Текст книги "Черное золото (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Глава 9
Высокосернистый сюрприз

К восьми утра в штабной палатке снова собралось техническое руководство. От раскаленной буржуйки шло живительное тепло, но усталые лица людей оставались напряженными. Ночное происшествие показало, что времени на раскачку больше нет.

Рихтер, с забинтованными обмороженными пальцами, развернул на столе новые чертежи:

– Нужна полная реконструкция системы обогрева. Вот здесь и здесь, – он водил карандашом по схеме, – установим дополнительные паровые котлы. Самое важное теперь это создать замкнутый контур с постоянной циркуляцией горячего теплоносителя.

– На это уйдет много топлива, – заметил Лапин, рассматривая расчеты.

– Зато не придется каждый раз отогревать замерзшие трубы, – возразил инженер. – И еще… – он достал еще один чертеж. – Я тут придумал новую конструкцию тепловой рубашки. Двойные стенки с воздушной прослойкой, как в термосе.

Островский поднял голову от записей:

– А что с буровым раствором? При такой температуре обычный состав не работает.

– Есть идея, – Рихтер протянул ему исписанный лист. – Можно добавить в раствор хлористый кальций. Это снизит температуру замерзания.

– И заодно решит проблему с коррозией труб, – кивнул химик. – Только нужно срочно заказывать реагенты.

Я посмотрел на карту снабжения:

– Глушков, организуйте доставку из Бугульмы. И заодно проверьте запасы угля, с новыми котлами расход увеличится вдвое.

Кудряшов разложил метеосводки:

– По прогнозам, через неделю ударят настоящие морозы. Можем получить до минус тридцати.

– К этому времени должны успеть модернизировать систему, – Рихтер вернулся к чертежам. – Вот график работ. Надо организовать круглосуточные бригады.

В этот момент в палатку вошел Лапин:

– На буровой закончили замену поврежденной секции. Можно запускать насосы.

– Погодите, – остановил его Рихтер. – Сначала нужно опрессовать всю систему. При такой температуре могут быть скрытые трещины.

Я обвел взглядом усталые, но решительные лица соратников. За эту ночь мы многому научились. Теперь предстояло использовать этот опыт.

– Действуем так, – подвел я итог. – Александр Карлович, руководите модернизацией. Лапин, организуйте бригады. Островский, займитесь новым составом раствора. Глушков, обеспечьте поставки материалов. На все про все – неделя.

– Успеем, – кивнул Рихтер, бережно сворачивая чертежи. – Лишь бы больше не допустить повторения этой ночи.

Снаружи донесся протяжный гудок. Буровая готовилась возобновить работу.

За пологом палатки в морозном воздухе плыл пар от паровых котлов. Где-то на востоке, за свинцовыми тучами, занимался новый рассвет.

Три дня круглосуточной работы полностью преобразили промысел. Паровые котлы, укрытые добротными деревянными коробами, исправно гнали горячий теплоноситель по замкнутому контуру труб.

Двойные тепловые рубашки, придуманные Рихтером, надежно защищали оборудование от промерзания. Даже буровой раствор с добавкой хлористого кальция больше не грозил ледяными пробками.

Термометр показывал минус восемь. Не самая страшная температура после недавних испытаний. Но расслабляться нельзя. Кудряшов предупреждал о приближении нового холодного фронта.

Я как раз просматривал сводки метеостанции, когда в дверь штабной палатки торопливо постучали.

– Леонид Иванович! – голос Островского звучал непривычно встревоженно. – Срочно зайдите в лабораторию!

В его походной лаборатории, размещенной в большой армейской палатке, царил привычный химический беспорядок. Колбы, пробирки, склянки с реактивами занимали все свободное пространство. Две керосиновые лампы с увеличительными стеклами освещали рабочий стол.

– Смотрите! – Островский протянул мне пробирку с темной жидкостью. – Полный анализ вчерашних проб.

Тонкие пальцы химика, обычно такие уверенные, заметно подрагивали. На столе лежали исписанные убористым почерком листы с колонками цифр.

