Текст книги "Лесной фронт. Благими намерениями..."

Автор книги: Алексей Замковой

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

  – Врач из Тучина. – я припомнил разговор с доктором. – Он просил передать, что печень находится справа.

  Хозяин продолжал разглядывать меня еще несколько мгновений, потом внимательно осмотрел окрестности и, наконец, посторонился.

  – Ну, тогда заходь, раз пришел.

  Я вошел в дом. Темно. Света, проникавшего через то подобие окна, хватало только на то, что бы разглядеть контуры обстановки и ни на что более. Небольшой стол, лавка... В дальней стене – печь... Я проморгался, стараясь побыстрее привыкнуть к темноте. Сзади скрипнула, закрываясь дверь. Я начал оборачиваться к хозяину, но не успел. Сильный удар в затылок сбил меня с ног. Последнее, что я запомнил – резкая боль в раненом плече, которым я ударился, падая на пол.

   ****

  Кто-то легонько похлопывал меня по щекам. Сознание щелчком вернулось и звенящую пустоту сменили звуки окружающего – скрипы, шорохи, негромкий шепот...

  – Может воды на него вылить? – послышался незнакомый голос.

  – Смотри, вроде пошевелился! – перебил говорящего другой. Этот голос показался смутно знакомым.

  Я застонал и приоткрыл глаза.

  – Смотри, точно очнулся!

  Надо мной висело какое-то расплывчатое пятно, которое, по мере того как взгляд фокусировался, постепенно приобретало черты человеческого лица. Смутно знакомые черты...

  – Командир, ты как? – спросило лицо.

  Память возвращалась обрывками. Чего это я тут валяюсь? И где это 'тут'? Скрип двери за спиной... 'Лапотник' со слишком молодым для его седой головы и длинной бороды лицом... Боль в руке... Блин, рука-то как ноет! Вернуться что ли обратно – во тьму бессознательности?

  – Командир...

  Чего же он пристал ко мне? И, вообще, кто это? Лохматые черные волосы, по которым, впрочем, видны попытки причесаться... Небольшие усики, темная курчавая бородка... И горящие глаза. На месте нависшего надо мной лица вдруг оказалось другое – аккуратно причесанные волосы, гладкий подбородок... 'Хватит драпать!...' – послышалось мне. – 'Мы на своей земле...' Селиванов???

  – Это я – Сергей. Командир, ты меня узнаешь?

  – Се... Селиванов? – простонал я. – Какого черта ты здесь делаешь?

  Окончательно придя в себя, я попытался приподняться. Меня бережно подняли и, поддерживая под руки, усадили на лавку. Я затряс головой. Кто же это меня так приложил? В комнате, кроме меня и Селиванова оказалось пять человек, среди которых я нашел еще троих двоих знакомцев. Вот сидит Курдаков, с которым мы лежали под танком и наблюдали за мостом, который нам предстояло вскоре взорвать. А вон тот, длинный, в углу – его я тоже знаю. Это один из бойцов, ушедших с группой Селиванова к мосту возле Тучина. Как его звали? Карелин, вроде... Точно, Афоня Карелин! Остальных, вроде бы не знаю. Кроме вот того старика...

  – Ты что ж это, сука, творишь? – я, заскрипев зубами, впился взглядом в хозяина хутора, который и приголубил меня по голове. А кто кроме него еще мог меня ударить?

  – Извиняй, хлопец, – старик виновато улыбнулся и развел руками. – Хто ж знал-то...

  Очень хотелось ответить старику на любезность. Желательно – чем-то тяжелым в голову. Но вставать я не рисковал. Перед глазами еще все плыло. Я снова переключился на Селиванова.

  – Ты почему не ушел к Сарнам?

  – Это у Митрофаныча спрашивай. – сразу помрачнел Селиванов. – Я...

  – Митрофаныч? – резко перебил я. – Он жив?

  – Жив. – кивнул Серега. – И Денисенко, и Буцко, и Аредин, и Зелянин...

  Денисенко и Буцко? Первый, вроде бы, ушел с Селивановым к Тучину. А Буцко я отправил к Дроздово. С остальными знаком был только шапочно, но все они входили в нашу группу. Ту самую, которая, под началом Митрофаныча, отправилась уничтожить мосты через Горынь. Селиванов закончил перечислять выживших.

