установлен самый тяжелый станок. Если насыпь действительно размыта…

Договорить он не успел. Вагон сильно тряхнуло, затем еще раз. С полки упала папка с документами, рассыпая бумаги по полу.

Лапин выглянул в окно:

– Черт, как раз проходим самый опасный участок. Пойду к ребятам, проверю крепления.

Снаружи окончательно стемнело. Дождь превратился в сплошную водяную стену, сквозь которую едва пробивался свет редких фонарей вдоль насыпи. Где-то вдалеке прогремел гром. Надвигалась гроза.

Я вышел в коридор. Из соседних купе доносились приглушенные голоса. Буровики обсуждали предстоящую работу. В конце вагона кто-то тихо напевал «Дубинушку».

Добравшись до тамбура, я выглянул наружу. Ветер швырнул в лицо горсть холодных капель. На платформах под тусклым светом фонарей чернели силуэты укрытого оборудования. Качка усиливалась.

Вдруг из темноты донесся крик:

– Держи! Держи трос!

Я бросился к выходу. На третьей платформе метались тени.

Несколько человек пытались закрепить сорвавшийся край брезента. Среди них я узнал Рихтера, он, несмотря на возраст, ловко перемещался между мокрых механизмов.

Мгновенно промокнув до нитки, я пробрался на платформу. Ветер трепал брезент как парус, грозя сорвать его окончательно. Буровики цеплялись за скользкие поручни, пытаясь дотянуться до оторвавшегося угла.

– Осторожнее! – крикнул Рихтер, перекрывая шум дождя. – Там острые края!

В свете качающегося фонаря я увидел, как по его лицу стекает вода, а седые волосы прилипли к вискам. Но движения оставались точными, выверенными. Сказывался многолетний опыт работы с техникой.

– Давайте трос! – скомандовал он, и кто-то из рабочих протянул толстую веревку.

Общими усилиями мы начали подтягивать брезент. Состав продолжало раскачивать, под ногами хлюпала вода. Один неверный шаг мог привести к падению прямо под колеса.

В свете молнии я заметил, что один из тросов, удерживающих главный привод бурового станка, начал провисать.

– Александр Карлович! – я указал на опасность.

Рихтер мгновенно оценил ситуацию:

– Всем немедленно с платформы! – его обычно спокойный голос звучал как удар кнута. – Может сорвать весь механизм!

Люди начали спешно отступать. Но Рихтер, вместо того чтобы уйти, метнулся к станку. Его руки уже шарили в ящике с инструментами.

– Держите фонарь! – крикнул он, извлекая какой-то инструмент. – Нужно закрепить скобу, иначе потеряем всю установку!

Я схватил фонарь, направив свет на работающего инженера. Дождь хлестал по лицу, гром грохотал совсем близко. Состав медленно полз через размытый участок, и каждое движение отдавалось дрожью в платформе.

Минуты тянулись как часы. Рихтер работал молча, только изредка просил посветить то тут, то там. Его руки двигались с удивительной точностью, несмотря на качку и ливень.

Из темноты донесся голос Лапина:

– Мост через пять минут! Если не успеем закрепить, на переходе может сорвать!

Я посмотрел вперед. Действительно, в свете молний уже виднелись очертания железнодорожного моста. Оттуда доносился нарастающий гул. Река вздулась от дождей.

– Почти готово, – пробормотал Рихтер, затягивая последний болт. – Теперь страховочный трос…

Паровоз дал длинный гудок. Предупреждение о приближении к мосту. Я увидел, как по соседней платформе бегут люди с фонарями. Бригада Лапина спешила на помощь.

– Стойте! – крикнул Рихтер. – Слишком много веса на одной стороне!

Он был прав. Платформа начала опасно крениться. В последний момент буровики успели отступить.

Состав начал замедляться перед мостом. Рихтер выпрямился, вытирая мокрое лицо:

– Готово. Теперь должно выдержать.

Я посветил фонарем на его работу. Узел креплений выглядел непривычно, но надежно. Несколько дополнительных скоб и тросов, установленных под необычным углом, полностью фиксировали механизм.

– Что это за конструкция? – спросил я, перекрикивая шум дождя.