– Содержание серы превышает все мыслимые пределы, – он торопливо перебирал бумаги. – А концентрация сероводорода… Такого я еще не видел!

Я внимательно просмотрел результаты анализов. Действительно, цифры впечатляли. Даже бакинская нефть не отличалась такой агрессивностью.

– Это еще не все, – Островский поднес к лампе другую пробирку. – Обратите внимание на цвет. При взаимодействии с воздухом образуются соединения.

В этот момент снаружи донесся резкий металлический звон. На буровой меняли очередную колонну труб. Тревожный звук заставил нас переглянуться. Теперь каждая операция на скважине могла обернуться серьезной опасностью.

Нужно срочно принимать меры. В памяти всплыли сведения из будущего о системе защиты от сероводорода. Но как адаптировать эти технологии к возможностям 1930 года?

После разговора с Островским я отправил срочные записки всем руководителям служб. Потом достал старые отчеты по бакинским промыслам. Нужно подготовить обоснование для будущих предложений.

Через час штабная палатка наполнилась людьми. Рихтер привычно устроился у чертежного стола, Лапин примостился на походном табурете, Зорина заняла место у окна. Островский, все еще взволнованный своим открытием, раскладывал на столе пробирки с образцами.

– Ситуация серьезнее, чем мы думали, – начал я, кивнув химику. – Гавриил Лукич, покажите результаты анализов.

Островский вывел на доске длинный ряд цифр:

– Содержание серы превышает пять процентов. Концентрация сероводорода… – он подчеркнул особенно впечатляющие значения.

– При таких показателях обычные методы защиты не сработают, – Рихтер снял запотевшие очки. – Обычная сталь не выдержит.

– А что с воздействием на людей? – подала голос Зорина.

– Смертельно опасно, – Островский покачал головой. – Даже кратковременный контакт может привести к тяжелым последствиям.

Я дождался, пока все осознают серьезность положения.

– У меня есть предложение, – как бы между прочим произнес я. – В Баку, на старых промыслах, использовали известковое молоко для улавливания сероводорода.

– Известковое молоко? – Рихтер заинтересованно подался вперед.

– Да, простая, но эффективная система. Пропускаем газы через раствор гашеной извести.

Рихтер выхватил карандаш и начал чертить схему:

– Вот здесь можно поставить абсорбционную колонну… Трубы проложим с уклоном…

– И еще одно, – я достал образец потемневшей медной пластинки. – Обратите внимание, как сероводород взаимодействует с металлом. Что если использовать это для раннего обнаружения утечек?

Островский схватил пластинку:

– Гениально! Простейший индикатор… Можно расставить такие датчики по всей площадке!

– А для защиты людей, – я повернулся к Зориной, – можно модифицировать обычные противогазы. Но в фильтры можно добавить определенные химические компоненты.

Мария Сергеевна быстро записывала:

– Какие именно компоненты вы предлагаете?

Я назвал несколько доступных веществ, якобы вычитанных в старых технических журналах. На самом деле это были компоненты современных фильтров, но их вполне можно было произвести и в 1930 году.

Совещание затянулось до вечера. Рихтер набросал эскизы улавливающей установки, Островский составил список необходимых реактивов, Зорина разработала новую инструкцию по безопасности.

– Сколько времени потребуется на реализацию? – спросил я под конец.

– Дня три на монтаж основной системы, – прикинул Рихтер. – Еще два дня на испытания.

– Действуйте, – я свернул чертежи. – И помните, что это только начало борьбы с сероводородом.

Когда все разошлись, я еще раз просмотрел намеченный план. Если все сработает, мы сможем обезопасить промысел. И заодно получить весомые доказательства для Орджоникидзе. Победа над сероводородом станет серьезным аргументом в пользу проекта.

После совещания я отправил Глушкова в Бугульму. Требовалось срочно закупить известь, медные пластины и химические реактивы. Сам обошел промысел, намечая места для установки улавливающих колонн. Рихтер уже вел разметку площадки, расставляя колышки с привязанными веревками.