  – Всего пятнадцать человек выжило. – подытожил он. – А ты как здесь оказался? Мы думали, что ты погиб...

  – На хутори! – крик снаружи не дал Сергею договорить. – Вы окружены! Выходь по одному!

  Тут же тесная комната погрузилась в хаос. Бойцы, кто отставил карабины в сторону, похватали оружие и заметались. Один, которого я не знал, подбежал к окну и принялся осторожно выглядывать наружу. Курдаков перевернул стол и, спрятавшись за столешницей, нацелил на дверь ствол карабина.

  – Выходь, кажу! Хату пидпалымо! – продолжали разоряться снаружи.

  Я пару мгновений понаблюдал за метушней и, с усилием, поднялся.

  – Отставить! – я хлопнул Селиванова по плечу и направился к двери.

  Снаружи уже начинало темнеть. В помещении, благодаря мутному, практически непрозрачному, окну, сумерки были практически незаметны – в этом доме, независимо от времени, темнота царила постоянно. Но, когда я вышел наружу, это сразу бросилось в глаза. Сколько же я провалялся без сознания? Не меньше часов четырех. Хорошо меняnbsp;На мой стук никто не отозвался. Я снова постучал. И, подождав, еще раз.

старик, сволочь, приголубил...

  – Ян, – крикнул я, – выходи! Все в порядке!

  Слева уловил какой-то шорох. Повернул голову – из-за угла показалось настороженное лицо Казика.

  – Ян! – повторил я. – Говорю – все нормально!

  Наконец я разглядел и Яна. Тот вышел из-за дерева.

  – Ты як, командир? – оружие Ян, несмотря на мои заверения, что все хорошо, не опустил. – Шо то за люды?

  – Свои! – я приглашающе махнул рукой и вернулся в дом.

  Внутри суматоха уже утихла. Партизаны заняли места для боя – двое за перевернутым столом, по одному с каждой стороны двери, один под окном сидит...

  – Расслабьтесь. – я под молчаливыми взглядами бойцов прошел к лавке и сел. – Это мои ребята. Выручать меня пришли.

  В этот момент в дверях появилась голова Яна. Не высовываясь полностью, он вначале оглядел помещение, а уже потом, увидев, что я спокойно сижу себе на лавке и не подаю никаких знаков об опасности, зашел в дом. За ним, чуть погодя, вошли Славко, Казик и Генрих. В доме сразу же стало тесно. На одиннадцать человек помещение явно не было рассчитано.

  – Алика с Антоном оставили? – спросил я у Яна.

  – Ага. – кивнул тот, озираясь по сторонам. Хорошо, хоть не бросили раненого. А то примчались бы мне на помощь всей толпой... Молодец, Ян. Подумал об Антоне.

  – Знакомьтесь, – я представил Селиванову своих бойцов, потом представил своих тем, кого знал сам. Остальных представил, заодно и мне, Сережа.

  – Ты, командир, як до хаты зайшов, – рассказывал Ян, – так я продовжував наблюдаты. Збырався вжэ за тобою йты, а тут воны прыйшлы...

  Все ясно. Ян, не дождавшись пока я выйду, уже собирался идти меня выручать, но тут появился Селиванов со своими бойцами. Оценив силы, Ян пришел к вполне естественному выводу, что один с пятью он не справиться. Со всей возможной скоростью, он бросился обратно в лагерь и поднял там тревогу. В итоге, оставив Алика охранять лежачего Антона, весь отряд бросился спасать своего командира. Молодцы, ребята!

  – Спасибо, Ян. – поблагодарил я. – Все сделал правильно. Серега, вы далеко остановились?

  – Часа два идти. – ответил Селиванов.

  – Ну, тогда мы перебираемся к вам. Выдели пару бойцов. У нас там раненый лежит. Пусть помогут сюда его перенести.

  За Антоном я послал Казика, который должен был отвести двоих бойцов в наш лагерь. Когда они ушли, я снова вернулся к прерванному разговору.

  – Рассказывай, почему нарушили приказ? Почему не ушли к Сарнам?