– Модификация крепления по типу корабельного, – Рихтер начал собирать инструменты. – Видел такое в Германии на верфях. При качке держит лучше обычного.

Первые вагоны уже вступили на мост. Металлическая конструкция отзывалась низким гулом на каждый удар колес. Но станок стоял неподвижно, несмотря на усиливающуюся тряску.

Мост мы проехали благополучно. Я убедился, что крепления Рихтера держат надежно и вернулся к себе. Напился чаю и лег спать. Быстро уснул под стук колес.

Утром проснулся засветло. Быстро оделся и вышел из купе. Мы остановились на полустанке. Я вышел из вагона.

Туман висел плотной завесой, скрывая очертания путей и приглушая звуки. Влажный воздух пропитал одежду насквозь, делая ее тяжелой и неприятной.

Морозного холода еще не было, но пронизывающий ветер давал понять, что зима не за горами. Рабочие, кутаясь в промокшие шинели, медленно выбирались из вагонов, растирая закоченевшие руки.

Рихтер первым заметил неладное. У парового котла, установленного в передней части платформы, тонкой струйкой выбивался пар. Подойдя ближе, он провел рукой вдоль стенки. Металл был влажным и горячим.

– Трещина, – пробормотал он, нахмурившись.

Кудряшов подошел следом и прислушался к ровному шипению.

– Это может стать проблемой?

– Если пустим пар под полным давлением, да, – ответил Рихтер. – Может прорвать обшивку.

– Что делать? – спросил я, внимательно осматривая повреждение.

Островский, который до этого молчаливо наблюдал за нами, шагнул вперед. В руках он держал инструменты.

– Есть способ временно загерметизировать, – сказал он. – Надо быстро обработать стык и наложить временную заплату.

– Сможем это сделать в пути? – спросил я, кивая в сторону паровоза.

– Если снизим скорость, не разгоняя давление до предела, то да, – ответил Рихтер. – Но работать придется прямо на ходу.

Я огляделся. Рабочие хмуро переминались с ноги на ногу, недовольно переговариваясь. Длинное путешествие, холод, постоянные остановки, все это сказывалось на настроении людей.

– Долго? – бросил кто-то из буровиков, ссутулившись от ветра.

– Либо чиним, либо стоим тут до полудня, – отрезал Рихтер. – Решайте сами.

Ответом было недовольное ворчание, но все понимали, что выбор у нас невелик.

Ну как, решайте. Я руководитель экспедиции, на мне вся ответственность. Поэтому я кивнул ученому:

– Действуйте.

Островский уже расстелил перед собой инструменты, нагревая припой. Ветер трепал его плащ, но он двигался уверенно и сосредоточенно.

Мы с Кудряшовым помогали ему, подавая приборы. Работа была грязной и сложной. Горячий металл шипел под каплями влаги, руки замерзали, но отступать было нельзя.

Через сорок минут Рихтер вытер пот со лба и кивнул:

– Держаться будет. Не идеально, но дотянем.

Я посмотрел на растрескавшуюся обшивку, на которой теперь красовалась прочная заплата, и облегченно выдохнул.

– Продолжаем путь, но медленно, – сказал я.

Паровоз дал гудок, и состав, скрипя сцепками, начал движение. Вагон снова качнулся, но теперь уже не так резко. Рабочие разбрелись по местам, устало потирая ладони.

Я встретился взглядом с Островским. Он коротко кивнул, убирая инструменты.

– Нам повезло, что трещина была небольшой, – заметил он.

– Повезло, – согласился я. – Но лучше бы нам больше так не везло.

Дождь не прекращался, когда наш состав медленно вползал на станцию Муром. Сквозь залитые водой окна можно было разглядеть маневровые пути, переполненные товарными вагонами. Влажный пар клубился вокруг колес, а на платформе сновали фигуры железнодорожников в промокших бушлатах.

Рихтер, нахмурившись, наблюдал за тем, как наш локомотив осторожно маневрирует на мокрых рельсах. Мы вышли на платформу, и тут же на нас обрушился ледяной ветер. Далеко впереди виднелось здание депо, где рабочие латали какие-то старые составы.

– Местные знают что-то, чего не знаем мы, – тихо сказал Островский, указывая на группу железнодорожников, которые переговаривались у вагонов.

