Текст книги "Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение"

Автор книги: Алексей Юрчак

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 43 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

Детерриториализация

Как было показано в главе 2, процесс идеологического производства в период позднего социализма основывался на принципе перформативного сдвига, согласно которому означающие авторитетного дискурса (как он репрезентирует) оставались неизменными и постоянно повторялись в разных контекстах, а означаемые (что этот дискурс репрезентирует) оказывались открыты для новых интерпретаций. Люди голосовали за, составляли отчеты о своей деятельности, ходили на демонстрации и повторяли точные формы авторитетных текстов, не придавая особого значения констатирующим смыслам этих актов и высказываний. Такое воспроизводство авторитетной символической системы не сужало пространство смысла, в котором жили советские люди, а, напротив, значительно его расширяло, открывая возможности огромному количеству новых смыслов и видов существования, которые государство было не в состоянии полностью распознать и контролировать.

Установив жесткий контроль над формой описания советской жизни, государственная система, сама того не подозревая, высвободила процесс творческого переосмысления и преобразования этой жизни, которого никто специально не планировал и не ожидал, но который, безусловно, подрывал эту систему изнутри. Однако, хотя большинство советских людей было непосредственно вовлечено в этот незаметный процесс внутреннего изменения системы, это не мешало им ощущать определенную приверженность многим сторонам и ценностям социалистической жизни и не ассоциировать себя с противниками Советского государства. Иными словами, процесс изменения системы изнутри невозможно свести к понятиям «сопротивления» или «оппозиции» режиму, по крайней мере в обычной интерпретации этих понятий. Скорее этот процесс напоминал внутреннюю мутацию организма или такой тип реорганизации системы, который Делёз и Гваттари назвали детерриториализацией.

Делёз и Гваттари иллюстрируют процесс детерриториализации на примере симбиоза, который возникает в природе между двумя различными видами, например между цветком орхидеи и осой301301
  В результате такого симбиотического взаимодействия различных «гетерогенных элементов» образуется то, что Делёз и Гваттари называют «ризомой». Термин «ризома» взят из ботаники, где он означает корневище растения (например, спаржи или картофеля), корни и побеги которого являются частью его репродуктивного аппарата. Делёз и Гваттари пользуются термином «ризома» в качестве метафоры того, как строится взаимосвязь различных биологических, политических, культурных, лингвистических и других систем знаний. Эта идея позволила им создать более общий оригинальный подход, анализирующий механизм взаимодействия между элементами различной природы, не связанными обычными иерархическими отношениями, – механизм, который они назвали сборкой (assemblage). См.: Deleuze, Guattari 2002: 3—25.


[Закрыть]. Орхидея снабжает осу пропитанием, а оса, в свою очередь, разносит пыльцу орхидеи по окрестностям. Оба этих процесса – подкормка и разнос пыльцы – являются взаимнообразующими. То есть благодаря им меняется природа и осы, и орхидеи. Оса переживает детерриториализацию, «становясь элементом репродуктивного аппарата орхидеи» – она перестает быть маленьким насекомым, хаотично передвигающимся по неопределенной территории, превращаясь в часть огромной статичной системы, привязанной к конкретному месту так же, как и цветок орхидеи. А орхидея, в свою очередь, переживает территориализацию, превращаясь благодаря работе осы из маленького статичного цветка в большую, разветвленную, динамичную систему, постепенно захватывающую окрестные территории302302
  Ibid: 10.


[Закрыть].

Метафора симбиоза использовалась Делёзом и Гваттари для того, чтобы описать социальные отношения, которые вроде бы похожи на притворство, но на самом деле таковым не являются. Оса не делает вид, будто она цветок, а орхидея не притворяется насекомым. Ни один из них не прячется под маской другого, не делает вид, будто он другой, а становится другим. Оса становится частично орхидеей, как бы приобретая черты орхидейности, а орхидея, в свою очередь, становится частично осой. Процесс, который они переживают, является не мимикрией, а превращением или «становлением».

Процессы детерриториализации и становления, описанные Делёзом и Гваттари, проливают свет на изменения, которым подвергалась система позднего социализма. Как мы видели из примеров в этой главе, комсомольские секретари, комсорги и рядовые комсомольцы постоянно сталкивались с необходимостью отчитываться о выполнении комсомольских поручений и писать тексты в жанре авторитетного дискурса, а также участвовать в других ритуализованных видах комсомольской деятельности. Неизбежность этой работы, а также высокая степень ее формальности заставляли их прибегать к стратегиям, которые частично изменяли смысл этих отчетов, текстов и видов деятельности. В результате пространство авторитетного дискурса претерпевало процесс, который лучше всего описывается как раз понятием детерриториализации.

