Текст книги "Записки Замухрышки (сборник)"

Автор книги: Алёна Хренкова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

НАШИ ТЕТКИ

Катерина и Веруня – родные сестры нашей матери. Поодиночке я их никогда не видела. Одна сестра была старше мамы лет на семь, другая – на пять. Катерина была по характеру спокойной и поэтому полной. У Веруни жизнь сложилась тяжело: растила без мужа четверых детей, часто не доедала, поэтому была очень худой.

Муж Катерины погиб на войне, и она осталась с дочкой Лидой, моей двоюродной сестрой. Лида вышла замуж очень рано, толком не выучившись в школе. Школьные годы совпали с войной. Катерина отправила Лиду к деду в деревню. Там было не до учебы. После войны Лида вышла замуж за шофера, что в то время в определенных кругах было очень модным. Прямо как за космонавта, родись она попозже. «Мой муж – шОфер», – гордо говорила она.

Этого шОфера звали Колькой. Был он из приблатненной таганской шпаны. Каким-то чудом выучился водить грузовую машину. Выглядел Колька тоже как блатной: костюм в полосочку, брюки, заправленные в начищенные сапоги, кепка на носу и зуб золотой. Лидка, чтобы не отставать от любимого, тоже поставила себе на передний зуб золотую коронку. Была она мордастая, косоглазая и старалась все время улыбаться, чтобы сверкать «фиксой» – признаком блатного шика и благосостояния.

По пьянке, как говорила сама Лидка, сделали они себе ребеночка, Сашку, недоразвитого, глуповатого мальчика. Сашка был моложе меня года на два. Когда Лидка приезжала к нам в гости, что бывало очень редко, она приставала к моему отцу со словами: «Правда, Володя, я красивая?». При этом глупо улыбалась всем своим круглым лицом, сверкая золотым зубом и кося глазом. Отец качал головой и смеялся.

Я ненавидела ее и за нелепые приставания к отцу, и за общую дурь. Впрочем, Лидка была безобидная, без ума влюбленная в своего Кольку деваха. С нами она не особо общалась, и мы были этому рады. Тетя Катя приезжала всегда одна. У нас она отдыхала от своей семейки.

Лидкина жизнь оборвалась трагически. После смерти матери она стала заядлой собачницей. Кроме своего Оскара (огромной овчарки), она уже не видела ни сына, ни мужа. Оскар хозяйку обожал, и житья в доме не стало никому. Колька уехал в деревню, устроился там работать и не появлялся в Москве. Сашка периодически попадал в милицию за различные хулиганства. Болтался по дворам со шпаной, нигде не учась и не работая.

После смерти любимого пса Лидка начала спиваться. Однажды, что-то не поделив с сыном, была им убита в пьяной драке. Неизвестно, кто ее хоронил и где, а Сашку, так и не понявшего, что он сотворил, посадили в тюрьму.

У тети Веры семья тоже была непростая. Старшая дочь Женька без согласия матери вышла замуж и родила своего первого ребенка. Муж у Женьки (тоже Женька), драчун и пьяница был строителем-лимитчиком, приехавшим из какой-то глухой деревни. Он был ниже своей жены на целую голову. Тетя Вера его не любила, называла Карлой. Женился он на Москве, но никак не на Женьке.

У тети Веры было еще три сына: Шура, Юра и Вова. Все они жили в крохотной комнатке в деревянном бараке недалеко от нашей Кочновки. Спать приходилось на единственной кровати по очереди. Кое-кто спал и под кроватью, и рядом на полу. Накрывались драными телогрейками. Барак был дырявый. Женькин ребенок все время простужался и бесконечно плакал. Это семья была настолько нищей, что даже окно занавешивалось просто старой желтой газетой.

У нас с Ларисой были мысли забрать Женькиного ребеночка к себе и «усыновить» – так нам было его жалко. Но мы в то время этого сделать не могли: мне было лет пять, а Ларе – тринадцать.

