Текст книги "Черное золото (СИ)"

Автор книги: Алим Тыналин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Я прошелся по лагерю. Осмотрелся. Все работали, никто не сидел без дела. Отдыхала только ночная смена.

В штабной палатке Зорина проводила инструктаж:

– Противогаз всегда должен быть под рукой. При малейших признаках газа – немедленно надеть! И запомните сигналы тревоги: один длинный гудок – надеть противогазы, два коротких – срочная эвакуация.

Островский настраивал газоанализаторы:

– Установим датчики на трех уровнях, – объяснял он помощникам. – При концентрации сероводорода выше допустимой сразу включится сигнализация.

К полудню основные работы завершились. Рихтер лично проверял каждый узел новой системы:

– Теперь нужно испытать. Пустим малую струю пара, посмотрим, как работает вентиляция.

Испытания прошли успешно. Струи пара уходили точно вверх, не стелясь по площадке. Можно возобновлять бурение.

– Бригады готовы? – спросил я у Лапина.

– Готовы. Разбил людей на новые смены. В каждой теперь обязательно двое опытных бурильщиков. И дежурный наблюдатель за газовой обстановкой.

Кудряшов изучал последние образцы породы:

– Судя по всему, газовая линза небольшая. Но глубже могут быть и другие. Надо быть готовыми.

В два часа дня мы снова запустили буровую. Рихтер внимательно следил за показаниями приборов:

– Давление в норме… Вибрация допустимая… Газоанализаторы чистые…

Бурение возобновилось, но теперь все работали с удвоенной осторожностью. Каждый понимал, что от соблюдения правил безопасности зависят жизни людей.

К вечеру мы пробурили еще пять метров. Глубина достигла тридцати метров. Ничтожно мало по сравнению с той глубиной, где нас ждала настоящая нефть. Но каждый метр давался непросто.

– Как оцениваете ситуацию? – спросил я у Рихтера.

– Теперь должны справиться, – он протер запотевшие очки. – Главное, люди поняли, что с газом шутки плохи. А технически… – он похлопал по новой вытяжной трубе, – теперь мы готовы к сюрпризам.

В сгущающихся сумерках буровая вышка казалась еще выше. Ночная смена заступала на вахту, вооруженная теперь не только инструментами, но и средствами защиты. Тяжелый день подходил к концу.

Каждый метр проходки давался все труднее. Карстовые пустоты требовали постоянного укрепления стенок скважины. Газовые линзы могли встретиться в любой момент. Но мы учились преодолевать трудности. Учились работать в сложных условиях. Учились добывать нефть.

Глава 6
Первые метры

В штабной палатке собрался весь командный состав экспедиции. На столе лежали геологические карты, образцы пород, диаграммы бурения. Тусклый свет керосиновой лампы отбрасывал причудливые тени.

Кудряшов расстелил новый геологический разрез:

– За три дня мы прошли тридцать два метра. Но дальше начинается самое сложное, – он указал карандашом на темный слой на чертеже. – Известняки изъедены карстовыми пустотами. Местами порода рассыпается как песок.

Рихтер задумчиво разглядывал образцы:

– Придется ставить дополнительные обсадные колонны. Иначе скважину может обрушить в любой момент.

– А что с газом? – спросил я.

– Пока держим ситуацию под контролем, – отозвался Островский, просматривая журнал газовых замеров. – Но концентрация сероводорода постепенно растет. Это тревожный признак.

Лапин доложил о состоянии бригад:

– Люди втягиваются в работу. Но нужен постоянный контроль, особенно за молодыми. При малейших признаках газа некоторые до сих пор паникуют.

Зорина подняла голову от медицинского журнала:

– Состояние здоровья бригад удовлетворительное. Но работа в противогазах многих выматывает. Нужны более частые смены.

Я внимательно выслушал все доклады. Ситуация складывалась непростая. Каждый метр проходки давался все труднее, а ведь мы только в начале пути.

– Что предлагаете? – обратился я к Рихтеру.