К вечеру пришла телеграмма от Орджоникидзе. Серго требовал конкретных доказательств промышленного значения месторождения. Нам бы пока разобраться с сероводородом, потом можно начать собирать

Утром следующего дня я направился к лаборатории Островского. Еще издали услышал звон стекла и приглушенные восклицания. Химик был полностью погружен в эксперименты.

В просторной палатке, наполненной запахами реактивов, царил творческий беспорядок. Островский, в прожженном халате и защитных очках, колдовал над самодельной установкой. Стеклянные трубки, соединенные резиновыми шлангами, переливались разноцветными жидкостями. Повсюду листы бумаги с узорами.

– А, Леонид Иванович! – воскликнул он, заметив меня. – Посмотрите, что получается с катализаторами.

Он протянул пробирку с темной нефтью:

– Обычный образец. А теперь… – его тонкие пальцы ловко добавили какой-то раствор. Жидкость начала светлеть. – Видите? Содержание серы снижается. Но процесс идет слишком медленно.

Я внимательно рассматривал установку. Десятки стеклянных трубок, колбы с растворами, самодельные фильтры из войлока. Все очень примитивно по сравнению с будущими технологиями. Но принцип тот же.

– Гавриил Лукич, – как бы между прочим заметил я. – А что если попробовать двухступенчатую очистку? Сначала щелочной раствор, потом окислитель.

Островский замер с пробиркой в руке:

– Двухступенчатую? – его глаза загорелись. – Постойте… А ведь это мысль! Надо правильно подобрать концентрации…

Он бросился к столу, принялся быстро писать формулы:

– Вот здесь гидроксид… А на второй ступени… – бормотал он, исписывая лист за листом.

– И еще, – добавил я. – В Баку я видел интересную конструкцию. Если пропускать нефть тонкой пленкой, увеличивается площадь контакта с реагентом.

– Тонкой пленкой! – Островский схватился за голову. – Как же я сам не додумался! Это же увеличит скорость реакции в разы!

Он заметался по лаборатории, доставая стеклянные пластины:

– Вот, смотрите! – он начал собирать новую установку. – Пустим нефть между пластинами… Здесь подача реагента…

Через час импровизированная установка была готова. Островский, затаив дыхание, влил первую порцию нефти. Темная жидкость медленно стекала по стеклянным пластинам, взаимодействуя с реагентом.

– Потрясающе! – воскликнул химик, разглядывая пробу очищенной нефти. – Содержание серы снизилось втрое! И всего за несколько минут!

Я с удовлетворением наблюдал за его восторгом. Простое решение из будущего, адаптированное под возможности 1930 года, прекрасно сработало.

– Нужно срочно делать установку большего размера, – Островский уже набрасывал схему. – Закажем стеклянные пластины на заводе… Или лучше использовать эмалированный металл…

В этот момент в лабораторию заглянул Рихтер:

– Как успехи? – но, увидев горящие глаза Островского, понял все без слов. – Пойду готовить чертежи для большой установки.

Я оставил их обсуждать технические детали. Еще один шаг сделан. Теперь у нас появился способ не только улавливать сероводород, но и очищать от него нефть.

Выйдя из лаборатории, я глубоко вдохнул морозный воздух. От буровой доносился привычный гул механизмов.

Где-то стучали молотки. Монтажники собирали первую улавливающую колонну. Промысел постепенно преображался, готовясь к серьезной битве с сероводородом.

К вечеру Островский закончил подготовку образцов. Десять запаянных стеклянных ампул с нефтью, тщательно упакованных в деревянные ящики с ватной прослойкой. Отдельный контейнер с пробами очищенной нефти, главное доказательство работоспособности нашего метода.

– Только бы не замерзли в пути, – химик в который раз проверял упаковку. – При кристаллизации могут разорвать ампулы.

Я рассматривал карту. До Москвы четверо суток пути. Через Бугульму, потом по железной дороге. Но каждая пересадка, каждая перегрузка увеличивала риск повреждения хрупких образцов.

