Текст книги "Дивизия цвета хаки"

Автор книги: Алескендер Рамазанов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Части мундира

Солдат в Афгане был одет в хлопчатобумажную куртку и шаровары. Хлопка там было процентов двадцать, не более. Грубая ткань не пропускала пот. Куртка застегивалась на длинный ряд пластмассовых пуговиц с рельефом пятиконечной звезды. Иногда это были металлические пуговицы, выкрашенные в защитный цвет. Ремень из прессованного картона с защитного цвета бляхой, брезентовый брючный ремень. Трикотажная майка белого или синего цвета, сатиновые трусы. Зимой к одежде добавлялись ватная куртка (бушлат) без теплого воротника и ватные брюки. Шапка зимняя. В начале кампании головным убором была панама. Всем хороша, но поля быстро обвисали. Вместе с «эксперименталкой» пришла «каскетка», очень похожая на головной убор, известный ранее под метким названием «пидорка». От солнца она не защищала.

Народ предпочитал пятнистые легкие комбинезоны и сетчатые, маскировочной окраски куртки и шаровары. Последние были удобны, но недолговечны. На точках и боевом охранении, да и на полевых выходах, нередко можно было увидеть солдат и офицеров в рубашках с отрезанными рукавами, в «горных» комбинезонах (это у разведчиков).

Ботинки – особая статья. Они были грубыми, из самой низкосортной грубой кожи с резиновой подошвой. Казалось, их прямое назначение – уродовать солдатские ноги. Рельеф подошвы быстро стирался, ботинки скользили на горных склонах. Резина страшно воняла. Это был какой-то рай для всевозможных грибков. Ноги в них сбивались в момент. От раскаленного песка и камня они не защищали, но зато отменно «парили» всю стопу до пузырей. Если солдат в таком ботинке наступал на лепестковую мину, то ему отрывало ступню. Если же обувь была более легкой, то можно было отделаться пальцами, но сохранить ногу. На операции поэтому кто мог, у кого были, надевал кроссовки. Часто на солдатах были матерчатые кеды. Это из «комсомольских подарков». В то время еще попадались умные генералы. Один такой, начальник боевой подготовки, разрешил на «боевые» надевать любую удобную обувь. Многих он этим решением спас от протезов.

А что касается экипировки, боевой выкладки. Был случай в 149-м полку, когда демонстрировали начальству полную боевую выкладку солдат, с учетом «автономного плавания» в течение 5—7 дней. Эти «верблюды» постояли на солнце на плацу, а к выходу проверяющих двое из них грохнулись без сознания. «Эксперимент» провалился. Еще бы! Ведь его обосновывали в Москве...

Но тут важен не черный юмор бытия.

К лету 1981 года стало снизу доверху ясно: модель ведения боевых действий, сложившаяся в 40-й армии, неэффективна. Просто ни к черту, ни к исполнению интернационального долга. Как все происходило? Поступали данные. Принималось в штабе решение. Бомбили и обрабатывали «объект» артиллерией. Высылали группу на бронетехнике для «реализации» разведданных – был такой термин.

Задача была одна – разбить очередной отряд моджахедов, «укрепить народную власть» и... отойти на свои позиции. Кстати, со временем пространство, контролируемое нашими войсками, уменьшалось! Зато и потерь становилось меньше. Но громоздкие бронегруппы и привязанные к технике солдаты – это было смешно. «Духи» уходили без потерь всегда, если не хотели ввязываться в бой. И догнать их было невозможно. Они знали местность и не просто пользовались поддержкой населения. Они и были населением, свято ненавидевшим центральную, кабульскую власть.

И вот идея – создать автономно действующие «огневые» и «штурмовые», хрен знает какие группы из 20—30 человек, которые могли бы в отрыве от основных подразделений выполнять задачи на протяжении 3—7 дней.

А теперь посмотрим на это дело с другой стороны.

Афганские партизаны навязали нам свою тактику?

Массовая затея с «автономными» группами провалилась. Но потренировались, имущество в порядок привели, экипировку улучшили – и то хорошо. И все как прежде.