Старый инженер развернул чертеж новой конструкции:

– Нужно усилить всю буровую систему. Вот здесь поставим дополнительные растяжки, здесь более мощный привод. И самое важное, модернизируем систему промывки. При текущем режиме мы теряем слишком много бурового раствора в пустотах.

– Сколько времени потребуется на переоборудование?

– Дня два-три. Но это необходимо. Иначе дальше не пройдем.

Я посмотрел на календарь. Конец октября. Скоро ударят морозы, и работать станет еще сложнее. Но без усиления тоже нельзя.

– Действуйте, – кивнул я. – Завтра с утра начинайте модернизацию.

Когда все разошлись, я еще раз просмотрел геологические данные. В будущем здесь все будут знать, что под этими неустойчивыми породами лежит настоящее сокровище. Но сейчас приходилось идти практически вслепую, преодолевая одно препятствие за другим.

За стенками палатки завывал ветер. На буровой гудели механизмы. Ночная смена продолжала работу. Где-то далеко в степи тоскливо перекликались волки.

Первая неделя бурения подходила к концу. Мы прошли только тридцать два метра, а впереди еще более полутора тысяч. Но начало положено.

После совещания я завалился спать. Помню, что спину окутал холодный воздух. А потом я уснул.

Проснулся засветло, вылез из палатки. Огляделся.

Туман стелился над степью, окутывая основание буровой вышки молочной пеленой. В предрассветных сумерках металлические конструкции отливали тусклой сталью, а верхушка терялась где-то в серой мгле.

Я поднялся задолго до побудки. После вчерашнего выброса газа спалось тревожно. Да и холод пробирался даже сквозь плотный брезент палатки. Ночью ударил первый серьезный заморозок.

Термометр на стене вагончика-лаборатории показывал минус восемь. Иней серебрил доски настила, превращая их в опасный каток. Пришлось идти осторожно, держась за поручни.

Новая вентиляционная система, установленная под руководством Рихтера, поблескивала свежей краской. Широкие трубы поднимались вдоль вышки, уходя далеко вверх. Теперь любой газ должен уходить в небо, а не стелиться по площадке.

– Доброе утро, Леонид Иванович, – из тумана появилась фигура Островского. Даже в такую рань химик уже колдовал над пробами бурового раствора. – Посмотрите на это.

Он протянул мне мерный стакан с темной жидкостью. На дне отчетливо виднелся осадок.

– Раствор расслаивается, – пояснил он, протирая запотевшие очки. – При такой температуре реагенты работают совсем не так, как летом.

Где-то наверху громыхнуло железо. Это дежурная бригада проверяла механизмы перед запуском. По деревянным мосткам простучали тяжелые сапоги. Лапин, как всегда подтянутый несмотря на ранний час, спускался с верхней площадки:

– Вал привода греется сильнее нормы, – доложил он хмуро. – Надо бы Александру Карловичу показать.

Я посмотрел на часы. До общего подъема оставалось полчаса. Утренняя смена заступит через час. А пока можно еще раз все проверить, чтобы не повторился вчерашний кошмар с сероводородом.

Наверху громко скрипнула лебедка. В тумане медленно поплыло вниз долото, готовое впиться в породу и пройти еще несколько метров в глубину. Путь к большой нефти только начинался, и каждый метр давался все труднее.

Я отправился завтракать. Потом на площадку.

Бурение началось точно по графику. Паровая машина мерно пыхтела, вращая главный вал. Долото медленно вгрызалось в породу, а буровой раствор тонкой струйкой стекал в желоб.

– Стоп! Немедленно остановите бурение! – резкий крик Островского заставил всех вздрогнуть. Химик уже бежал к устью скважины, размахивая мерным стаканом. – Раствор никуда не годится!

Лапин дал команду остановить работы. Механизмы медленно затихли. Бригада недовольно переминалась с ноги на ногу – опять простой.

– Смотрите, – Островский показал мне свежую пробу. – Вязкость упала вдвое. При такой консистенции раствор не сможет поднимать шлам. Все осядет на забое.

Мы отправились посмотреть, что не так.