– Нужен надежный курьер, – Глушков задумчиво почесал подбородок. – Кого-то из местных не пошлешь, груз слишком ценный.

В этот момент в штабную палатку вошел Лапин:

– Может, отправить Валиулина? Он раньше работал на железной дороге, знает все станции. И человек надежный.

– А кто заменит его на буровой? – возразил я.

– Справимся, – Лапин махнул рукой. – Сейчас ведь самое важное это доставить образцы.

Вызвали Валиулина. Невысокий, крепко сбитый татарин внимательно выслушал инструкции.

– Ящики держать в тепле, – Островский подробно объяснял правила перевозки. – На станциях проверять температуру. Если начнут замерзать, отогревать только постепенно.

– Понял, – кивнул Валиулин. – У меня брат в Арзамасе дежурным на станции. Организует теплое место в багажном вагоне.

– А в Москве встретит человек Ипатьева, – добавил я, протягивая запечатанный конверт. – Вот адрес и пароль.

Снарядили его в дорогу. Теплый полушубок, валенки, запас продуктов. В карман сунули мандат за подписью районного начальства. Отдельно выделили деньги на билеты и непредвиденные расходы.

– Если что случится телеграфируйте, – напутствовал Глушков. – На каждой крупной станции докладывать о состоянии груза.

Валиулин аккуратно уложил ящики в сани. Возница, пожилой татарин, укутал их сеном и брезентом.

– Сак бул, энем! (Будь осторожен, братец!) – крикнул вслед Ахметзян.

Глядя, как сани скрываются в морозных сумерках, я мысленно прикидывал сроки. Если все пойдет по плану, через неделю образцы будут у Ипатьева. А там и до доклада Орджоникидзе недалеко.

– Думаете, довезет? – тихо спросил Островский.

– Должен, – я похлопал химика по плечу. – Валиулин у нас человек опытный.

От промысла донесся протяжный гудок. Менялась смена на буровой. Работа продолжалась. А нам оставалось только ждать известий от курьера.

Впрочем, без дела мы не сидели. После случая с отравлением бурильщиков легким сероводородом пришлось срочно пересматривать всю систему безопасности. Я в очередной раз собрал всех руководителей служб в штабной палатке.

– Надо правильно организовать эвакуацию, – начал я, развернув план промысла. – Смотрите, при выбросе газа нужно учитывать направление ветра.

Рихтер начертил схему:

– Предлагаю поставить три больших флюгера. На буровой, возле склада и у жилых палаток. По ним дежурные смогут определять, куда пойдет газовое облако.

– И установить сирены разной тональности, – добавил Лапин. – Один сигнал – надеть противогазы, два – срочная эвакуация.

Зорина развернула записи:

– Нужно оборудовать убежища на случай сильного выброса. Вот здесь и здесь, – она отметила точки на карте. – С запасом кислородных подушек и медикаментов.

– А что с системой определения утечек? – спросил я у Островского.

– Медные пластины уже развешены по всей площадке, – химик показал схему расположения датчиков. – При контакте с сероводородом темнеют за несколько минут. Дежурные проверяют их каждый час.

Я достал чертеж установки предварительной дегазации нефти:

– Нужно начинать очистку сразу после подъема на поверхность. Тогда и концентрация газа в воздухе будет меньше.

Рихтер задумчиво поглаживал бородку:

– Можно сделать закрытую систему сбора. От устья скважины сразу в герметичные емкости, а оттуда на очистку.

Работа закипела. Плотники сколачивали навесы для убежищ, монтажники тянули провода к сиренам, химики устанавливали индикаторные пластины. Зорина проводила учения по эвакуации, засекая время добегания до укрытий.

К вечеру система начала обретать законченный вид. Высокие мачты с флюгерами поблескивали на закатном солнце. Возле каждого поста дежурного появились комплекты противогазов и схемы действий при тревоге.