Дело в том, что такие группы были. Они складывались естественным путем. Просто нужен был толковый командир полка, который поддерживал честного и умного комбата, который (комбат) имел авторитет и смелых ротных командиров, которые (ротные) готовили настоящих солдат, смелых, сильных и умных солдат. Рейнджеров. Казаков. Охотников. Разведчиков. Как хотите. Но это был солдат для войны, для партизанских действий. Одной такой группы хватало на полк. Спецназ пехоты?

А когда пытались форсировать ситуацию, все кончалось очень печально. Так было у кишлака Шаеста в августе 1980-го, где погибла большая часть разведроты разведывательного батальона 201-й дивизии (история во многом темная). Так было летом 1981-го в 149-м мотострелковом полку, которым тогда командовал полковник И. Пузанов. Такую трагическую историю, да не одну, вам расскажет любой воин-интернационалист. От Кандагара до Кундуза случались такие побоища. И всегда было понятно потом, что послужило причиной. То боевое охранение забыли выставить, то шли по ущелью, а на гребнях не было боковых походных застав, да и головная застава шла, е...лом щелкая, то ишак, на которого нагрузили радиостанцию, взбрыкнул и сбежал вместе с единственным средством связи. И тому подобное. Но за это не судили командиров. И особо строго не наказывали. За многими, впоследствии «афганскими героями», числились такие истории. Но что тут делать? Надо было признать, что «духи» кое в чем превосходили регулярную армию. А уж в чем точно, так это они не жаловались на тяготы военной жизни, не пели жалобных песен, не сочиняли пронзительных стихов. Их творчество было милитаристским – «убей захватчика». Мы вот забрасывали Афган серенькими листовками с густыми текстами на фарси. «Во имя Аллаха Всемилостивого и Милосердного. Зачем ты нарушаешь Коран. Не убий... Мы друзья... Враги революции обманывают вас». А они и читать-то не могли.

А вот их листовка: по дороге идут курочка и петушок с серпом и молотом на гребешках. Курочка оставляет на дороге, грунтовке, яйца. А сзади на колесном тракторе едет толстый афганец. Он давит трактором (советским!) эти яйца. Из них выбрызгивается алая капелька крови. Эта капля была единственным цветным пятном на листовке. А песни начинались так: «Как хорошо мы жили в Кандагаре, пока не пришли русские волки. У русских глаза как щелочки, они смотрят на мир через прицел...» Кто интересуется, может в архивах Военного университета или в ГРУ ГШ (управление специальной пропаганды) найти переводы этих песен. В 1988 году с лейтенантом Сергеем Белогуровым мы выполнили такое задание. Перевели песни афганского сопротивления. Жаль, что к «шапочному разбору». В это время в Союзе уже продавались на Северном Кавказе кассеты с песнями о славном боевом прошлом Чечни и Дагестана.

Кто пьян да умен...

В редакции появился новый человек. Прапорщик Леонид Юша. Жилистый, выпить не дурак, белорус. Но у меня отлегло от сердца. Это был настоящий начальник типографии. Дело свое он знал отлично. А выпить мы все были не прочь.

У Лени после второго стакана запотевали очки на большом хрящеватом носу. А когда я, предупреждая безобразие, говорил: «Леня, не много ли будет?» – он неизменно отвечал: «Нет, командир. В самый раз». Кстати, водку в себя вливал он очень мучительным образом. Морщился, кривился, но пил. Еще он, выпив, засыпал с сигаретой. Просыпаясь, раскуривал чинарик, делал затяжку и вновь погружался в нирвану. Поэтому и курил «Приму». Один раз я дал ему сигареты с фильтром, те, что не гасли, как махорочные, так он пропалил дыру в матрасе и сам чуть не сгорел. А потом меня же и укорял, что я ему пожароопасные сигареты подсунул. Но это было годом позже. А пока с приходом Лени заработала как следует полиграфическая техника, но в палатке вдруг стало отчаянно вонять грязными носками. Что за чудо? Мы с Махно провели исследование на чистоту конечностей личного состава. Уж больно сильно пахло. Все в норме! Ага, вот район заражения! Юша ухитрился прятать старые носки под матрас. Стирать не хотел, выбрасывать – жалко. А носочки у него были еще из дома – нейлоновые. Мы их торжественно сожгли, а Юше подарили несколько пар хлопчатобумажных.