Рассмотрим под этим углом несколько вышеупомянутых примеров. Смысл, заключенный в отчете о политинформациях, который готовил комитет комсомола НИИ под руководством секретаря Андрея (см. выше), не ограничивался описанием самих политинформаций. В отчете говорилось о большом количестве политинформаций, которые проводились ежемесячно в течение года, хотя на деле их было всего три. Но заключить из этого, будто отчет был маской притворства, за которой скрывалась совершенно иная реальность, было бы неверно. На что указывает этот отчет – невозможно понять, если не учесть весь механизм отношений, договоренностей и взаимопониманий, которые связывали участников нескольких уровней комсомольской организации – райкома, комитета комсомола НИИ и рядовых комсомольцев. Люди, писавшие и читавшие этот и другие отчеты, прекрасно понимали, что большинство из этих отчетов не призвано быть буквальным описанием реальных событий. Они знали из опыта, что у этих отчетов была другая, не менее важная ритуальная задача. Написание и чтение этих отчетов было одним из многочисленных ритуалов воспроизводства точной формы авторитетного дискурса – ритуалов, без которых «нормальная жизнь», включая все разнообразие неподконтрольных государству смыслов и видов существования, была бы невозможна. Таким образом, природа комсомольских отчетов (или, по крайней мере, многих из них) изменилась: из буквального описания реальности они превратились в перформативные (ритуальные) высказывания в жанре авторитетного дискурса, которые требовалось повторять с большой долей точности, но обычно не требовалось понимать буквально303303
  Такая потеря значительной части буквального смысла и приобретение перформативной функции воспроизводства социального пространства происходит со многими ритуалами; достаточно вспомнить ритуал приветственного пожатия рук.


[Закрыть].

Изменение природы отчетов являлось маленьким примером более широкого процесса, происходящего со всей символической системой Советского государства. Эта система переживала постепенный процесс внутренней детерриториализации, все больше сдвигаясь в сторону, все больше отличаясь от того, как она сама себя описывала в авторитетной репрезентации. Этот внутренний сдвиг происходил во всей системе, до поры оставаясь относительно невидимым для тех, кто жил внутри нее, – поскольку изнутри не было отстраненной перспективы, из которой совокупный сдвиг мог быть заметен, и не было общего публичного языка, отличного от авторитетного дискурса, который этот сдвиг мог описать (такая перспектива и такой язык появились только в период перестройки – см. Заключение). Повторимся, что в отличие от активного сопротивления или оппозиции системе детерриториализация является процессом воспроизводства системы при ее одновременном внутреннем сдвиге.

«Нормальная жизнь»

В середине 1990-х годов в разговоре со мной Олег, 1960 года рождения, так описывал свою жизнь в конце 1970-х – начале 1980-х, когда он учился в ленинградском институте: «У нас была нормальная жизнь. Мы дружили, учились, читали, разговаривали, ходили на выставки, путешествовали. У всех были разные интересы и цели. Просто жили нормальной жизнью»304304
  Авторское интервью, 1995 год, Санкт-Петербург.


[Закрыть]. При этом Олег замечает, что очень не любил заниматься идеологической деятельностью и всячески сторонился комсомола. Когда Олег говорит «у нас» и «мы», он подразумевает не только своих товарищей, но и всех, кто жил нормальной жизнью. Понятие «нормальная жизнь» было близко понятиям «нормальные люди» и «свои». Такая жизнь не была отмечена ни активизмом, ни оппозиционностью и не сводилась к угнетенному существованию или идеологическому автоматизму. Для многих нормальная жизнь была интересной, наполненной и относительно свободной – «жизнью со смыслом», по аналогии с «работой со смыслом», о которой говорилось выше.

Идеологические институты все чаще перенаправляли власть, делегированную им государством, на производство «нормальной жизни». Преуспели в этом и комитеты комсомола. Члены комитетов часто подбирали новых членов по принципу принадлежности к «своим». Ирина, комсорг и член комитета комсомола научной библиотеки, которую мы встречали раньше, так описывает состав этого комитета в начале 1980-х:

Сначала членом комитета комсомола выбрали мою близкую подругу Анастасию, которая была человеком крайне энергичным и ярким. Но ей довольно быстро стало там скучно одной, без меня, и она решила меня туда тоже затянуть. Так что я оказалась в комитете комсомола по дружбе. Позже Настя решила вступить в партию [и поэтому вышла из комитета комсомола]. …Теперь мне стало скучно без нее, и я сделала так, чтобы мою подругу Наташу тоже выбрали в комитет. Потом мы привлекли туда еще одну общую подругу. В итоге мы создали отличный комитет комсомола, состоящий полностью из друзей. Я вспоминаю его с большой теплотой305305
  Авторское интервью, 1994 год.