Подойдя ближе, я услышал, как один из них, пожилой дежурный по станции, вздохнув, сказал:

– Долго вам тут стоять? Погода портится, с запада надвигается буря.

Я прищурился.

– Насколько серьезная эта буря?

– Дожди еще пару дней будут, но потом ветер сменится, температура резко упадет. Ветры такие, что даже лошадей с ног сбивают, – железнодорожник кивнул в сторону серого неба. – Если у вас есть дела дальше, лучше уходите сейчас.

Рихтер переглянулся со мной.

– Нам надо пополнить запасы воды и угля, – заметил он. – Без этого дальше не уйдем.

Я кивнул. Вскоре рабочие уже загружали в тендер дополнительные запасы угля, а водозаправочный кран наполнял котлы. Железнодорожники помогли нам укрепить заплатку на котле, установленную Островским.

Я задумался. Остановиться здесь означало задержку, но продолжать путь в ухудшающихся условиях тоже риск, причем немалый.

– Двигаемся дальше, – сказал я, принимая решение. – Циклон нас не остановит.

Рихтер вздохнул, но не спорил. Через полчаса, когда паровоз снова дал гудок, мы тронулись в путь. Дождь перешел в ледяную морось, а ветер усилился. Наступала ночь, а навстречу нам шла лютая буря.

Глава 2
Испытание бурей

Паровоз дал протяжный гудок, эхом разнесшийся над ночным Муромом. Колеса медленно завертелись, увозя состав прочь от тускло освещенной станции. В темноте промелькнули последние стрелки, приземистые пакгаузы, одинокая водонапорная башня.

Я стоял в тамбуре, глядя как тают вдали станционные огни. Ветер усиливался с каждой минутой, забрасывая в лицо ледяную крупу. Впереди едва различались платформы с оборудованием, укрытым промасленным брезентом.

В вагон вошел Рихтер, стряхивая с плаща капли воды:

– Температура падает, Леонид Иванович. Скоро начнется обледенение.

Словно в подтверждение его слов, ветер швырнул в окна новый заряд колючей снежной крупы. На стеклах начала появляться тонкая изморозь.

Надо же, сейчас осень, но уже идет снег.

Я взглянул на часы. Половина одиннадцатого. До Арзамаса больше ста верст по одноколейке. В такую погоду путь может занять всю ночь.

Состав начал заметно замедляться. Колеса с трудом цеплялись за обледеневшие рельсы. Из паровоза доносились тревожные гудки. Машинист предупреждал о сложной обстановке.

В тамбур заглянул озябший Кудряшов:

– В лаборатории приборы не выдерживают тряски. Пришлось все дополнительно крепить.

– Как там ваши ареометры? – спросил я.

– Островский укутал их, как младенцев. Но от этой болтанки толку мало.

Снаружи раздался протяжный гудок. Навстречу шел товарный состав, его фонари прорезали снежную круговерть. Машинист отчаянно сигналил.

– Впереди сложный участок! – донесся крик сквозь вой ветра. – Путь обледенел!

Наш паровоз сбавил ход почти до пешего шага. Теперь состав буквально ползал по рельсам. Вагоны раскачивало порывами штормового ветра.

В купе вернулся Рихтер:

– На платформах все покрывается льдом. Брезент смерзается, крепления теряют эластичность.

– Как там заплатка на котле?

– Пока держится. Но я отправил людей подстраховать все узлы. В такой мороз металл становится хрупким.

За окном мелькнул огонек путевой будки. Обходчик размахивал фонарем, подавая тревожные сигналы. В его свете стало видно, как рельсы покрываются ледяной коркой.

Лапин высунулся из соседнего купе:

– Ребята замерзают в теплушках. Печки едва справляются.

– Пусть держатся, – ответил я. – До рассвета нельзя останавливаться.

Новый порыв ветра с такой силой ударил в борт вагона, что тот заметно накренился. С платформ донесся тревожный скрип металла. Мороз делал свое дело.

Я взглянул на термометр за окном. Столбик опустился до минус пятнадцати. А ведь еще вечером было около нуля. Такого резкого похолодания никто не ожидал.

Состав продолжал медленно ползти вперед. Каждый метр пути давался с трудом.