Женьке же было все нипочем. Позже она родила еще пятерых ненужных ей детей. Она существовала, как животное: была бы еда да спанье. Ходила делать аборты чуть ли не каждые три месяца, до тех пор, пока врачи не гнали ее рожать, чтобы просто не померла. Она и рожала – сама по себе, надевая толстые штаны, чтобы не потерять очередного «наследника». Дети из нее просто вываливались.

До замужества Женька штамповала алюминиевые ложки на авиационном заводе в цехе ширпотреба. Но когда пошли дети, работа была заброшена. Она гордо называла себя матерью-героиней. На детей ей выплачивали какие-то деньги.

Я помню случай, произошедший с Женькиными детьми. На один из праздников оба родителя уехали в гости, оставив всю детвору на старшего сына, которому тогда было лет десять. Дети гуляли во дворе. Единственный ключ от дома был у Саши. Ему захотелось поиграть с друзьями подальше от дома, и он передал ключ сестре. Той тоже не сиделось во дворе, и ключ начал кочевать из рук в руки, пока не оказался на шее у самого младшего – Димки, трех лет от роду. Сначала Димка свистел в него, как в свисток, потом утопил в луже.

К ночи вернулись нагостившиеся родители. К этому времени детьми были обшарены все лужи в округе, но ключ так и не нашелся. Пьяный Женька вышиб дверь. Детей отлупили и в наказание положили спать немытыми и голодными. Так эта семья встретила 1 Мая.

Мужа Женька потеряла тоже по дури. Напившись на работе, он свалился с четвертого этажа недостроенного дома. Пьяные «товарищи» притащили его домой, ничего не сказав о падении и не вызвав скорой помощи. Может быть, они и не знали, что он упал с высоты, решили, что просто не в себе. Дома был старший сын, над которым папаша по-пьянке все время измывался. Чтобы отец проспался и ничего не вытворил, сын связал его и засунул под кровать. Там Женька и умер. Нашли его утром, когда пришло время будить на работу. По своему мужу Женька не особо горевала.

Сыновья тетки Веры нигде не учились и не работали. Они втроем гоняли голубей. Старший из братьев, Шура, держал голубятню. Тем и кормились. Младший, Вовка, во время полета птиц бегал по двору с длинной палкой, на конце которой была привязана тряпка. Размахивая шестом, он не давал голубям садиться на крышу.

Голуби и стали причиной того, что Вова оказался инвалидом. Гоняя голубей, он упал с лестницы и сломал ногу, которая так и не срослась правильно. Врачи несколько раз ломали больную ногу, но ничего не получилось. Хромым он остался на всю жизнь. Став взрослым, Вовка женился на женщине старше себя и уехал жить к ней на родину в деревню под Киев. Детей у него не было.

Средний брат, Юра, после армии пошел учиться в вечернюю школу. Все были очень рады за него. Хоть один из братьев взялся за ум. Мой отец подарил ему ручку с золотым пером, чтоб хорошо учился. Но вскоре Юра учебу бросил и женился, как и его младший брат, на женщине старше себя лет на десять и вдобавок с четырьмя детьми.

Сначала невеста говорила, что детей только двое, а после свадьбы оказалось четверо. Но Юру это не смутило. Свою фамилию он поменял на Смирнова. Такую фамилию носила его новая семья. Жену звали Марина. Она водила трамваи. Зимой особенно тяжело было переводить стрелки. Из-за этого она потеряла детей-близняшек, которые должны были родиться от Юры.

По словам тети Веры, Смирновы жили дружно. Дети называли Юру папой. С виду все было хорошо года три. Неожиданно для всех он покончил с собой – повесился, заперевшись в ванной комнате. Никто так и не знает, что с ним произошло. Без разрешения мамы Юра был похоронен в бабушкиной могиле. Мать потом долгие годы переживала, что рядом с нашей бабушкой лежит самоубийца.