– Теперь надо приучить людей к дисциплине, – заметил Глушков, проверяя посты. – Чтобы не расслаблялись, даже если долго не будет выбросов.

Я обошел промысел, проверяя готовность всех систем. Установка дегазации нефти уже работала, очищенная жидкость поступала в герметичные резервуары. Индикаторные пластины поблескивали первозданной медью, значит, воздух чист.

Оставалось надеяться, что принятых мер хватит для защиты людей. В будущем я видел куда более совершенные системы безопасности. Но пока приходилось обходиться доступными средствами, компенсируя техническую простоту тщательной организацией.

На буровой снова гудели насосы. Работа продолжалась.

Теперь рабочие чувствовали себя увереннее, зная, что в случае опасности смогут быстро укрыться. А значит, можно было двигаться дальше, к главной цели, к большой нефти.

Глава 10
Логистика

На следующее утро я отправился проверить, как идет оборудование полевого госпиталя. Большую армейскую палатку разделили пологами на несколько отсеков. В первом разместили приемный покой, во втором – процедурную, в третьем – палату.

Госпиталь начали создавать еще до случая с отравлением. Я выделил часть средств из фонда обустройства промысла. Большую армейскую палатку, привезенную из Бугульмы, печи-буржуйки, кровати и постельные принадлежности.

Плотники соорудили прочный деревянный настил, приподнятый над промерзшей землей. Стены утеплили двойным слоем брезента с соломенной прокладкой между ними.

Два дня артель плотников во главе с Кузьминым сколачивала внутренние перегородки, устанавливала полки и шкафы. Лапин организовал доставку медицинского оборудования со складов в Бугульме. Глушков отрядил двух конных для постоянной связи с районной больницей.

Палатку разделили на несколько отсеков. В первом приемный покой с дежурным фельдшером. Во втором процедурная с металлическими инструментальными столиками. В третьем палата на шесть коек. Отдельно оборудовали небольшую аптеку, где Зорина хранила медикаменты под замком.

Когда все было готово, я зашел посмотреть, как получилось. Сама Зорина руководила обустройством, раздавая короткие команды помощницам:

– Здесь поставьте стол для инструментов. Кислородные баллоны ближе к койкам. И проследите, чтобы печка не дымила!

– Мария Сергеевна, можно вас на минуту? – окликнул я.

Она обернулась, и в глазах мелькнуло плохо скрытое раздражение:

– Что еще? У меня и без ваших советов дел хватает.

– Я насчет нейтрализующих растворов…

– Неужели и в медицине разбираетесь? – в ее голосе прозвучал неприкрытый сарказм.

– В Баку видел интересный способ, – спокойно продолжил я. – Раствор тиосульфата натрия с добавлением…

Она хотела что-то возразить, но замерла, вслушиваясь в перечисление компонентов:

– Постойте… Это же может сработать. Но откуда вы знаете?

– Старые записи земских врачей, – улыбнулся я. – У них большой опыт лечения отравлений сероводородом.

Зорина быстро записывала состав в блокнот, хмурясь все меньше:

– А пропорции? И как часто применять?

Следующий час мы провели, обсуждая детали лечения. Ее профессиональный интерес явно перевешивал первоначальное недоверие.

К вечеру в госпитале появились первые пациенты, те самые бурильщики с легким отравлением. Зорина лично готовила растворы, проверяя каждую дозу.

Я зашел проведать больных на следующий день. Молодой Ходыкин уже сидел на койке, с аппетитом уплетая кашу. Пожилой Сулов еще покашливал, но цвет лица стал заметно лучше.

– Ваш рецепт творит чудеса, – тихо сказала Зорина, встретив меня у входа. В ее глазах появился новый, заинтересованный блеск. – Осложнений нет, дыхание восстанавливается быстрее обычного.

– Это ваша заслуга, – ответил я. – Без правильного применения любой рецепт бесполезен.

Она улыбнулась, наверное, впервые за все время нашего знакомства:

– Знаете, я, кажется, слишком поспешно вас осудила.