  История Сергея была очень похожей на нашу. Его группа выполнила свою задачу на 'отлично' – мост у Тучина никем не охранялся и был заминирован тихо, без шума. Немцы засуетились только когда прогремел взрыв. Но было уже поздно. Селиванов, сделав свое дело, был уже далеко. Без происшествий он со своей группой дошел до назначенной точки сбора принялся дожидаться остальных. Вскоре к ним присоединилась группа Буцко, у которой все прошло не так гладко. Мост они уничтожили, но, при отходе, был ранен второй подрывник этой группы – Шелест. Вроде бы пустяшная рана оказалась фатальной для подрывника – через пару дней она загноилась и, промучавшись почти две недели, Шелест все-таки умер. Но, вернемся немного назад. Бойцы прождали на мельнице дольше назначенного срока. Селиванов все порывался выполнить приказ и, после того как оговоренная неделя прошла, начал было собираться в поход к Сарнам, но против этого вдруг выступил Буцко. Он вначале предлагал, а потом – требовал, остаться на месте еще какое-то время. Насколько я понял, кроме того, что Буцко все надеялся на возвращение основного отряда, он еще и нивкакую не хотел бросать своего раненого товарища. И оставлять его на попечении местных на каком-то хуторе, как предлагал Селиванов, тоже не соглашался. В итоге, Селиванов подчистую разругался с Буцко. По некоторым моментам рассказа, я понял, что он чуть ли не обвинил (о чем сейчас искренне сожалел) Буцко в измене. Однако, как оказалось, тот был не одинок в своем желании задержаться на мельнице. Оставлять раненого товарища претило всем остальным бойцам. Пришлось оставаться и Селиванову – даже он понимал, что преодолеть такой путь в одиночку ему будет не по силам. А через два дня вернулись остатки группы Митрофаныча. Из тридцати двух человек, которые дошли до Гощи, к точке сбора вышло всего восемь. И как вышло! Выжившее мало чем отличались от тех, кто навсегда остался у того злополучного моста. Каждый из восьмерых вернувшихся был в той или иной степени ранен, а идти самостоятельно могли лишь пятеро. В числе тех, кого принесли на руках, был и наш командир. Как признался Сергей, поначалу они даже думали, что Митрофаныч не выживет. Однако, организм старика оказался на удивление крепок – Митрофаныч продолжал цепляться за жизнь.

  С возвращением командира все вопросы о переходе к Сарнам отпали сами собой. Даже Селиванов, видя положение отряда, перестал этого требовать. В путь могла отправится только половина собравшихся на мельнице бойцов. Но сколько из них дошли бы? Думаю, далеко не все... Группа осталась в этих лесах. По той же причине, они озаботились и поисками врача. Раненые не только не могли идти к Сарнам, но и нуждались в медицинской помощи, без которой многие просто не выжили бы. Партизаны обратились за помощью к единственному врачу в этой местности – Максиму Сигизмундовичу, который, без лишних вопросов, взялся за лечение раненых. И, благодаря этой помощи, большинство выжили.

  – Вот, все и сидим здесь. – подытожил свой рассказ Сережа. – Думаю, скоро все наши смогут идти. Тогда и к Сарнам отправимся.

  – А здесь, на хуторе, вы как оказались? – немного помолчав, переваривая информацию, спросил я.

  – Через Мыколу, – Селиванов кивнул на хозяина, – Максим Сигизмундович нам лекарства передает. И, заодно, разные сведения. Сегодня как раз тот день, когда мы сюда приходим.

  – Такой толпой? – поднял бровь я. – Не многовато за лекарствами – пять человек?

  – Мы сегодня должны еще продовольствие собрать. – ответил Сергей. – Сюда просто заглянули. А вообще мы мимо шли – на хутора.

  – У местного населения продовольствие берете? – насторожился я.

  – Ну да. – кивнул Селиванов. – Они же – советские люди и должны поддерживать тех, кто воюет за их свободу!

  Вот это мне очень не понравилось. Поддерживать нас, конечно, должны, но людям же и самим есть что-то надо. Сомневаюсь, что местные сейчас настолько богато живут, что бы кормить еще и партизанский отряд. Никогда не поверю, что Митрофаныч разрешил бы брать продукты у местного населения, когда можно отобрать продовольствие у немцев или полицаев.