К этому же времени относится попытка Махно сотворить «айсликер». Он, видите ли, водку нашу, «керосиновую», не пил. А во Львове, «западенец» чертов, у тетушки ел ложкой ликер из спирта и гоголь-моголя. Под это дело, к своему дню рождения, он выпросил у меня пол-литра спирта. Очень хорошего спирта. С трудом достал десяток свежих яиц и долго колдовал над смесью. Вещь получилась убойной крепости. Сам Махно и двух ложек этой кремовой массы не осилил. Съели «айсликер» Юша с бойцами. Дня два ели. Не пропадать же добру!

О вечном

На аэродроме, прямо на стоянке у КДП, – трагедия. Там, где обычно раскручивал винты «Ан-26», уходивший на Союз, под лопасти попала женщина. Подбегая к самолету, когда уже вовсю ревели движки, она попала под винт. Несчастной вырвало полностью руку. Она погибла на месте. Удивительным для меня было и то, что одна из лопастей была изрядно повреждена. Борт простоял на ремонте дня три. Но каких-то особых мер безопасности никто не предпринял. По-прежнему, спотыкаясь, с тяжелыми «парашютными» сумками бежали по полосе офицеры и женщины в обтягивающих «батниках» (хлопчатобумажных майках) и джинсах «Levis» с бычьей головой (подделки типа «Кабул-подвал»). Вот тут один нюанс. Я не видел, чтобы офицеры оказывали особое рвение помочь женщинам в подтаскивании сумок с барахлом. Почему? А вот ответ, который я получил от офицера, старлея с «точки»: «А пусть тот, кто ее е...т, тот и подтаскивает». А поскольку чаще всего «покровителями» были большие, из штаба дивизии чины и советники, они не очень хотели светиться у самолета с озабоченной, нелепо одетой, суетливой «дочерью Евы». Самое большее, с ней прощались из «уазика», не вылезая. Вот она, мужская ласка! Как трахать, так... А как помочь!

Впрочем, за что винить и тех и других? Тут во мне, может быть, зависть говорит. Самому хотелось за сиськи подержаться. Но нечасто удавалось. Может быть, это неутоленное желание и сублимировалось в боевую злость и решимость пройти по всем кругам Афгана, пусть даже и в роли «пятой ноги» – корреспондента в боевых порядках.

А по поводу «афганских ласточек» был такой анекдот: «Сказочные персонажи решили помочь воинам-интернационалистам. Ну, Илья Муромец, тот, конечно, годится. Змей Горыныч, разумеется. Соловей-разбойник – в спецназ. Подходят к границе и вдруг обнаруживают, что между ними Баба-яга затесалась. «Ты, старая кочерга, куда? Всех распугаешь!» – «Это я здесь Баба-яга. А как границу перейду – Василисой Прекрасной стану!» Ох, была горькая правда в анекдоте. И за смелость свою, и жалость «бабаежки» сполна получали и злой лаской, и чем другим. Бывало, и дрались за них, и стрелялись (были дуэли в Афгане), и женились. А потом, увидев в Союзе, переходили на другую сторону улицы. Афган – другой мир. И в этом была спасительная мудрость жизни.

Тутти-фрутти-II

Тешу себя надеждой, что когда-нибудь, пусть и совершенно небольшому числу людей, мои заметки помогут не верить на слово множеству официальных исследователей и историков «по горячим следам». Чует сердце, много интересней будут детали. Вроде таких, что из алюминиевых банок из-под «оранжа», «Sisi» и прочей «кислоты» умельцы изготавливали пепельницы, абажуры, блюдечки и стаканы, а из гильз – зажигалки, из резных перегородок в снарядных ящиках – оригинальную мебель. На моих глазах дюжий прапорщик-хохол вертел задумчиво крышечку с колечком от банки «Sisi» и размышлял вслух: «А вот куда ее можно приспособить? Ну, вот кольцо. Вот крючок этот загнем. Ну, конечно, смотри, готовое кольцо для занавески, для шторки. А?»