У старшего сына тети Веры – Шуры, жизнь сложилась, как мне кажется, немного удачнее, чем у его братьев и сестры. Он женился на очень милой девушке Зинаиде, с которой вместе работал. Зина была с образованием и заставила мужа учиться. У них родилась девочка.

Я по малолетству не могла понять, почему у трех сестер: Катерины, Веруни и мамы, выросших в одной, очень благополучной и дружной семье, так по-разному сложилась жизнь. Почему у нас в семье все было не так, как у теток?

Приходя к нам каждое воскресенье «отдыхать», Веруня с Катериной без конца ругали своих детей, зятьев и внуков, рассказывая моей матери, что те вытворяют.

Глядя на все это, я клялась себе, что моя семья, когда я вырасту и выйду замуж, будет не такой, как семьи моих родственников, с которыми я впоследствии практически не поддерживала отношения. Поддерживать отношения с такими людьми было невозможно по очень многим причинам. Да я и не считала их своей родней.

ВОСКРЕСЕНЬЯ

Воскресное утро всегда (кроме лета) было посвящено бане. Выбор был таков: Сандуны, баня на улице Правды или, на худой конец, подвал в красных кирпичных домах у Сизарей. Это название привилось с давних пор, когда почти у всех обитателей этого места водились голуби. Было это еще до войны. В войну голубей съели. Осталось одно название.

До Ленинградского проспекта шли пешком по грязной Кочновке. Перед метро мыли обувь в луже с водой. Дальше ехали на метро или троллейбусе, в зависимости от выбора бани.

В бане мы разделялись. Отец уходил в мужское отделение, мылся, конечно, быстрее и потом дожидался нас, наслаждаясь пивом в буфете.

У нас, женщин, дело затягивалось надолго. Я сидела в шайке с водой и играла, пока мылись мама и сестра, потом очередь доходила до меня. После мытья в шайках мы вставали под душ, и это был первый приятный момент в мойке. Вторым приятным моментом был стакан газировки в буфете с длинной очередью. Я бы выпивала и больше, но дело сводилось к стакану. Мать не хотела тратиться. К обеду возвращались домой.

Не представляю, когда моя мать успевала всё сделать по дому при одном выходном дне, с водой из далекой колонки, с печкой, и еще с двумя детьми! И это не всё. Каждое воскресенье к обеду (не известно, когда приготовленному на керосинке или печке), приезжали тетки Вера и Катерина «спасаться» у нас от своих ненавистных зятьев и детей.

Тетка Катя была Ларисиной крёстной. Мама рассказывала, что они с Катериной во время войны окрестили Ларису прямо на дому. Для этого был приглашен поп, который окунул Ларку в таз с водой, а потом она сидела у него на коленях за столом и заплетала длинную бороду в косу. Попу это нравилось. Меня они тоже пытались окрестить, но отец догнал мать и тётку по дороге в церковь и запретил это «безобразие», как он выразился тогда.

Крёстной тетю Катю почему-то звали всё: Лариса, я, мои двоюродные сестры и братья, дети из нашего двора. Сначала я думала, что её просто так зовут. Когда она подходила к нашему дому по переулку, чужие дети с криками: «Крёстная идет!» бросались к нашему дому. У нее в карманах постоянно были конфеты – сосульки, которыми она всех угощала. Может быть, это сыграло особую роль в её вселенском прозвище.

Не было ни одного воскресенья или праздника в нашем доме, который тётки пропустили бы. И эта традиция поддерживалась долгие годы. Даже когда родители уехали работать за границу и мы с Ларисой остались жить одни, наши тётки были постоянным воскресным атрибутом, благо, тогда уже выходным днём была и суббота, которой мы с сестрой могли распоряжаться по своему усмотрению. Летом они приезжали пораньше, и мы всей компанией уходили в Тимирязевский парк, к озеру, и проводили на траве весь день.