  – А командует сейчас кто? – осторожно осведомился я.

  – Митрофаныч командует. Только он слаб еще. Мы с Буцко его замещаем, когда он бывает не в состоянии...

  Понятно теперь, чья это идея насчет снабжения за счет местных. Методы продразверстки на практике, так сказать. Ладно, сейчас этот вопрос поднимать не будем – решим, когда придем в лагерь и поговорим с Митрофанычем. А пока лучше сосредоточусь на радости от встречи и от того, что мои товарищи все же сумели выжить!

   ****

  Отряд Митрофаныча выбрал себе удачное место для лагеря. Еще на подходе нам пришлось преодолеть небольшое болотце, которое питалось из мелкой речушки и бесчисленных окрестных родников. Пройдя через это болотце, мы оказались у подножия небольшого, заросшего густым лесом холма. Сам лагерь я заметил только когда уже оказался в нем – это оказался небольшой поселок из все тех же шалашей, сложенных из веток с повядшей, не еще зеленой листвой. Как объяснил Селиванов, добровольно взявший на себя роль гида, этот поселок был временным. Вот поправятся раненые, и к Сарнам!

  Оставив своих бойцов на попечении Селиванова, я, первым делом, узнал где найти командира и направился к нему. Сергея, который порывался тоже пойти со мной, я отвлек, приказав устроить своих ребят. Тот не стал спорить – видимо то, что я не так давно был его командиром, сыграли свою роль. Митрофаныча я нашел сразу. Лагерь был относительно невелик – менее двух десятков шалашей и найти здесь кого-то, еще и после того как объяснили где именно искать, было проще простого. Поэтому, пройдя мимо нескольких шалашей (при этом, я не забывал внимательно осматриваться), я сразу же увидел Митрофаныча. Вся радость от мыслей, что теперь я наконец-то смогу сбросить с себя бремя командования и переложить ответственность за жизнь бойцов на чужие плечи, как-то разом исчезла. Он сидел на подстилке из веток и, склонив голову, потягивал свою вечную самокрутку. Я остановился в нескольких шагах, разглядывая старика. Сдал Митрофаныч... Вместо веселого, хитроватого ветерана двух войн, каким я его запомнил, передо мной сидел сгорбленный, уставший дедушка, совсем не похожий на бывшего фельдфебеля царской армии, белой гвардии барона Врангеля и помощника командира двух партизанских отрядов. Ранение его так подкосило или что?

  – Как здоровье, командир? – я наконец-то подал голос, обозначив свое присутствие.

  Митрофаныч поднял голову и уставился на меня. Молчание затянулось. С легким удивлением, разбавленным ноткой неверия, старик рассматривал меня, а я смотрел на его лицо, испещренное глубокой сеткой морщин. Да, сдал командир...

  – Алексий? – голос Митрофаныча прозвучал настолько слабо, что я даже испугался, как бы старика не хватил инфаркт от моего неожиданного появления. Мало ли... Вдруг подумает, что уже галлюцинации начались и ему начали являться призраки погибших товарищей.

  – Он самый. – я улыбнулся, и, хотя к горлу подступил комок, постарался говорить успокаивающе. – Живой я, Митрофаныч. Не волнуйся – не призрак.

  Подойдя вплотную, я вытянулся 'смирно' и доложил.

  – Боец Найденов с группой прибыл в ваше распоряжение! – и, немного расслабившись, подмигнул. – Примешь в отряд?

  Мы сидели рядом уже почти полчаса. Я закончил рассказ о своих похождениях после того, как очнулся в погребе Ежи, и снова повисла тишина. А потом рассказывать начал Митрофаныч.

  – Ты, Алексий, как крикнул тогда, так мы в окопе немецком сидели, да отстреливались. Не знаю сколько на нас тогда немцев перло – кто их считал-то? Так вот, услышали мы тебя, да в окопе тут же и залегли. А потом грохнуло. Нас там, в окопе, чуть не завалило – потом, когда в себя пришли, еле откопались. А немцев-то вообще снесло. Ну, мы как выбрались, сразу и уходить начали...