В полевой лаборатории ученого, устроенной в большой армейской палатке, царил творческий беспорядок. Всюду колбы, пробирки, какие-то реактивы. На столе разложены страницы из записной книжки Ипатьева. И повсюду на страницах узоры.

– Нужно срочно менять состав, – Островский быстро делал пометки в блокноте. – Добавим хлористый кальций… Нет, лучше калий… И немного извести для стабильности.

– Сколько времени потребуется? – спросил я, глядя в окно палатки на застывшую буровую.

– Час на приготовление нового раствора. Еще час на испытания. – Он смешивал компоненты в большой емкости. – Главное понять, как раствор поведет себя при отрицательных температурах.

Снаружи донесся недовольный гул голосов. Буровики собрались у полевой кухни, обсуждая вынужденный простой. Лапин пытался объяснить необходимость остановки:

– Товарищи, без качественного раствора можем потерять скважину! Давайте лучше подождем…

– Сколько можно ждать? – раздался чей-то возглас. – То газ, то раствор… Так до зимы не управимся!

Все верно. Что-то у нас много препятствий. Как будто все против нас. Успею ли я выполнить задуманное?

Я вернулся в лабораторию. Островский колдовал над новой смесью:

– Вот, попробуйте, – он протянул стакан с буроватой жидкостью. – Кажется, нашел нужную пропорцию.

Раствор медленно стекал по стенкам, оставляя ровную пленку. Химик опустил в него кусочек породы, тот сразу всплыл на поверхность.

– Теперь должен работать, – удовлетворенно кивнул Островский. – Вязкость выше, а температура замерзания ниже. Можно пробовать.

Через два часа бурение возобновилось. Но драгоценное время было потеряно.

Впрочем, новый буровой раствор работал как надо. Я наблюдал, как темная жидкость равномерно поднимает шлам из скважины. Уверенные движения бурильщиков, мерный гул машин, все говорило о том, что производство наконец вошло в нормальный ритм.

– Ну как, Гавриил Лукич, довольны результатом? – спросил я у Островского, который тоже внимательно следил за процессом.

– Пока держится, – кивнул химик, забирая очередную пробу. – Но надо следить за вязкостью. При резком похолодании возможны сюрпризы.

После осмотра буровой я собрал бригадиров в штабной палатке. Лапин развернул график смен:

– Предлагаю поставить опытных бурильщиков в ночную смену. Молодежь пока не готова работать в темноте.

За обедом инженеры обсуждали технические вопросы. Рихтер что-то чертил прямо на полях рабочего журнала, объясняя особенности работы нового парового привода. Зорина настаивала на дополнительном отдыхе для ночной смены.

Кудряшов разложил на столе последние геологические разрезы:

– Видите эти включения? – он указал на темные прослойки в образцах породы. – Похоже на следы газовых карманов. Надо быть готовыми к новым выбросам.

После обеда я быстро набросал текст телеграммы в Москву: «Проблема бурового раствора решена тчк Работы возобновлены тчк Идем по графику тчк». Хотя последнее утверждение было явным преувеличением. Мы уже отставали от намеченных сроков.

После этого я вернулся на буровую. Наблюдал за работой экспедиции. Пока все вроде хорошо. Но я не успел порадоваться. Тут же возникли проблемы.

Первый тревожный признак появился около двух часов дня – металлический скрежет, едва различимый за привычным шумом работающей буровой. Рихтер среагировал мгновенно:

– Заглушить машину! Немедленно! – его властный окрик перекрыл грохот механизмов.

Бурильщики бросились к рычагам. Огромный маховик медленно остановился, и в наступившей тишине отчетливо послышался неприятный скрип.

– Вот он, голубчик, – Рихтер подошел ближе, ощупал главный вал длинными пальцами. – Смотрите, Леонид Иванович.

В тусклом свете переносной лампы я разглядел тонкую трещину, змеившуюся по поверхности металла. Старый инженер достал из кармана лупу:

– Усталостное разрушение. Вибрация, перепады температур… К тому же и в основании привода трещина наметилась.

– Какие предложения? – спросил я, понимая, что каждый час простоя обойдется нам очень дорого.