Впереди расстилалась черная пустота ночи, прорезаемая белыми зарядами снега. Нас ждали долгие часы борьбы со стихией.

Ночь прошла в непрерывной борьбе со стихией. Каждый километр давался с огромным трудом.

Состав то останавливался из-за обледенения путей, то едва полз против штормового ветра. Никто в ту ночь не сомкнул глаз. Механики постоянно проверяли оборудование, кочегары без устали работали лопатами, поддерживая давление в паровозном котле.

Рассвет наступил внезапно. Серая мгла на востоке начала светлеть, открывая унылый заснеженный пейзаж.

Ветер немного стих, но мороз усилился. Термометр показывал минус восемнадцать.

Я стоял у окна, рассматривая заиндевевшие платформы, когда в купе ворвался запыхавшийся помощник Рихтера:

– Леонид Иванович! Беда! На третьей платформе силовой кабель лопнул!

Через минуту мы уже спешили вдоль состава. Ноги скользили по обледеневшим мосткам. Рихтер, несмотря на возраст, двигался впереди всех, прижимая к груди ящик с инструментами.

Картина на платформе оказалась удручающей. Силовой кабель, питающий систему обогрева бурового оборудования, лопнул от мороза. Его концы, покрытые ледяной коркой, свисали над путями.

– Без питания все замерзнет намертво, – пробормотал Рихтер, ощупывая разрыв. – Надо срочно восстанавливать.

Закипела работа. Монтажники, закутанные в тулупы, пытались зачистить концы кабеля. Ветер швырял в лица колючий снег, железо обжигало даже сквозь рукавицы.

– Осторожнее! – крикнул Рихтер, когда один из рабочих поскользнулся. – При такой температуре изоляция хрупкая как стекло!

Из теплушки подтянулись еще люди. Кто-то притащил паяльную лампу, но ветер задувал пламя. Пришлось соорудить временное укрытие из брезента.

– Давай сюда соединительную муфту! – командовал Рихтер. – Нет, не эту, бакелитовую! При таком морозе только она выдержит!

Работа шла медленно. От холода немели пальцы, инструменты выскальзывали из рук. Среди рабочих росло недовольство:

– Так всю дорогу придется чинить! – ворчал пожилой монтажник. – До места не дотянем…

– Меньше разговоров! – оборвал его Лапин. – Давай паяльную лампу ближе!

Рихтер работал как одержимый. Его руки, покрасневшие от мороза, точными движениями соединяли провода. Он то и дело протирал запотевшие очки, не прерывая работы.

– Подавайте напряжение! – скомандовал он через полчаса. – Медленно, по чуть-чуть…

Все затаили дыхание. Муфта загудела, нагреваясь. По кабелю пошел ток.

– Держит! – выдохнул Рихтер, вытирая заиндевевший лоб. – Теперь нужно дополнительную изоляцию.

Недовольное ворчание рабочих становилось все громче:

– А говорили – до зимы успеем… Теперь вот железки морозим…

– Кто там умничает? – громыхнул голос Лапина. – А ну за работу!

Я видел, как растет напряжение в бригаде. Холод, усталость, постоянные поломки, все это действовало на людей угнетающе. Надо что-то предпринимать.

– После ремонта всем по сто граммов! – объявил я. – И дополнительный паек!

Настроение немного улучшилось, работа пошла живее. Через час мы восстановили и надежно изолировали кабель. Система обогрева заработала, спасая оборудование от промерзания.

– Должно выдержать, – устало произнес Рихтер, складывая инструменты. – Но надо проверять каждый час. При такой температуре возможны новые разрывы.

Состав снова тронулся в путь. Впереди виднелись заснеженные дали. До Арзамаса оставалось еще около семидесяти верст трудного пути.

После ремонта кабеля я вернулся в вагон, наскоро перекусил холодной тушенкой с хлебом и просмотрел маршрутные карты. До Арзамаса путь шел через лесистую местность, что в такую погоду не предвещало ничего хорошего.

Внезапно паровоз дал тревожный гудок. Состав начал резко тормозить, вагоны дернулись, заскрипели тормозные колодки. Выглянув в окно, я увидел, как машинист отчаянно машет фонарем.

На путях, метрах в двухстах впереди, лежали поваленные ветром сосны. Ледяная корка на стволах поблескивала в лучах восходящего солнца.