У папы был друг и товарищ по работе дядя Дима. Пока он не женился (а произошло это довольно поздно), он был почти таким же частым гостем, как наши тётки. На всех детских фотографиях я у него на руках. Он казался мне красивым и необыкновенно добрым. Я его очень любила и мечтала, чтобы он был моим отцом.

Но всё когда-то кончается. Сердце моё оказалось разбитым: дядя Дима женился на очень молодой и красивой тёте Наде. Ездить к нам он почти перестал. У него самого появилось двое сыновей, а он ведь всегда мечтал о ребенке-девочке, какой была я.

СВЕЖИЕ ЗАНАВЕСКИ, ПИРОГИ И ЁЛКА С МАНДАРИНАМИ

Только Новый год из всех праздников имел для меня особенные запахи. Конечно, почти в каждом доме пахло елкой, но я не об этом. Мой Новый год начинал приближаться в начале осени, когда после отдыха в санатории у Черного моря родители возвращались с полным чемоданом зеленых мандаринов. Чемодан прятался под кровать. Есть мандарины не разрешалось, но нюхать было можно. Я залезала под кровать, приоткрывала чемодан и дышала Новым годом.

Второй запах появлялся примерно за неделю до праздника. Отец покупал ёлку и ставил её в сарай с дровами. Мои интересы перемещались во двор. Теперь я крутилась у сарая и принюхивалась к новому волнующему меня запаху.

Третий запах, который говорил мне, что вот-вот всё и наступит, был запах свежевыстиранных занавесок. Мама сушила тюль на морозе. Мне тогда казалось, что она вносила в дом ворох негнущихся занавесок, сделанных из снежинок. Такой стоял одуряющий запах озона.

Четвертый запах приближал меня уже вплотную к Новому году. Это был запах пирогов. Я любила вертеться у стола с кусочком теста в руке, но больше всего меня привлекала начинка. Ни с чем нельзя сравнить приготовленную капусту с яйцом для будущих пирогов. Я все время просила маму делать начинку в простые дни и есть её как обыкновенную еду – так она мне нравилась. Но мать почему-то этого никогда не делала. Я её не понимала. Что может быть проще жареной капусты и вареных яиц? Наконец пироги укладывались в большую кастрюлю, накрывались полотенцем и на время забывались.

Наступал черёд еще одного запаха: отец вносил в дом елку. Она просто оттаивала. Потом ее развязывали и устанавливали. Она стояла еще не наряженная, еще такая, как в лесу. Вот в этот момент и происходило смешение всех моих любимых новогодних запахов. Я всем своим существом чувствовала, что Новый год уже где-то близко, может быть уже во дворе, заваленном снегом, или даже на пороге.

Потом мы доставали из коробки елочные украшения. Прошлогодняя пыль и засохшие иголочки старой ёлки немного отрезвляли меня. Мы с сестрой начинали украшать ёлку. Я привязывала ниточки к игрушкам, а Лариса вешала их на ветки.

Каждый год мы дополнительно изготавливали новые, «саморучные», украшения: гирлянды из разноцветных флажков, бумажные домики с покрытыми ватой крышами, хлопушки с сюрпризами, длинные бумажные цепи, клоунов с разрисованными лицами из пустых яиц, разнообразными шапочками и воротничками.

На самых видных местах на ёлке висели игрушки еще довоенной поры: чайный сервиз, в который кроме чашек, чайников и сахарниц, входил самовар с носиком и крошечной крышечкой сверху, разноцветные самолеты, сделанные из бус, настольная лампа с зеленым абажуром и многое другое.

Украшали елку также целые связки бус и гирлянды с маленькими лампочками, множество всяких фруктов и овощей, сделанные из ваты и обклеенные тонкой яркой бумагой. Кроме всего этого, на елку обязательно вешали мандарины, конфеты, печенье и крошечные райские яблочки, которыми мама запасалась заранее.

Часов в десять вечера раздавался стук в дверь. Нет, это был не Новый год. Это стучались тетки, приехавшие встречать с нами праздник.