Рихтер снял пенсне, протер стекла:

– У меня есть идея. В Бугульме на складе видел старые паровозные бандажи. Если их расточить под размер вала и стянуть горячими… – он быстро набросал схему в блокноте. – А трещину в основании можно перекрыть стальными накладками с болтовыми стяжками.

Я посмотрел на схему. По-хорошему надо заказывать оборудование с завода. Но тогда мы вообще отстанем от графика.

– Сколько времени на все про все?

Рихтер пожал плечами:

– Надеюсь, к ночи управимся. Только нужны толковые слесари.

Лапин оживился:

– Так у нас же Егор Кузьмин из железнодорожного депо! И Валиулин – тот еще мастер.

Закипела работа. Кузьмин, коренастый бородач с вечно прищуренным глазом, командовал бригадой слесарей. Валиулин, худой, подвижный татарин, организовал доставку бандажей из города.

– Для равномерного нагрева нужен мощный горн, – Рихтер осматривал привезенные детали.

– Сделаем, – усмехнулся Кузьмин. – У нас в депо и не такое варганили.

К вечеру возле буровой пылал самодельный горн. Раскаленные добела бандажи осторожно насаживали на вал. Металл остывал, намертво обжимая трещину.

– Теперь основание, – Рихтер протирал запотевшие очки. – Ставим накладки крест-накрест и стягиваем болтами.

Валиулин колдовал над хитрой системой стяжек:

– Вот здесь еще клин загоним, для верности.

Около десяти вечера ремонт закончили. Рихтер лично проверил каждый узел:

– Теперь можно запускать. Только первый час на малых оборотах.

Паровая машина снова ожила. Главный вал плавно вращался, без прежнего скрежета. Бандажи держали намертво.

– Надолго хватит? – спросил я у Рихтера.

– До весны должно выдержать. А там посмотрим, – он с удовлетворением разглядывал дело своих рук. – Иногда простые решения надежнее сложных.

Кузьмин с Валиулиным собирали инструменты, явно довольные результатом. Такие мастера на вес золота. Это оказались настоящие умельцы, способные починить почти все подручными средствами.

Буровая снова работала. Мы потеряли день, но могли потерять недели. Русская смекалка и инженерный опыт Рихтера в очередной раз выручили нас.

После успешного ремонта вала настроение в лагере заметно улучшилось. Однако радость оказалась преждевременной. Кудряшов появился на буровой площадке с встревоженным видом, прижимая к груди планшет с образцами.

– Леонид Иванович, нужно срочно посмотреть последние пробы, – его обычно спокойный голос звучал напряженно.

Опять не слава богу. Мы отправились подальше.

В полевой лаборатории геолог разложил на столе куски породы, поднятые с глубины пятидесяти метров. Под яркой лампой отчетливо виднелись необычные прожилки.

– Видите эти пустоты? – Кудряшов указал на характерные каверны в известняке. – А теперь взгляните сюда, – он достал пробу, взятую часом позже. – Порода буквально рассыпается в руках.

Рихтер внимательно изучал образцы через лупу:

– Похоже на зону тектонического разлома. Трещиноватость увеличивается с глубиной.

– Именно, – Кудряшов развернул геологический разрез. – Мы попали в очень сложную зону. Здесь, – его карандаш очертил большую область, – породы практически не держат стенки. А тут, глубже, возможны карстовые полости, заполненные водой.

Я вспомнил карты из будущего. Действительно, этот участок славился своей неустойчивостью. Но тогда, в двадцать первом веке, существовали современные методы крепления скважин.

– Какие предложения? – спросил я.

– Нужно срочно менять технологию проходки, – Рихтер уже чертил что-то в блокноте. – Обсадные трубы придется спускать практически вслед за долотом. И цементировать каждые десять метров.

– Это сильно замедлит бурение, – заметил я.

– Зато не потеряем скважину, – возразил Кудряшов. – К тому же есть еще одна проблема.

Он достал из планшета склянку с мутной жидкостью:

– Пластовая вода. Сильно минерализованная, с повышенным содержанием сероводорода. При вскрытии водоносного горизонта возможны серьезные выбросы.