– Вот тебе и приехали, – мрачно произнес появившийся в купе Лапин. – Три дерева как минимум. И все поперек путей.

Рихтер уже оценивал ситуацию:

– Придется пилить. Вручную.

Из теплушек начали выбираться озябшие рабочие. Ветер пронизывал насквозь, мороз обжигал лица.

– Бригада лесорубов, ко мне! – зычно крикнул Лапин. – Остальным готовить веревки и багры!

Комсомолец Петя Зайцев, молодой монтажник из Коломны, первым взялся за пилу:

– Давайте, товарищи! Нечего стоять, замерзнем!

Его энтузиазм немного взбодрил остальных. Работа закипела. Двуручные пилы вгрызались в промерзшую древесину, топоры стучали, обрубая ветки.

Неожиданно из вагона-кухни появился встревоженный повар:

– Товарищ Краснов! Беда с продовольствием, хлеб на исходе. Из-за всех этих задержек запас кончается раньше расчетного.

Я нахмурился. Продовольственный вопрос мог серьезно осложнить ситуацию.

Среди рабочих поднялся ропот. Особенно недовольны были пожилые:

– Сначала морозим, теперь голодом морить будут…

Но тут вперед выступил Николай Смирнов, молодой секретарь партячейки:

– Товарищи! Мы делаем важное государственное дело! Нельзя раскисать из-за временных трудностей!

Его поддержали комсомольцы. Молодежь работала с удвоенной энергией, подбадривая остальных.

– Бригада Зайцева, навались! – командовал Лапин. – Корпачев, подруби справа! Осторожнее с комлем, не дайте ему скатиться под откос!

Рихтер организовал систему блоков для оттаскивания распиленных стволов:

– Крепите трос выше! И синхронно, раз, два, взяли!

Работа шла уже третий час. Люди выбивались из сил. Я распорядился выдать дополнительный паек:

– По банке тушенки на бригаду! И чай с сахаром!

– Хлеба бы, товарищ Краснов, – робко попросил кто-то из рабочих.

– Хлеб придется поберечь, – твердо ответил я. – Неизвестно, сколько еще задержек впереди.

Смирнов тут же выступил с инициативой:

– Предлагаю партийцам и комсомольцам отказаться от своей доли хлеба в пользу рабочих бригад!

Это предложение немного разрядило обстановку. Работа продолжилась с новой силой.

К полудню мы расчистили наконец путь. Паровоз дал протяжный гудок. Можно двигаться дальше. Измученные, но довольные люди возвращались в теплушки.

– До Арзамаса без остановок, – распорядился я. – Там пополним запасы продовольствия.

Состав медленно тронулся. Впереди снова замелькали заснеженные просторы. Но теперь у меня появилась новая забота. Как сохранить боевой дух экспедиции до конца пути.

Я отозвал повара и заведующего снабжением в сторону:

– Докладывайте подробно, почему возникли проблемы с провиантом?

Заведующий снабжением развернул ведомость:

– Основной запас продовольствия идет отдельным составом, Леонид Иванович. С нами только недельный НЗ, чтобы не перегружать платформы с оборудованием. По плану мы должны были соединиться с продовольственным составом в Арзамасе еще вчера вечером.

– А что с тем составом?

– Последняя телеграмма из Мурома. Они застряли из-за метели где-то под Навашино. Пути замело, расчищают…

Я сверился с картой. Продовольственный состав отстал почти на сутки. Теперь понятно, почему возникли сложности. Мы везли с собой только минимальный запас, рассчитывая на встречу с основным транспортом. Погода спутала все планы.

– Сколько еще продержимся на том, что есть?

Повар почесал затылок:

– День-полтора, если урезать пайки. С хлебом хуже всего. Его много не возьмешь, черствеет. А люди после такой работы на одной тушенке долго не протянут.

Ситуация становилась серьезной. Задержка продовольственного состава могла сорвать все сроки экспедиции.

После разговора с поваром и ответственным за снабжение я отправил срочные телеграммы в Муром и Арзамас, пытаясь выяснить точное местонахождение продовольственного состава. Буря немного стихла, но мороз держался крепкий, около двадцати градусов ниже нуля.