В этот момент в палатку вбежала встревоженная сестра:

– Мария Сергеевна! У Валиева снова начался кашель!

– Иду! – Зорина метнулась к пациенту, но у входа обернулась: – Зайдите вечером. Обсудим дальнейшие улучшения.

Я смотрел, как она склоняется над больным, уверенно и спокойно делая свое дело. Что-то неуловимо изменилось в наших отношениях. Под маской строгого врача проступали новые, более теплые черты.

Вскоре госпиталь работал как хорошо отлаженный механизм. Зорина обучила персонал новым методам, создала четкие инструкции, организовала круглосуточное дежурство. Теперь промысел имел надежную медицинскую защиту.

А наши вечерние обсуждения становились все длиннее. Как-то, когда основные работы в госпитале закончились, мы сидели с Марией Сергеевной в ее маленьком кабинете, отгороженном от общего помещения. Тихо потрескивала буржуйка, на столе дымились кружки с травяным чаем.

– Как вы оказались здесь, в татарской глуши? – спросил я.

Она задумчиво помешала ложечкой чай:

– После медицинского института могла остаться в Москве. Профессор Преображенский предлагал место в клинике… – она улыбнулась каким-то воспоминаниям. – Но я решила ехать туда, где труднее. Где действительно нужна.

– А семья?

– Отец преподавал химию в гимназии, мать работала акушеркой. Они… не пережили тиф. Несколько лет назад. – Она помолчала. – С тех пор моя семья – это пациенты.

В ее голосе прозвучала застарелая боль, но тут же сменилась привычной деловитостью:

– К нам еще должны привезти рентгеновский аппарат. Старый, списанный, но для начала сойдет…

– Мария Сергеевна, – мягко прервал я, – вы же не только врач. Наверняка у вас есть какие-то увлечения?

Она смутилась, но потом улыбнулась:

– Люблю театр. В студенческие годы даже играла в любительской труппе. Офелию, представляете? – Она тихо рассмеялась. – А еще собираю гербарии. Здешние степные травы удивительны, у них столько целебных свойств…

Я слушал ее рассказ, наблюдая, как теплеют обычно строгие глаза, как оживляется лицо. Под маской сурового врача скрывалась тонкая, чувствующая душа. В такие минуты Мария преображалась, видно, что она совсем еще молоденькая и неопытная.

В дверь постучали. Это пришла ночная сестра принимать дежурство. Мария Сергеевна мгновенно преобразилась, снова став собранной и деловитой. Но теперь я знал, что это лишь внешняя оболочка, защитный панцирь, помогающий справляться с тяжелой работой.

– Завтра проверим работу вентиляции в процедурной, – сказала она, поднимаясь. – И нужно обсудить запас противоядий…

– Конечно, – кивнул я. – Вечером?

– Вечером, – она чуть улыбнулась и вышла проверять пациентов.

Впрочем, много времени на сердечные дела у меня не оставалось. События все время развивались.

Телеграмма от Ипатьева пришла морозным утром. Я как раз просматривал отчеты по добыче, когда в штабную палатку вбежал запыхавшийся связной из Бугульмы.

– Срочная телеграмма из Москвы! – он протянул сложенный листок.

«Образцы получил тчк Результаты анализов превзошли ожидания тчк Особенно заинтересовала система очистки от серы тчк Метод перспективный тчк Срочно вышлите подробное описание технологии тчк Ипатьев».

Первая мысль – молодец, Валиулин. Значит, доставил все вовремя.

Я перечитал текст несколько раз. За скупыми словами телеграфного стиля чувствовалось искреннее удивление маститого ученого.

Островский примчался через несколько минут, едва заслышав новость:

– Что пишет Владимир Николаевич? Как оценил результаты?

Я протянул ему телеграмму. Химик жадно впился в строчки, его тонкие пальцы подрагивали от волнения.

– Надо готовить полный отчет, – возбужденно заговорил он. – Я уже собрал все данные по катализаторам. И результаты хроматографии.