За окном лаборатории сгущались сумерки. На буровой готовилась к работе ночная смена. Где-то внизу, в темной глубине скважины, нас ждали новые испытания.

– Хорошо, – я принял решение. – Александр Карлович, готовьте новую технологию крепления. Николай Павлович, усильте контроль за составом пород. И предупредите Зорину, пусть подготовит дополнительные противогазы.

Когда все разошлись, я еще раз просмотрел геологические разрезы. Каждый метр проходки давался все труднее. Природа словно испытывала нас на прочность, прежде чем допустить к своим главным сокровищам.

Снаружи донесся протяжный гудок – сигнал к пересменке. Ночная бригада заступила на вахту, не подозревая, какие сложности ждут их впереди.

Я поужинал с инженерами и лег спать. Время тут летело с бешеной скоростью. Я не успевал следить за ним. Полно всяких происшествий, из-за которых я забыл про время.

Около двух часов ночи меня разбудил тревожный гудок. Три коротких сигнала – условный знак опасности.

Выскочив из палатки, я сразу почуял характерный запах тухлых яиц. Неужели опять?

На буровой площадке царило смятение. Несмотря на работающую вентиляцию, сероводород стелился по земле белесым туманом. Рабочие спешно надевали противогазы.

– Где Зорина? Срочно нужен врач! – донесся крик с верхней площадки.

Двое бурильщиков, молодой Сорокин и пожилой Валиев, успели надышаться газом до того, как сработала сигнализация. Они сидели на досках настила, тяжело дыша. Лица приобрели нездоровый синюшный оттенок.

Зорина появилась словно из ниоткуда, на ходу разворачивая медицинскую сумку:

– В медпункт их, быстро! – она уже набирала в шприц какое-то лекарство. – И кислородные подушки!

Рихтер, в наспех накинутом пальто поверх ночной рубашки, осматривал вентиляционную систему:

– Вот оно что… Датчик газа на нижнем уровне вышел из строя. Не сработал вовремя.

Кудряшов, прибежавший из своей палатки, хмуро изучал показания газоанализатора:

– Концентрация превышает все допустимые нормы. Похоже, вскрыли еще одну газовую линзу.

Из медпункта вышла Зорина:

– Состояние стабильное, но легкие повреждены. Минимум неделя постельного режима.

– Мария Сергеевна, насколько серьезно? – спросил я.

– При своевременном лечении обойдется, – она устало потерла глаза. – Но могло быть хуже. Намного хуже.

Тем временем Рихтер с помощниками уже монтировал дополнительные датчики:

– Поставим на каждом уровне по два прибора. Для подстраховки.

Лапин организовал проветривание площадки. Бригада работала в противогазах, методично продувая все закоулки струей сжатого воздуха.

К рассвету ситуацию удалось стабилизировать. Газ выветрился, новые датчики стояли на месте. Но этот случай показал, что нельзя терять бдительность ни на минуту.

Мы убедились, что опасность миновала и тоже отправились спать. У меня разболелась голова,но уснул я быстро.

На утреннем совещании Рихтер доложил:

– Систему защиты усилили. Теперь любой выброс будет замечен мгновенно.

– Но риск остается, – подчеркнул Кудряшов. – Судя по геологическим данным, глубже такие линзы могут встречаться чаще.

Я посмотрел на хмурые лица инженеров. Все понимали, что это только начало.

В соседней палатке Зорина осматривала пострадавших. Сквозь брезент доносился ее строгий голос:

– Дышите глубже…

Глава 7
Прорыв

Я проснулся от настойчивого стука в дверь палатки. За брезентом маячила долговязая фигура Островского.

– Леонид Иванович! Срочно взгляните на последние пробы.

В предрассветных сумерках химик выглядел непривычно возбужденным. Его тонкие пальцы, обычно столь уверенные при работе с лабораторной посудой, заметно подрагивали.

В лаборатории нас встретил характерный запах. На столе выстроились в ряд мензурки с буровым раствором. В каждой поблескивали радужные разводы.