Тут я упомянул об одежде, назвав ее нелепой. Это не совсем так. Конечно, полная задница и толстые бедра «забальзаковской» «интернационалистки» смотрелись в то время в суровых джинсах несколько необычно. Но ведь привыкли. Итак, об одежде, обо всем другом, что покупали в афганских дуканах. Тема большая, всем известная, но ведь не расскажи – забудется. И вновь, как в хорошем фильме «Афганский излом», покажут, к неправде, нищую лавчонку. Взгляду не за что зацепиться. Такие лавчонки были, конечно, но в них не ездили «скупаться».

Начнем, пожалуй, с курса «чек – афгани». За один чек летом 1981 года в Кундузе давали до 15 афгани. Это был высший показатель. Курс, как и положено, колебался. Отчего, мало кто вникал. Скорее всего дело зависело от подвоза товара через перевал Саланг и от дня получки, когда на руках оказывалось немалое количество «валюты» Внешпосылторга (сто несчастий на голову его основателя!). Афгани можно было получить в обмен на чеки у советников. Они их имели много, но им нужны были чеки. Можно было по курсу, о котором договаривались покупатель и продавец, чеками заплатить в магазинах.

Афганский дукан (лавка, магазин) поражал воображение. На совершенно скромном пространстве, 15—20 кв. м, было сосредоточено обилие самых невероятных, желанных для советского человека вещей. Торговец (дукандор), как правило, знал все названия на русском языке, как и цены. Он приветствовал, зазывал, кланялся и скороговоркой перечислял товары, наиболее заслуживающие, по его мнению, внимания.

«Командор, есть дубленка «Лама», джинсы, «Мадонна» (сервиз из дешевого фаянса с фоторепродукциями на пасторальные темы), чайник музыкальный, кожаные пальто, куртки, платки, «неделька» (набор женских трусиков семи цветов – святое дело!), свитер «Лама», кроссовки, для ханум твоей – тени, краска, тушь». И так до четырехсот названий тараторили иные.

Дуканщики были в основном узбеки. Потомки тех самых «басмачей», бежавших от ворошиловско-буденновских рубак и первых воинов-интернационалистов – «красных мадьяр». Последние рубали на Востоке «гидру контрреволюции» без особых затей. Потом ЧК постреляло их самих. Все мировые революции заканчиваются расстрельной стенкой в Урюпинске или в каком-нибудь кишлаке со смертельно скучным названием типа Душанбе (понедельник). Но даже в глуши для этого выбирают окраину.

Ну, ладно. Дукандор «целомудрен». Он с жадностью смотрит на «ханум-шурави», которую охраняет солдат с автоматом. А ей хочется побыть одной с дуканщиком, пустить в ход свои чары. Но нельзя. Дукандор тает, но цену не снижает. Мужику, втихую, он предложит еще и «свежую» водку, презервативы с «ушками и усиками», массу снадобий, главное из которых – «заморозка» – пролонгатор полового акта. Кстати, презервативы изымали на таможне, ссылаясь на то, что изображение грудастых красавиц на упаковках – порнография. Многие везли домой эти резиновые цацки без упаковок.

Еще была куча всякой заманчивой мелочи: зажигалки кварцевые, ручки с часами, «ногтегрызки», «джентан» (антиполицай – он тоже был запрещен к провозу в Союз. Так решила таможня), брелки, ножички, четки и гранатовые ожерелья (очень популярные), жевательная резинка. Ее покупали блоками – лучший гостинец в Союзе.

Особый вопрос – радиоаппаратура, часы и прочая техника. Ну, скажем, где в Союзе можно было увидеть «наручный» магнитофон «Шебро»? А «Трайденты», «Шарпы», «Сони» и «Sanyo» – от карманных до размеров с чемодан – одно-, двух– и трехкассетников с «эквалайзерами» и прочими премудростями. А диковинка – радиомикрофон?

Обилие наручных часов. Конечно, подделки. Но какие! «Ориент», «Ролекс», «Омега». И стекла часовые – стеклянные, а не пластмассовые. И продают их, держа образцы в аквариуме или банке с водой. Вот смотри, «шурави», – не боятся воды! Был даже такой спор, впрочем, вполне военный. Часы укладывали в кружку и из нее, для равномерности удара, метали их на пол или в стенку. Выясняли – чьи «противоударнее». Меня же забавляло «прилипание» влажного полированного хрустального стекла к оконному. Физически процесс был понятен, но как красиво! Висят часы на стекле. В дуканах стоял особый запах – это был запах индийской овцы, у нее такой жиропот неистребимый. Так пахли дубленки и кожаные плащи.