  Ушли они просто чудом. Насколько я понял, группе крупно повезло в том, что, на момент взрыва, немцы уже подошли практически вплотную – на расстоянии броска гранаты. Еще чуть-чуть, и бойцам, засевшим в окопе, настал бы конец. Тупо забросали бы гранатами. Но, взрыв прогремел вовремя и расстояние, на которое подошли немцы, оказалось для них фатальным. Все же, молодцы, ребята! Смогли сдерживать противника достаточно долго! И, потом, уйти. Уходили по тому маршруту, который мы обозначили перед началом операции. Бросив убитых и раненых – иначе, остались бы там все. Уйти помог, опять же, взрыв. Поскольку тот отряд немцев, который непосредственно вел бой с группой Митрофаныча, был практически уничтожен, а подкрепления были только в пути, несколько минут форы у группы было. И они, даже раненые, использовали эту фору на все сто. Группа скрылась в полях. А потом, поскольку немцы полностью блокировали тот район, был прорыв из окружения. Группа, форсировав тракт возле Подолян, двое суток укрывалась на болоте. Форсирование реки неподалеку от Дроздово и снова бежать от, вновь напавших на след, немцев. И снова немцы блокировали район, и новый прорыв... И с каждым таким прорывом, группа все таяла. Израненные и обессиленные, бойцы еле дошли до тех лесов, где когда-то укрывался отряд капитана Зыклова. Еды практически не было, запас патронов подходил к концу... На последний бросок к спасительной стене леса ушли последние силы и, кое-как запутав следы, бойцы устроились на отдых. Отдыхали ровно двое суток. А на третьи – только выставленный караул заметил среди деревьев цепь немцев. Трое бойцов, лежащих в секрете, не раздумывали долго. Митрофаныч, со слезами на глазах, рассказывал, как рано утром они услышали несколько выстрелов, в ответ на которые грохотом отозвался чуть ли не весь лес. А потом звуки стрельбы ушли в сторону от остального лагеря – бойцы уводили преследователей в другом направлении. И снова бежать, путать следы... Уже не надеясь, что кто-то их дожидается, но, все равно, упрямо продвигаясь к месту встречи. Наконец, последний рывок – переправа через реку и жалкие остатки группы вышли к своим, дождавшимся вопреки приказу.

  – Мы сразу оттудава, с мельницы той, ушли. – рассказывал Митрофаныч. – Не стали дожидаться, пока и те места перекроют. Подались в леса, да далеко все же уйти не получилось. Раненых много, а припасов... Тут и остановились.

  – А что за новые люди в отряде? – спросил я, глядя вслед прошедшему мимо незнакомому мужику в рваной одежде. – И у Сергея в группе, и, вообще, смотрю, тут новых лиц много?

  – Поднабрали народу-то. – ответил Митрофаныч. – Из местных кое-кто к нам пришел, кого-то в лесу встретили... Вон тот, который в драных штанах, с латкой на жопе, из лагеря, говорит, сбежал. Вчера только к нам прибился. Капитан Красной Армии... А тот бородач рядом, то тоже беглый. Шатаются люди по лесу... Иногда к нам выходят, иногда находим где-то...

  Капитан? Насколько я помню из истории, командиров и коммунистов немцы в лагеря не сгоняли. Они их сразу... На месте. Значит, либо реально все было не совсем так, либо этот капитан сорвал погоны... то бишь – петлицы и скрыл свое звание, либо он такой же капитан...

  – И всех, без проверки, в отряд принимаете? – нахмурился я. – А если кто-то из них провокатор засланный?

  – Проверяем как можем. – пожал плечами Митрофаныч. – Селиванов сам этим занимается...

  – Кстати, о Селиванове, – я решил потихоньку переходить к заинтересовавшему меня вопросу о снабжении отряда, – я смотрю – он и контрразведкой занимается, и продовольствием, и, наверно, еще чем-то? Не много ли для одного человека?

  – Так вот вышло. – ответил командир. – Я только совсем недавно вообще ходить начал, а, пока лежал, Селиванов взял командование на себя. Какой же из меня, лежачего, командир-то?

  – А ты знаешь, как он продовольствие собирает? – продолжал допытываться я.

  – По хуторам, говорит, собирает. Люди делятся...