– Обратите внимание, – Островский поднес к керосиновой лампе крайнюю пробу. – Маслянистая пленка. И запах… Совершенно определенный запах.

Я склонился над мензуркой. Сомнений не оставалось, это нефть. Пока еще следы, но они уже отчетливо проявлялись в растворе.

Входная полость лаборатории отдернулась, впуская Кудряшова. Геолог только что вернулся с ночного дежурства на буровой.

– А я как раз к вам, – он выложил на стол сверток с образцами породы. – Последний метр проходки дал интересные результаты.

В свете лампы отчетливо проступали темные прожилки в куске известняка. При легком нагреве от них поднимался едва уловимый нефтяной запах.

– Нужно срочно отправлять образцы в Москву, – Островский бросился заполнять специальные металлические контейнеры. – Ипатьев должен это видеть.

За окном лаборатории занимался хмурый октябрьский рассвет. Порывистый ветер трепал брезент палаток, доносил лязг механизмов с буровой, где заступала утренняя смена.

– Созывайте техническое руководство, – распорядился я. – И свяжитесь с Бугульмой, нужен специальный курьер для доставки проб в Москву.

В этот момент со стороны буровой донесся протяжный гудок. Рихтер подавал сигнал о начале новой проходки. Мы замерли, прислушиваясь к мерному гулу станка. Я против воли улыбнулся. В темной глубине скважины нас ждало главное открытие.

Через полчаса в штабной палатке собрался весь командный состав. Рихтер, только что спустившийся с буровой, все еще в промасленной спецовке, придирчиво разглядывал образцы через лупу. Островский раскладывал пробирки с различными фракциями бурового раствора. Кудряшов разворачивал геологические схемы.

– По моим расчетам, мы вскрыли первый нефтеносный горизонт, – геолог чертил карандашом на разрезе. – Здесь, на глубине около пятисот метров. Но основные залежи должны быть значительно глубже.

Зорина, присутствовавшая на совещании, внимательно записывала что-то в медицинский журнал. Ее тонкие пальцы крепко сжимали карандаш.

– Придется усилить контроль за газовой обстановкой, – произнесла она. – С появлением нефти концентрация сероводорода может резко возрасти.

Лапин прикидывал необходимые изменения в организации работ:

– Нужно срочно готовить емкости для нефти. И усилить пожарную безопасность.

После совещания я отправился на буровую. Ветер усилился, пронизывая насквозь. Наверху громыхало железо. Бригада наращивала очередную колонну труб.

Поднявшись на площадку, я увидел, как Рихтер колдует над манометром. Его седая бородка чуть подрагивала от напряжения.

– Давление понемногу растет, – сообщил он, не отрываясь от прибора. – Похоже, приближаемся к продуктивному пласту.

Внизу Островский уже упаковывал контейнеры с пробами для отправки в Москву. Каждый образец тщательно маркировался, сопровождался подробным описанием условий отбора.

К полудню прибыл курьер из Бугульмы, молодой татарин на резвом коньке. Контейнеры надежно закрепили в переметных сумках. Через три дня они должны оказаться у Ипатьева.

Я смотрел вслед удаляющемуся всаднику, и в голове крутилась одна мысль: теперь все зависит от скорости проходки. Надо торопиться, пока не ударили настоящие морозы.

После отъезда курьера настроение в лагере заметно изменилось. Даже хмурое осеннее небо казалось светлее. Рабочие на буровой трудились с удвоенной энергией. Слух о первых признаках нефти мгновенно облетел все бригады.

Я обходил территорию, отмечая необычное оживление. Возле полевой кухни Михеич, обычно скупой на угощения, раздавал дополнительные порции каши. У лаборатории толпились любопытные, пытаясь разглядеть заветные образцы через брезентовое окно.

Островский, против обыкновения, распахнул полог палатки настежь. Его тонкое лицо раскраснелось от возбуждения, пока он объяснял очередной группе рабочих значение радужных разводов в пробирках.

Кудряшов, обычно сдержанный, размахивал руками, показывая что-то молодым практикантам на геологическом разрезе:

– Вот здесь, смотрите, явные признаки нефтеносной структуры. А глубже залегает основной продуктивный горизонт.