Все вместе начинали накрывать на стол. Мы с Ларкой веселились и дурачились. Отец фотографировал нас. От всей этой суеты, яркости и запахов я начинала уставать. Мне уже хотелось спать, а ведь Новый год еще не пришел. А вдруг и в этот раз я не дождусь его?!

МУРЦОВКА

Мурцовка – это такая еда, которую изготовляла для нас Лариса, когда мы вместе были дома, что происходило в основном летом. Разогревать обед Ларисе было лень. Вот она и готовила сама на скорую руку такую вкусную, судя по названию, еду, которая мне нравилась.

Мурцовка готовилась следующим образом. В сырую холодную воду крошились репчатый лук и черный хлеб, добавлялись уксус, подсолнечное масло и соль. Всё. Еда готова. Этим месивом она меня кормила.

Мы запирались в прохладном темном сарае с дровами, бросали одеяло на верстак, оборудованный отцом для всяких дел, и заваливались на него, ставя миску с мурцовкой Ларисе на грудь. По-очереди одной ложкой, чтобы не мыть лишнюю посуду, мы хлебали эту вкуснятину и мечтали о строительстве автомобиля собственного производства.

Однажды, размечтавшись, я свалилась с верстака и застряла в поленьях, разбросанных на полу. После колки дров рукой любимой сестры они лежали по всему сараю ровным полуметровым слоем. Лариска не растерялась. Она схватила меня одной рукой за руки, другой – за ноги и втянула на место, как котенка.

После обеда сестра рисовала мне на листке бумаги циферблат и посылала в дом отмечать расположение стрелок на будильнике. Таким образом я училась распознавать время.

Когда оставалось несколько минут до прихода мамы, мы бросались в дом наводить порядок. Ровно в половине четвертого выбегали в переулок и ждали, когда она покажется из-за угла.

В это время у меня уже бурчало в животе в предвкушении настоящего обеда. Мурцовка, конечно, вкусная еда, но питаться ею целый день было тяжело.

СТРОИТЕЛЬСТВО АВТОМОБИЛЯ

Мы мечтали построить своими руками автомобиль, и эта детская бредовая мечта была воплощена в жизнь.

Я своими глазами видела, как по Ленинградскому проспекту ходили одно время двухэтажные автобусы. Мы решили, что строить целый двухэтажный автобус будет многовато, а вот двухэтажный автомобиль – в самый раз.

Мы с сестрой – строители от природы. С деревом она всегда обожала возиться. В возрасте двенадцати лет, стесняясь соседей, Лариса закрывалась в сарае и колола дрова. Маме говорили, что ее муж такой работящий и заботливый. А муж в это время храпел на диване. Зато малолетняя девица колуном ухала по колоде. Почему я заговорила о дереве? Потому что другого материала у нас не было, значит, машину следовало строить из старого стола. Так мы и сделали.

Машина получилась замечательная. Наверху располагалось отделение с открывающимся окном для штурмана. Я должна была обозревать окрестности и не сбиваться с пути, Лариса – в лежачем положении исполнять роль двигателя, управляя машиной с помощью ног. Все было прекрасно. Для путешествия мы запаслись сухарями. Заветной мечтой было выехать на Ленинградский проспект.

Наконец настал день испытаний. Мы очень волновались. То ли гвозди попались гнутые, то ли клей не тот, а может быть, подвела конструкция, но смогли мы добраться только до первой колонки. Машина наша с треском развалилась. Останки мечты мы дотащили до сарая и забросили в дальний угол.

Но мы недолго унывали. Впереди нас ожидала новая жизнь с множеством приключений под кодовым названием «Холщевики». Целых два лета это слово ласкало мне слух и на всю жизнь осталось в памяти.