  – Делятся или Сергей продукты отбирает, если отдавать не хотят? – уточнил я.

  – Говорит, шо делятся...

  – Понятно...

  Хотя, понятно далеко не все. Судя по всему, воспользовавшись ранением Митрофаныча, Селиванов потихоньку начал перебирать на себя командование отрядом, поставив того в положение многих современных мне монархов – Митрофаныч 'царствует, но не правит'. Командир, но отрядом, фактически, не командует... А кто командует? Селиванов? Чем это может грозить мне? Стоп! Это уже паранойя. В чем Селиванова нельзя заподозрить, так это в том, что он будет цепляться за власть и увидит во мне конкурента. Не такой Сережа человек. Вопрос должент звучать так: чем это может грозить отряду? Если командует Селиванов, то его тупая идейность может вылезти боком. Отправить бойцов в 'ура-атаку' на вражеские пулеметы он вполне способен. Но это в перспективе. А уже сейчас, если он действительно устроил по окрестным хуторам продразверстку, отряд может лишиться (если уже не лишился) поддержки местного населения. Это не менее фатально, чем упомянутая 'ура-атака'. Это даже хуже. Восстановив против себя местных, отряд останется слепым и глухим – ведь большинство разведданных мы получаем именно от местного населения. Кроме того, нас, как бандитов, с чистой совестью просто-напросто сдадут... Надо что-то решать.

  – Шо задумался, Алексий? – нарушил затянувшееся молчание Митрофаныч.

  – Командир, я людей привел. – я не отбросил, но аккуратно отодвинул последние мысли в сторону, оставив их в пределах досягаемости, – Со мной шесть человек. Один раненый – помнишь Дрыгунова Антона? Разреши, пусть это будет мой взвод. Привыкли мужики под моим командованием.

  – Подрывным делом будешь опять заниматься? – прищурился Митрофаныч.

  – И им тоже. Пока у меня есть пара идей, но надо их еще обдумать и план составить. Пока обсуждать нечего, но идеи многообещающие. А с мужиками я сработался, хотел бы и дальше с ними работать. Что скажешь?

  – Ну, раз просишь, пусть будут в твоем взводе.

  – Спасибо, Митрофаныч. – искренне поблагодарил я и, постаравшись, чтобы прозвучало как шутка, спросил. – Много хоть немцев перебили, пока меня не было?

  – Да какое там! – махнул рукой Митрофаныч. – На серьезные вылазки у нас ни людей, ни патронов, ни оружия не хватает. Почти все с нашей группы ранены... Кого тут посылать? Пару раз хлопцы полицаев на хуторах встретили, а так – сидим тут как грибы на поляне...

  – Патронов у меня есть пару сотен, – при этих словах Митрофаныч оживился и на мгновение стал похож на прежнего командира, но потом снова как-то ссутулился, – и где оружие взять – тоже знаю. Мы, как по лесам ходили, этого добра много припрятали. Так что, чем немцев бить – у вас теперь будет.

  Мы посидели еще минут пятнадцать, говоря практически ни о чем. Я всячески старался поддержать старика – надо будет постараться расшевелить его и вернуть прежнего командира. Блин, не ломаются такие люди как он! Я просто в это не веря. Может быть временная депрессия от всего пережитого, может быть что угодно. Но Митрофаныч полностью сломаться не может и все! Пока мы разговаривали, я одновременно наблюдал за жизнью лагеря. Знакомых лиц почти не видно. Незнакомых – тоже немного. Я насчитал, кроме тех, кто был в группе Селиванова, всего шестерых, включая того капитана и второго беглого. Один из незнакомцев ходил между шалашами. Проследив мой взгляд, Митрофаныч пояснил, что тот присматривает за ранеными – воды принесете или еще как поможет. В общем, если сравнивать с двумя партизанскими лагерями, в которых я уже побывал, теперешний лагерь сильно проигрывал. Как-то все... Никак. Ни движения, ни веселья, ни готовых к схватке с противником бойцов. Что же они, действительно сидят, да зря местных объедают? Или Селиванов решил, что не имеет смысла начинать работать здесь, когда впереди ждет поход к Сарнам? Не нравится мне все это... Пожелав Митрофанычу здоровья, я поднялся и пошел обратно к своим ребятам.