Ну как такое дело не «пошерстить»? И, бывало, грабили афганские дуканы. Но все это плохо кончалось. Вся власть и вся реальная сила были у торговцев. Разумеется, не у тех, кто стоял за прилавком, – у настоящих хозяев.

Еще по первости афганцы давали товары в долг. Но когда поняли, что у советских есть только одно понятие долга – «интернациональный», то прекратили благотворительность.

Итак, одежда. Кроме дубленок и прочего были популярны дешевые рубашки – батники. На этих тоненьких маечках с короткими рукавами и воротничком были вытканы орденские планки и символы авиационных частей США. И очень хорошо смотрелись сиськи советских «ханум», обтянутые коричневой тканью с изображением наград авиасоединений США за Корею и Вьетнам.

Смачное слово «бакшиш» (подарок, подачка) быстро и прочно вошло в обиход воинов-интернационалистов из числа тех, кому война не очень докучала. Очень скоро оно приобрело характер более российский: «бакшиш» стал обычной взяткой. Казалось, за что давать взятку в Афгане? Оказалось, что за рубежом родной страны спектр еще шире! За отпуск, за присвоение звания (особенно досрочно), за представление (реальное) к награде, за назначение на должность. Велик был соблазн!

А сами афганцы ходили в просторной национальной одежде из хлопка или шерсти. Пили зеленый чай, а не кока-колу и фанту, и скупали у советских все, кроме свиной тушенки.

О ценах. (Доллар в ту пору «весил» 70 афгани. Рубль около 7. Чек – от 10 до 15 афгани.) Джинсы тянули от 600 до 1200 афгани. Дубленки – от 1500 до 6000, плащ кожаный – от 4000 до 14 000, часы – от 250 до 15 000, рубашки – от 300 до 1000, платок с люрексом – блестящей ниткой – от 300 и выше, свитер ручной вязки – от 600 афгани, куртки кожаные – от 2000 и выше.

Там же, в «феодальной» стране, я впервые узнал, что цена на товар может разниться вдвое больше, в зависимости от того, в каком дукане он продается. «Бутики» были у афганцев задолго до того, как мы узнали прелести рынка.

В занюханном Кундузе можно было купить любое лекарство. Если же чего-то не было, то закажи – и через три дня, по совершенно неведомым каналам, тебе приходит известие – «товар доставлен».

Барласов как-то сказал: «Все здесь в руках у торговцев. Вся революция, страна. Они – сила. Как они скажут, так и будет». Не было оснований не верить ему.

Никто, кроме нас, не «шерстил» дуканщиков. А наши «робингуды» за это жестоко расплачивались. Не своей кровью по преимуществу. Просто на дороге, в городе, в кишлаке, где случился факт грабежа, воровства, начинали устраиваться засады, рваться фугасы, гореть советская техника.

Барласов рассказал мне историю, как один из фанатичных, неуловимых полевых командиров, вопреки решению торговцев, взорвал мост по дороге на Файзабад. Его «достали». Отравили.

Я видел советского «вольняшку», который под видом сливочного масла в банках, жестяных трехлитровых, продал афганцам солидол. Что-то килограммов шестьдесят. Деньги большие. Масло стоило 180 афгани за килограмм. Он потом долго не покидал пределов части. Но перед отъездом в Союз решил наведаться в магазины, «скупиться». Там его и пристрелили.

Шла война «всех против всех». Торговцы работали на афганских и советских особистов. Сегодня он продал тебе пистолет, а завтра тебя уже допрашивают в особом отделе. Ничего страшного, если деньги твои не с кровью, да и просто – сдай «игрушку».