ХОЛЩЕВИКИ

Старая усадьба, в которой мы провели два незабываемых лета, находилась в шести километрах от железнодорожной станции с волшебным названием «Холщевики», которое так привлекло внимание тети Лизы и моей мамы, когда они поехали снимать на лето дачу. Договорились они так: заедут туда, где больше всего понравится, чтобы была река и прекрасный лес с грибами и ягодами. Забрались далеко, но ни разу об этом не пожалели.

Тетя Лиза по кличке Кукуля (сестра моего отца) решила собрать всех своих племянниц и «пасти» их все лето на снятой родней даче. Сама она обожала лес и могла часами бродить, собирая ягоды, грибы и различные травы на зиму для своей дочки Нины, девочки с очень слабым здоровьем.

Усадьба когда-то принадлежала местному попу и была расположена на берегу речки рядом с развалинами церкви.

На другом берегу, в деревне, обосновался родной брат моего отца и тети Лизы – Николай по кличке Филин.

Филин жил затворником. Ходил все время за грибами, которые Кукуля называла поганками и запрещала нам с Ниной есть, когда мы бывали в гостях за рекой. Филин же утверждал, что собирает исключительно шампиньоны. Таких грибов Кукуля не признавала и боялась, что он нас отравит.

Тайком перебегали мы сначала огуречное поле, потом переходили реку по мостику и прямиком к Филиновой сковороде с жареной картошкой и грибами. Филин нас любил, угощал всегда чем-нибудь вкусным и не разрешал рассказывать Кукуле, где мы проводим время, чтобы не попало. Нина была в то время худышкой, за что Филин ласково называл ее Опенком. Так ее и звали в родне, пока не выросла.

Дом, в котором нам сдали комнату, в то время принадлежал конюху Василию, работавшему в лесничестве. Жены его я совсем не помню. Детей у них было трое: старшая Надя (ровесница Ларисы) и два сына – трехлетний Коля и пятилетний Саша. Мальчишки с нами дружили. У меня до сих пор сохранилась фотография, на которой мы сняты вчетвером. Стоим, обнявшись за плечи: ребята в наших косынках, а мы с Ниной в их фуражках. Фотографию сделал мой отец. В то лето он много фотографировал.

В доме жила еще бабка. Мы с Ниной очень ее боялись и одно время думали, что она колдунья. За домом находился страшный круглый омут, заросший тиной и засаженный по берегу кустами черной смородины, около которой мы постоянно вертелись, несмотря на запрет. Там-то и разыгрались события, раскрывшие один бабкин секрет.

Как-то утром бабка попросила у Нины прыгалки. Нас это страшно удивило: неужели она собирается прыгать? Но этого не могло быть! Бабка была толстая и старая. Даже если бы она и очень захотела прыгать, у нее ничего бы не получилось. Прыгалки были слишком короткие для нее. А вдруг она собирается колдовать? Мы решили ее выследить.

После обеда бабка вынесла из сарая что-то замотанное в фартук и, прижимая к толстому животу, понесла «это» к омуту. Мы тихо крались за ней. Кусты были густые, ничего не было видно. Мы притаились. Вскоре послышалось кряхтение бабки, всплески воды, какое-то шлепанье и бормотание. Мы в панике рванули домой. Растрепанные и поцарапанные влетели в комнату. Пришлось честно во всем признаться тетке: где были и что видели. Уж очень странно все это выглядело.

Вечером бабка вернула прыгалки и рассказала, что ее курица повадилась нести яйца не в курятнике, а в теплой пыли под кустом, куда бабке трудно было лазить. Вот она и решила проучить непослушную. Прыгалками связала ей ноги, нарвала крапивы и понесла негодницу к омуту, чтобы окунать крапиву в воду и лупить курицу по голому животу. При этом бабка пообещала ей оторвать голову.

Мы все долго смеялись. Но, как ни странно, курица стала опять нестись в курятнике. Вот тебе и народные методы! Бабку мы больше не боялись. Она оказалась очень доброй и по утрам угощала нас топленым молоком и горячим хлебом из печи.