   ****

  Бойцы так и сидели там, где я их оставил. Сбившись в тесную кучку вокруг лежащего на носилках Антона, они, то и дело, бросали по сторонам взгляды. Но, если во взглядах самых молодых бойцов моей группы – Славко и Казика – читалось любопытство, то некоторое, например – Ян, озирались насторожено. Только Генрих, казалось, не проявлял никакого интереса к окружающему. Он сидел на корточках возле Антона и беседовал с раненым. Антон пришел в себя? Хорошая новость на фоне... не совсем хороших. Я уже начинал волноваться за него...

  – Людэй тут малувато. – озвучил причины замеченной мной обеспокоенности Ян, когда я подошел к своим бойцам. – И поранэных багато...

  – Война. – я пожал плечами. – Не переживайте, мужики. Командир здесь хороший, а остальное – приложится.

  Да, насчет Митрофаныча я немного покривил душой. Но не скажешь же им, что командир то ли уже сломался, то ли на грани. Тем более, что я сам очень надеялся на то, что он все же не сломался. Оглядевшись, и не заметив нигде Селиванова, с которым хотел поговорить, я присел рядом с Антоном.

  – Как себя чувствуешь? – жестом я остановил попытавшегося приподняться раненого.

  – Бывало лучше, командир. – слабым голосом ответил Антон. – Генрих говорит, что мы в какой-то партизанский лагерь пришли?

  – Пришли. – улыбнулся я. – Здесь Митрофаныч и кое-кто еще из наших. Выжили, все-таки...

  Антон улыбнулся и взгляд его повеселел. Будто и не ранен вовсе. Что ж, хорошие новости – тоже лекарство.

  – Как твоя рука? – спросил он, указав взглядом на мое перебинтованное плечо.

  – До свадьбы заживет. – отшутился я. – Ты о себе думай. Выздоравливай давай поскорее, а то пулемет твой и передать некому. Сам понимаешь...

  Антон согласно кивнул.

  – Командир! – кто-то подлетел сзади, чуть не опрокинув меня на землю. Раненое плечо отозвалось на такое безобразие вспышкой боли.

  – Мать твою! – прошипел я оборачиваясь, но злость тут же пропала. – Буцко! Серега говорил, что ты жив. Как раз собирался тебя искать...

  – Жив! – кивнул Буцко.

  Вокруг начала собираться небольшая толпа. Большинство собравшихся были мне, хоть и чисто визуально, но знакомы – выжившие ребята из нашей группы. Мало их... Слишком мало! Но были и незнакомые лица. Вот чуть поодаль Афоня Карелин что-то втолковывает двум незнакомым мужикам, время от времени указывая на меня. Остальные незнакомцы тоже прислушиваются к нему, а те, кого я знаю, все норовят подойти поближе и пожать руку. В конце концов, от рукопожатий и хлопков по плечу, правая рука вот-вот начнет болеть не хуже раненой левой.

  – Мужики! – рассмеялся я. – Хватит меня щупать! Живой я!

  И снова пришлось повторить свою историю с того момента, как пришел в сознание после подрыва моста. Партизаны, в некоторых местах моего рассказа вставляли свои комментарии, а иногда, например – когда речь зашла об освобождении Генриха с товарищами на лесопилке, эти комментарии были далеки от того, что может пропустить цензура. В конце рассказа я заметил, что многие с уважением начали поглядывать на моих ребят. Разъяснение причины таких уважительных взглядов не заставило себя долго ждать.

  – А мы тут сидим, мхом обрастаем. – сплюнул один из партизан, которого я не знал. – Вона мужики как... Их всего десяток, а вражин сколько перебили!

  – Ничего, мужики, – успокоил я их, увидев несколько соглашающихся с последней репликой кивков, – вы еще нас по счету обгоните.

  Оставив своих ребят знакомиться с их новыми товарищами, я отвел Буцко в сторону.

  – Рассказывай, что здесь твориться. Митрофаныч, я смотрю, сдал сильно. Кто командует в отряде?

  – Никто не командует. – после минутного молчания вздохнул Буцко. – Митрофаныч только несколько дней как ходить начал. Не мог он командовать! Так что нам самим пришлось решать, что делать.