Торговали наши и боеприпасами, и оружием. Ничего невероятного. Судили лейтенанта-сапера за продажу взрывчатки, судили солдата – он сбагрил несколько цинков патронов 7,62. Когда-нибудь у историков появится возможность изучить уголовные дела воинов-интернационалистов. И вывод будет суровый. Свои были такими же врагами, как и душманы. Впрочем, если солдаты «засекали», что кто-то из своих продает боеприпасы, то били и «чморили» нещадно. Было четкое понимание того, что завтра этими пулями будут стегать наши колонны и блокпосты.

Бобо-араб

Загулял слух о передислокации 56-й ДШБ. Куда-то в центр Афганистана. В Пактию или Пактику? Но толком никто не знал, когда и как это будет выглядеть.

Десантура исправно воевала, обустраивалась, умножая ряды мазанок на северном гребне боевого охранения, получала заслуженные награды. Последние было положено обмывать. Но поскольку друзей много, а денег мало, то устраивали коллективные чествования.

Обмывать очередные награды решили в расположении минометной батареи. Командовал ею капитан Максимов. Личность легендарная. Из миномета ротный бил как из снайперской винтовки. Я видел сам, как он всадника гонял по полю между разрывами. Так и заставил лечь и дожидаться группы захвата. Но было, правда, и другое. Как-то его асы спустили несколько мин на штаб родной бригады. «Ошибочка вышла» на 180 градусов. Максимов был худой, жилистый, рыжая щеточка усов. Он все приготовил на славу. Банька у него была «по-черному». И вот удивительно: обычно в парилку с мылом войдешь, так, случайно, мужики орут: «Куда, иди смой». А в этой «максимовской» внизу мылись, наверху парились – и ничего! Марзоев особо пар не чтил. А я вместе с Максимовым от души помахал эвкалиптовым веником.

Сели в широком, отменно обустроенном окопе. Стол накрыт чистыми белыми простынями с черными блямбами – клеймами – ВС СССР и звезда пятиконечная размером с ладонь. Это чтобы не воровали, в Союзе придумали такое. Полкило краски на каждой простыне. Мясо жарится, баранчик. Спирт, по уму разведенный, фанта, минералка, лепешки свежие, зелень всякая. Хороший стол.

– У нас тут внизу араб живет. Пригласим деда? Очень интересный дед. Вот все продукты по дешевке покупает. Я теперь горя не знаю. Позовем? – спросил Максимов.

– Давай своего араба. Будем работать с местным населением, – согласился Марзоев.

Максимов крикнул бойцу, раздувавшему угли под шашлыком: «Позови бобо-араба. Скажи, командир приглашает». Боец подошел к краю окопа, перегнулся и прокричал на таджикском: «Бобо, бьё ен. Тра кумандони файрод дора».

Мне стало интересно, как это можно жить на крутом откосе, на минном поле, да еще под стволами минометов, когда боевое охранение частенько ночью молотит без устали на нулевых зарядах.

На узком уступе я разглядел глинобитную хижину, ряды неглубоких траншеек. Из земляной конуры показался Старик Хоттабыч. Это я сейчас могу сравнить его облик с классической фотографией Усамы бен Ладена. А тогда об этом «ладане» ничего не знали. Да и слова «террорист» не употребляли. Чалма выгоревшая, когда-то черная. Черен сам, как настоящий араб. Худ и жилист. Широкая рубашка и «шальвари камис» – полотняные штаны «шириной в Черное море». Дед уверенно поднимался по откосу, очевидно, зная безопасный маршрут. Мины, вон они – бугорочки, проволочки... Росту в этом сухопаром старике было под два метра. Ладонь жесткая, бугристая от вечных мозолей земледельца. Лицо морщинистое, а глаза цепкие, молодые. Зеленые глаза. Во рту два или три больших желтых зуба. Босой. Борода белая, длинная, с просинью. Бобо усадили за стол. Марзоев через переводчика завел традиционную беседу. Здоровье, дела, настроение... Дед отвечал степенно. Взял кусочек лепешки, попробовал салат из огурцов и помидоров.

Да, это был настоящий араб. Потомок тех завоевателей, воинов халифата, которые выбили языческую дурь от Аравийского полуострова до Самарканда и Дербента. Заодно с древним христианством в Дагестане и Чечне. Оно там здорово язычество напоминало. Опять же огнепоклонники до Дербента расплодились. Надо было порядок наводить! Но в Афгане у них облом получился. Был там такой непокорный народ, что местность даже назвали Кафиристан. Видно, крепко за веру отцов держались «кафиры» – неверные. Ну, ладно.