– Погодите, Гавриил Лукич, – остановил я его. – Давайте соберем всех. Нужно обсудить дальнейшие шаги.

Через час в штабной палатке собралось техническое руководство. Рихтер разложил чертежи очистной установки, Островский подготовил таблицы с результатами анализов. Даже Зорина пришла, отложив дела в госпитале. Глушков тоже заглянул ненадолго.

– Товарищи, у нас важные новости из Москвы, – начал я. – Ипатьев подтверждает эффективность нашего метода очистки нефти.

По палатке пронесся одобрительный гул. Островский просто сиял от гордости.

– Но это только начало, – продолжил я. – Теперь нужно подготовить подробный отчет. Не только о технологии очистки, но и обо всей системе работы с сероводородом.

Рихтер делал пометки в блокноте:

– Включим схемы улавливающих установок. И систему индикации утечек.

– И медицинские протоколы, – добавила Зорина. – Результаты применения новых методов лечения очень показательны.

– А я подготовлю полное описание катализаторов, – Островский торопливо писал. – С графиками изменения концентрации серы.

– Отлично, – кивнул я. – На подготовку отчета три дня. Потом отправим специальным курьером в Москву.

Когда все разошлись, я еще раз перечитал телеграмму. Одобрение Ипатьева дорогого стоило. Теперь можно было готовить представление и для Орджоникидзе. С серьезной научной поддержкой наши шансы значительно возрастали.

В палатку снова заглянул Островский:

– Леонид Иванович! У меня новая идея по улучшению катализатора. Надо бы тоже ее добавить.

Я улыбнулся. Признание мэтра окрылило нашего химика, придало новый импульс его экспериментам. А значит, можно ждать новых открытий.

За стенами палатки слышался привычный шум промысла. Гудели паровые котлы, стучали молотки, скрипели полозья саней, подвозящих материалы.

Три дня пролетели в напряженной работе над отчетом. В штабной палатке допоздна горели керосиновые лампы. Рихтер чертил схемы, Островский готовил графики анализов, Кудряшов обрабатывал геологические данные.

Я собирал все материалы воедино, выстраивая четкую картину открытия. Высокое пластовое давление, мощный нефтеносный горизонт, масштабы предполагаемой залежи, все это говорило о крупном месторождении. А наши технические решения доказывали способность его освоить.

– Посмотрите, Леонид Иванович, – Кудряшов разложил геологические разрезы. – По характеру пород и давлению можно оценить размеры структуры. Она простирается минимум на тридцать километров!

Рихтер оторвался от чертежей:

– А если учесть мощность пласта и пористость… Запасы могут быть колоссальными.

– И что важнее всего, мы решили проблему сероводорода, – добавил Островский, показывая результаты очистки. – Такая нефть уже пригодна для переработки.

Зорина принесла медицинские отчеты:

– Система защиты персонала полностью отработана. Можем гарантировать безопасность промысла.

К вечеру третьего дня отчет обрел законченный вид. Сто двадцать страниц четкого технического текста, десятки чертежей, таблицы анализов, геологические схемы. Неопровержимые доказательства большого открытия.

– Что скажете? – я протянул финальную версию Рихтеру.

Старый инженер внимательно просмотрел документы:

– Очень убедительно. Особенно там, где показана связь высокого давления с масштабами залежи. И решение проблемы сероводорода как доказательство нашей технической готовности.

Утром следующего дня отчет отправился в Москву с надежным курьером. А мы вернулись к повседневным заботам промысла.

Я стоял на буровой площадке, глядя, как первые лучи солнца окрашивают низкие облака в розовые тона.

За эти недели мы создали главное – команду. Команду людей, готовых решать самые сложные задачи. Каждый на своем месте: Рихтер с его инженерным гением, Островский с научной дотошностью, Зорина с врачебным талантом, Кудряшов с геологической интуицией…

От размышлений меня отвлек знакомый голос:

– О чем задумались, Леонид Иванович?

Зорина поднялась на площадку, кутаясь в теплую шаль.