Даже Рихтер, педантичный и осторожный в оценках, позволил себе легкую улыбку, когда докладывал мне об очередном замере давления.

К вечеру я вернулся в штабную палатку составлять отчет для Москвы. За стенками брезента слышались негромкие разговоры, смех, кто-то даже пытался играть на гармони. Впервые за долгие недели тяжелой работы люди почувствовали близость большой победы.

Я откинулся на походном стуле, разглядывая пожелтевшую карту на стене. Где-то под этими точками и линиями таились гигантские запасы нефти. Наконец-то мы впервые получили этому подтверждение.

В этот момент со стороны буровой донесся протяжный, тревожный гудок.

Неожиданный звук заставил меня вскочить. Что-то в этом звуке было непривычное, заставившее сердце тревожно сжаться.

Выбежав из палатки, я сразу почуял характерный запах. Не тот слабый нефтяной дух, что примешивался к буровому раствору весь день, а густой, тяжелый аромат настоящей нефти.

На буровой площадке царила суматоха. Рихтер, вцепившись в поручни, карабкался по лестнице к главному пульту. Лапин командовал бригадой:

– Всем надеть противогазы! Глушить скважину!

Из колонны вырывались черные маслянистые струйки, под напором разбрызгиваясь на доски настила. Манометр показывал стремительный рост давления.

– Александр Карлович, что там? – крикнул я, поднимаясь следом за Рихтером.

– Похоже, вскрыли линзу под высоким давлением, – старый инженер уже крутил штурвал превентора. – Надо срочно перекрывать.

Где-то внизу Островский пытался отобрать пробы бьющей нефти, рискуя попасть под струю. Зорина оттаскивала его в сторону:

– Отойдите немедленно! Такая концентрация сероводорода смертельно опасна!

Буровой раствор в желобах потемнел, покрылся радужной пленкой. Запах становился все сильнее. На площадке уже работали люди в противогазах. Рабочие без защиты отошли на безопасное расстояние.

– Давление продолжает расти, – доложил Рихтер, не отрываясь от приборов. – Нужно усилить раствор, иначе не удержим.

Лапин организовал подачу утяжелителя:

– Первая бочка пошла! Готовьте следующую!

Я наблюдал за слаженной работой команды. Несмотря на неожиданность ситуации, каждый точно знал свой маневр. Недели тренировок не прошли даром. Да и опыта у них хватает.

Постепенно давление начало снижаться. Нефтяные струи ослабели, превратились в редкие капли. Площадка буровой напоминала поле боя – черные лужи, забрызганные доски, запах нефти и сероводорода.

– Ну что ж, – Рихтер снял противогаз, вытирая вспотевшее лицо, – с первым выбросом поздравляю. Теперь начинается настоящая работа.

Я посмотрел на часы. С момента первого гудка прошло всего полчаса. Полчаса, за которые мы получили наглядный урок. Природа просто так не отдаст свои сокровища.

После выброса я задержался на площадке, наблюдая за очисткой оборудования. Вечерело. Закатное солнце пробилось сквозь тучи, окрасив стальные конструкции в медные тона.

После я зашел в медпункт проверить легкие травмы у рабочих. Зорина как раз заканчивала перевязку руки молодому бурильщику, обжегшемуся о горячую трубу.

– С победой вас, Леонид Иванович, – она подняла глаза от бинтов. – Хотя и досталась она нам недешево.

Парень поблагодарил врача и вышел, придерживая травмированную руку.

Я вдруг заметил, как необычно она выглядела. Рабочая куртка испачкана нефтью, на щеке темная полоска, видимо, случайно мазнула перепачканной перчаткой. Но глаза сияли каким-то особенным светом, а выбившиеся из-под косынки русые пряди придавали ее строгому лицу удивительно живое выражение.

Я тоже кивнул.

– Благодарю, Мария Сергеевна. Без вашей работы все могло закончиться куда хуже.