Дед арабский хвалил советских солдат – помогают. Говорил афганское «Гитлер капут», то есть «душман нис» – нет душманов. А потом беседа бойчее пошла. Оказалось, семьдесят восемь лет араб-палвану. В молодости был известным борцом. Тем и жил, выступал на праздниках и свадьбах. А потом вот один остался. О жене, детях, семье в Афгане не принято спрашивать. Нас так мудрые востоковеды научили. Ну и верно. На хрен мне знать о здоровье его близких. Какое там здоровье. До первой бомбежки или «реализации».

А вот боролся бобо араб-палван или нет, это я выяснил. Попросил перевести, что родом я из Дагестана и в юности вольной борьбой занимался.

– А, Дагустан... – оживился араб и вдруг крепко хлопнул меня по плечу: – Али-Сулаймон! Палван Сулаймон!

Я чуть не грохнулся с раскладного военного стульчика. Где-где, а в Афгане от древнего араба услышать вот так произнесенное имя Сали-Сулеймана – легендарного мастера греко-римской борьбы, о котором с уважением отзывался Иван Поддубный? Сущий Кафка!

– Он правду говорит, он борец, – видимо, не понял мои эмоции солдат-таджик. – Мы тут пытались его повалить. Он сильнее любого из нас...

Бобо-араб поел салат. От мяса отказался. А когда ему наливали сок, то все спрашивал: «Не водка? Это не водка?» По-русски спрашивал. А тут, видимо, сока не хватило, кто-то налил в пиалу деду минералки. Бобо-араб отхлебнул, закашлялся, выплюнул.

– Это водка? Да?

Успокоили деда. «Оби газнок» – газировка. Но как объяснишь, почему язык щиплет. А может, кто втихую и плеснул спирта в пиалу?

Марзоев расщедрился, подарил бобо-арабу солдатские ботинки. У деда слезы навернулись на глаза. Он прижал подарок к груди и пригласил нас зайти в хижину, посмотреть, как живет. Мы спустились по откосу, держась за веревку. Бобо, оказывается, развел целую виноградную плантацию на мертвом склоне. Он сажал черенки в стенки узких, неглубоких траншеек. Солнце не могло сжечь нежные побеги. А когда окрепнут, то им только подавай свет. А вода дождевая в траншейках задерживалась. Вот ведь какой агроном!

– Спроси, так все можно сажать? – попросил я переводчика.

Араб долго перечислял, а потом показал за хижиной густую зелень своего огородика на том же откосе. Со временем, оплывая, траншейки превращались в терраски.

В хижине было прохладно и темно. Одно окошечко без стекла. Топчан из снарядных ящиков, молитвенный коврик, фонарь «летучая мышь», убогая утварь. Солдатский матрас и потертое одеяло из верблюжьей шерсти. Но свет у араба был. Бойцы бросили провод с «лампочкой Ильича». И еще я заметил в углу старый медный кальян. А на платочке у кальяна... Эх, славная на вид была анаша. Явно где-то и «бандж» – опий-сырец – был у деда.

– Это зачем? – строго спросил Марзоев.

Вместо араба быстро ответил переводчик:

– Он старый. У них нет денег на лекарство. Плохо одному. У них так принято...

– Что-то ты, боец, разволновался, зачастил.

Но Марзоев махнул рукой. Тогда еще не было установки на борьбу с наркоманией, которая уже была.

На следующий день Марзоев рассказал мне «анекдот»:

– Бобо утром пришел к Максимову. Дает деньги. Четыреста афгани. Тот ему: «Что за деньги?» А бобо, оказывается, ботинки продал, а деньги пополам. Вот двести, это, значит, мне. И просит, если еще ботинки будут, то пусть дает командир. Продадим.

– А сам босой?

– Вот-вот. Он Максимову сказал, что всю жизнь босиком ходил. Лев Толстой кундузский!

Когда десантники ушли в Гардез, то исчез и бобо-араб. С новыми хозяевами боевого охранения старик не ужился.