  – Голосовали, что ли? – удивился я.

  – Иногда. Распределили кто и за что отвечает и все. Я вот на себя взял обучение бойцов подрывному делу...

  – А Селиванов почему на себя это не взял? Он же опытнее тебя.

  – Не захотел. – Буцко махнул рукой. – Он поначалу все к Сарнам рвался...

  – Это я уже знаю. – перебил я. – Кто еще за что отвечает?

  – Ну, мы с Денисенко отвечаем за подрывное дело, – начал перечислять Буцко. – Сергей взял на себя хозчасть и работу с новыми бойцами, за охрану лагеря отвечает Аредин...

  – А за разведку, планирование и проведение операций? – спросил я.

  – Разведки у нас, как таковой, нет. Только то, что на хуторах узнаем... И операций тоже никаких не проводили. Сидим тут...

  – Понятно. – я некоторое время молча смотрел на товарища и, наконец, решился. – Пойдешь под мое командование?

  Буцко недоуменно посмотрел на меня.

  – Я с Митрофанычем говорил. Он разрешил мне с бойцами, которых я привел, создать взвод. Пойдешь?

  – Пойду. – не раздумывая ответил Буцко и добавил. – Ты же и так мой командир. Приказа майора Трепанова еще никто не отменял.

  – Вот и хорошо. – я хлопнул Буцко по плечу. – Иди познакомься с моими ребятами, а я хочу наших раненых проведать.

  – Алексей! – донесся голос Селиванова.

  – Тебя, вон, Сергей зовет. – Буцко указал мне за спину.

  Я обернулся. Селиванов стоял в полусотне метров и махал мне рукой. Рядом с ним сидел тот капитан в латанных штанах, которого мне показал Митрофаныч. Еще раз хлопнув по плечу Буцко и пошел к Селиванову.

  – Знакомься, – сказал тот, когда я подошел. – Это капитан Воровский.

  Я посмотрел на капитана. Рост, пока он сидит, точно не определить, но выше среднего. Лысина в полчерепа, седая щетина на щеках. Лицо какое-то отекшее. Пьет, что ли? Одежда грязная и рваная. Больше всего капитан походил на бомжа, а не на командира РККА. Впрочем, все, кроме характерно отекшего лица, можно списать на издержки войны, лагеря и жизни в лесу. Пока я его рассматривал, представленный изучал меня. И взгляд его поблескивающих маленьких глазок мне не очень нравился.

  – Алексей. – чуть заметно кивнув, представился я, присел рядом и повернулся к продолжающему стоять Селиванову. – Сережа, ты курить не начал? Табака не найдется?

  Краем глаза я продолжал следить за капитаном. Его, и без того маленькие, глаза сузились еще больше, оставив лишь еле заметные щелки.

  – Боец, ты как ведешь себя в присутствии старшего по званию? – голос подстать внешнему виду. Плюс, с какими-то жлобскими нотками.

  Я посмотрел в глаза Селиванову. Молчит. И не просто молчит – похоже, он растерялся! Ну да. В хорошую же ситуацию я поставил Серегу – с одной стороны, он продолжает считать меня своим командиром, а с другой – в праве Воровского командовать он, похоже, не сомневается. Капитан ведь! Первое – хорошо. А со вторым надо сейчас попробовать бороться. Я повернулся к Воровскому.

  – Как вас зовут? – спокойно спросил я.

  – Что ты себе позволяешь? – Воровский подался вперед. Вот, придурок! Даже если он действительно капитан – он разве не понимает, что здесь его никто не знает и он со своим уставом лезет в чужой монастырь? И хамит незнакомому человеку, которого Селиванов, пока что перебравший на себя добрую часть функций командира, все еще считает, что его командир – я. – Я командир Рабоче-Крестьянской...

  Я посмотрел на Селиванова. Тот явно чувствовал себя не в своей тарелке. Сережа переводил взгляд с меня на Воровского и обратно, не зная, что сказать или сделать. А Воровский-то непрост! Если не брать в расчет версию, что у него просто снесло крышу в лагере, то по поведению похоже, что он не прочь перебрать власть в отряде на себя. Как старший по званию.