Я как раз просматривал ответные телеграммы в купе, когда снаружи раздался оглушительный хлопок, за которым последовал протяжный свист. Вагон наполнился белесым паром.

– Авария! Котел прорвало! – донесся крик из соседнего вагона-лаборатории.

Выскочив в коридор, я увидел, как из лаборатории валит густой пар. Островский метался между столами, пытаясь спасти приборы:

– Быстрее! Помогите вынести ареометры! И термометры Бекмана!

Рихтер уже был там:

– Заплатка все-таки не выдержала! Давление слишком высокое!

Вагон-лабораторию заполнял горячий пар, оседая каплями на ценном оборудовании. Кудряшов и двое лаборантов спешно упаковывали хрупкие измерительные приборы.

– Осторожнее с хроматографом! – командовал Островский. – Он один такой на всю экспедицию!

Состав пришлось остановить. На платформе с котлом разворачивалась драматическая картина. Из пробоины хлестал пар, металл угрожающе гудел.

– Всем в стороны! – крикнул Рихтер. – Может разорвать в любой момент!

Старый инженер, несмотря на опасность, уже осматривал поврежденный узел:

– Металл устал от перепадов температуры. Заплатка держалась на честном слове…

– Что делать будем? – спросил я. – Без отопления все оборудование замерзнет.

Островский неожиданно оторвался от спасения приборов:

– Александр Карлович! А если использовать тот состав, который я разработал для герметизации буровых труб?

Рихтер задумался:

– Состав на основе эпоксидной смолы? При таком морозе он может не схватиться.

– У меня есть экспериментальный катализатор! – Островский уже рылся в своих запасах. – С ним смола застывает даже при минус тридцати!

Началась лихорадочная работа. Пока механики снижали давление в котле, Островский готовил свою смесь. Рихтер руководил ремонтом, его указания были точны и лаконичны:

– Тщательнее зачищайте металл! Наносите состав ровным слоем! И держите температуру вокруг места ремонта!

Для поддержания нужной температуры пришлось соорудить временное укрытие с паяльными лампами. Работали в две смены. Пока одни грелись в теплушке, другие колдовали над котлом.

Через три часа мы закончили ремонт. Рихтер лично проверял каждый сантиметр нового соединения:

– Давайте пробное давление. Медленно, четверть от рабочего…

Все затаили дыхание. Котел начал гудеть, набирая давление. Новая заплатка, отливающая зеленоватым цветом, держалась.

– Похоже, сработало, – выдохнул Островский. – Теперь нужно выждать час, пока состав наберет полную прочность.

Этот час показался вечностью. Наконец Рихтер дал добро на возобновление движения. Котел работал нормально, но я видел, как напряженно вглядывается старый инженер в показания манометров.

После успешного ремонта котла экспедиция продолжила путь. День клонился к вечеру. Я сидел в купе, просматривая последние телеграммы о продовольственном составе, когда в дверь постучал Рихтер:

– Леонид Иванович, котел работает стабильно. Состав Островского держится отлично.

– Сколько до Арзамаса?

– Часа три пути, если погода не ухудшится.

Но удача снова отвернулась от нас. Ветер, ненадолго стихший, задул с новой силой. Видимость упала почти до нуля. Снежная круговерть залепила окна вагонов.

Внезапно паровоз дал серию тревожных гудков. Состав начал заметно ускоряться. Я выглянул в окно. Мы шли под уклон, впереди начинался крутой спуск к Арзамасу.

В купе влетел встревоженный помощник машиниста:

– Беда! Тормозные колодки обледенели! Состав не держит!

Рихтер мгновенно оценил ситуацию:

– При такой скорости на повороте может снести… Особенно платформы с оборудованием!

Скорость продолжала расти. Вагоны раскачивало все сильнее. С платформ доносился тревожный скрип металла. Крепления буровых станков испытывали чудовищные нагрузки.

Машинист, пожилой железнодорожник с тридцатилетним стажем, делал все возможное. Он умело маневрировал, пытаясь сбросить скорость на прямых участках.

– Песок! Сыпьте больше песка! – кричал он помощнику.

Но песок, который обычно помогает улучшить сцепление колес с рельсами, сейчас почти не действовал. Его сразу сдувало штормовым ветром.