– О будущем, Мария Сергеевна. О большом будущем этого места.

Она посмотрела вдаль, где над степью вставало солнце:

– Знаете, я тоже верю, что оно будет большим. Мы все верим.

Снизу донесся гудок. Начиналась утренняя смена. Промысел оживал, начиная новый день работы.

Я надеялся, что теперь проблем станет меньше. Но уже на следующий день я проснулся от непривычной тишины.

За брезентовыми стенками палатки не слышалось обычного утреннего шума – звона котелков у полевой кухни, скрипа полозьев, громких голосов рабочих. Только глухой гул буровой да едва различимое потрескивание печки-буржуйки нарушали безмолвие.

Выглянув наружу, увидел причину тишины. С неба крупными хлопьями падал снег, укрывая промысел белым покрывалом.

Первый настоящий снегопад в этом году. Термометр на стене вагончика-лаборатории показывал минус двенадцать.

В штабной палатке уже топилась печка. Над столом покачивалась керосиновая лампа. В такую погоду даже утром требовалось освещение. Я достал вчерашние сводки, собираясь наметить план работы, как в дверь просунулась голова связного из Бугульмы.

– Срочная телеграмма, товарищ Краснов! – парнишка в заснеженном тулупе протянул желтый бланк.

Текст заставил нахмуриться: «Продовольственный обоз застрял в Нижней Солманке тчк Дорога перекрыта снежными заносами тчк Ждем указаний тчк».

В палатку вошел Глушков, стряхивая снег с папахи:

– Плохие новости, Леонид Иванович. Охотники видели волчьи следы у самого лагеря. Целая стая, не меньше десятка.

– А что с запасами продовольствия?

– На складе осталось муки дней на пять, крупы на неделю. С мясом совсем туго.

Я взглянул на карту. Нижняя Солманка – маленькая татарская деревушка в тридцати верстах. По летней дороге день пути, но сейчас туда трудно пробиться. Если вообще возможно.

– Собирайте совещание, – распорядился я. – Всех руководителей служб через час в штабной палатке.

Глушков козырнул и вышел. А я склонился над картой, прикидывая варианты. Можно попробовать объездной путь через Карабаш, там дорога идет по возвышенности, меньше заносов. Но крюк изрядный, почти в сорок верст.

К началу совещания снегопад усилился. Рихтер пришел в неизменном потертом пальто, Островский кутался в лабораторный халат поверх телогрейки. Зорина, румяная от мороза, присела у печки. Лапин что-то горячо обсуждал с Кудряшовым. Глушков присел у входа, закурил папиросу.

– Положение серьезное, товарищи, – начал я, развернув карту. – Главный продовольственный обоз застрял. Запасы на исходе. К тому же появились волки.

– В Бугульме сообщают о банде, – прервал Глушков. – Трое вооруженных напали на крестьянские сани недалеко от Карабаша.

По палатке пронесся встревоженный гул. Ситуация складывалась хуже некуда.

– Что предлагаете? – я обвел взглядом хмурые лица.

Рихтер постучал карандашом по карте:

– Нужно организовать санный обоз. Легкие сани пройдут там, где застряли тяжелые подводы.

– Местные татары могут помочь, – добавил Лапин. – У них отличные лошади, привычные к зимним дорогам.

– А как с охраной? – подал голос Кудряшов. – Если банда действительно промышляет на дорогах…

Зорина невольно поежилась:

– В госпитале почти не осталось перевязочных материалов. И лекарства на исходе.

– Ясно, – я выпрямился. – Глушков, поезжайте в Бугульму. Договоритесь с военкоматом насчет охраны. Лапин, организуйте переговоры с татарскими старостами о санях. Остальным поручаю провести полную ревизию складов. Каждый мешок муки, каждую банку консервов на учет.

Когда все разошлись, я еще раз просмотрел тревожную телеграмму. За стенами палатки продолжал падать снег, отрезая нас от большой земли. Промысел оказался в кольце природных и человеческих угроз.