– Ну что вы, – она смутилась, торопливо протирая руки спиртом. – Я просто делаю свое дело. Вот только с каждым днем это дело становится все сложнее. После сегодняшнего придется всерьез пересмотреть систему безопасности.

В ее голосе слышалась тревога, но не страх.

– Знаете, – она вдруг улыбнулась, – а ведь это по-своему красиво. Нефть. Когда она вырывается из глубины, в ней чувствуется какая-то первобытная мощь.

Я невольно залюбовался этой улыбкой, так неожиданно преобразившей ее строгое лицо. Странно, что раньше не замечал, насколько она хороша собой.

За стенками медпункта шумел лагерь. Доносились голоса рабочих, лязг инструмента, гудки паровой машины. Жизнь продолжалась, но что-то неуловимо изменилось.

Наш разговор прервал тревожный стук в дверь медпункта.

– Леонид Иванович! – В проеме показалось встревоженное лицо Лапина. – На буровой давление снова растет.

Выскочив наружу, я увидел, как из-под превентора бьет тонкая струя нефти. Рихтер уже поднимался по лестнице, на ходу отдавая команды:

– Усилить раствор! Подготовить резервные задвижки!

Зорина быстро собирала медицинскую сумку:

– Я с вами. Судя по запаху, концентрация сероводорода повышается.

На площадке разворачивалась настоящая битва с нефтяным пластом. Бригада в противогазах спешно монтировала дополнительное оборудование. Кто-то тащил мешки с утяжелителем, другие крепили страховочные тросы.

– Давление семьдесят атмосфер и растет! – доложил Рихтер, не отрываясь от манометра. Его длинные пальцы, измазанные нефтью, крепко сжимали штурвал задвижки.

Островский, забыв про обычную педантичность, пробирался к струе с пробоотборником:

– Нужно взять образец, пока нефть идет напрямую из пласта!

– Куда вы опять лезете? – Зорина решительно оттащила его в сторону. – Всем надеть противогазы! Немедленно!

Лапин организовал установку временной емкости для сбора нефти:

– Первая цистерна готова! Запускай насос!

Черная жидкость с шипением била из-под превентора, разбрызгиваясь по настилу. Запах сероводорода усиливался даже сквозь фильтры противогаза.

– Сто атмосфер! – голос Рихтера звучал глухо через маску. – Нужно срочно усиливать раствор, иначе не удержим!

Я видел, как слаженно работает команда. Каждый четко знал свой маневр, действовал без суеты и паники. Даже молодые рабочие, еще недавно пугавшиеся малейшего газопроявления, теперь уверенно выполняли поставленные задачи.

– Сто двадцать атмосфер… Сто сорок… – Рихтер не отрывался от приборов. – Раствор пошел! Держите давление!

Постепенно натиск пласта начал ослабевать. Струя нефти становилась тоньше, потом превратилась в отдельные капли.

– Ну вот, – Рихтер наконец оторвался от пульта, – кажется, взяли под контроль. Теперь нельзя не расслабляться.

В свете прожекторов поблескивали лужи нефти. Первая цистерна была уже наполовину заполнена. Настоящей, живой нефтью, вырвавшейся из глубины земли.

– Александр Карлович, – я подошел к Рихтеру, – как оцениваете ситуацию?

– Пласт мощный, – он покачал головой. – И давление аномально высокое. Нам понадобится более серьезное оборудование.

Внизу Островский уже колдовал над пробами, а Зорина осматривала рабочих, получивших легкие ожоги от нефтяных брызг.

После того как ситуация стабилизировалась, я отправился в штабную палатку. Требовалось срочно составить подробную телеграмму в Москву. Но мысли путались. Слишком много событий произошло за один день.

На столе еще лежали утренние пробы, теперь казавшиеся такими незначительными по сравнению с тем, что мы получили сейчас. Рядом громоздились папки с расчетами Кудряшова, исписанные его мелким почерком.

За брезентовой стенкой слышались голоса. Островский горячо спорил с Рихтером о причинах такого высокого пластового давления. Издалека доносился приглушенный гул буровой. Ночная смена приступила к работе, но теперь каждое их движение контролировалось с удвоенной бдительностью.