[Закрыть].

Наталья позже рассказывает о том же комитете:

Мы любили собираться в помещении комитета на совещания. Естественно, это происходило в рабочие часы. Сначала мы быстро обсуждали какие-то комсомольские вопросы, а потом торчали в комитете часами, занимаясь своими делами, болтали, попивали чай и тому подобное. В общем, в какой-то мере комитет помогал нам отлынивать от работы [библиографов]306306
  Там же.


[Закрыть].

То, что комитет мог формироваться по принципу принадлежности к своим, означало, как мы уже знаем, что его члены прекрасно понимали, какие документы, тексты и поручения можно выполнять на уровне формы, не уделяя особого внимания констатирующим смыслам, а какие нет. Таким образом, комсомольские комитеты становились зонами некоторой автономии (от различных государственных, профессиональных, идеологических, коллективных видов контроля), в которых идеологическое пространство советской системы подвергалось значительной детерриториализации. Говорить об этом за пределами комитета или подвергать эту практику публичной критике, естественно, было нельзя. Такое отношение к комсомольской работе было бы невозможно, если бы в составе комитета оказались непредсказуемые активисты, типа Леонида (см. выше).

Члены комитетов комсомола первичных организаций периодически посещали местный райком, чтобы обсудить какие-то комсомольские вопросы с инструкторами, получить задания, забрать документы, сдать собранные членские взносы и так далее. Поскольку райком был важным идеологическим институтом государства, с которым начальник на работе не хотел оказаться в конфликте, члены комитета комсомола стали использовать «вызов в райком» как удобный предлог для ухода с работы в рабочее время. Придя в райком, они быстро делали свои дела, а потом шли гулять с друзьями, посещали выставки, ходили по магазинам и так далее. Наталья вспоминает: «Когда нам хотелось сходить на выставку или в кафе во время работы, мы говорили начальнику отдела, что нас вызывают в райком». Подобные приемы присвоения времени, институциональной власти и дискурсов государства, посредством цитирования его авторитетных форм, происходили на всех ступенях идеологической иерархии, включая партийные комитеты. Подчас это приводило к комичным ситуациям. Однажды, в середине 1980-х, Наталья с Ириной, сказав начальнику отдела, в котором они работали, что им нужно уйти в райком, пошли в новую пиццерию, только что открывшуюся на улице Рубинштейна в центре Ленинграда. Через час в той же пиццерии появился и сам начальник отдела со своим коллегой. Оба, будучи членами партийного комитета библиотеки, тоже пошли на какое-то время в райкоме партии, а потом, очевидно, решили не возвращаться сразу на работу в библиотеку. Сев за столик, начальник заметил Ирину и Наталью в другом конце зала. Наталья вспоминает: «Мне было ужасно неловко, но я с трудом сдерживала смех. Мы сидели за разными столиками и делали вид, что все в порядке вещей»307307
  Там же.


[Закрыть].

В дневнике, который вела в те годы студентка факультета журналистики Ленинградского университета, Елена Х., 1963 года рождения, мы находим другой пример того, как воспроизводство формы авторитетного высказывания использовалось для присвоения или изменения смысла времени, обычно контролируемого государственными институтами (в данном случае чтобы уйти с университетских занятий); при этом смысл авторитетного высказывания, естественно, менялся. Елена описала событие, произошедшее 4 июня 1983 года на факультете журналистики, возле дверей учебного кабинета:

Был теплый, славный день. Что-то… и мне надоело сидеть на занятиях. Первой парой был семинар по философии. Я читала «Обломова». Потом был семинар по русскому.

С. говорит:

 – Ле-енк! А Ле-енк! Давай Ирину Павловну задвинем? [пропустим семинар, который преподает Ирина Павловна]

 – А как ты ее, интересно, задвинешь?

 – Мы отпросимся. Мы скажем, что у нас журналистская встреча с секретарем ВЛКСМ НПО им. Козицкого [объединения, выпускающего телевизоры].

Я смеюсь. Это наш вечный предлог, нам лень придумывать другой. С. идет к Ирине Павловне и очень озабоченно говорит:

 – Ирина Павловна! У нас через двадцать минут… и т.д.

Я стою с видом покаянным и даже несколько убитым, ясно давая понять, что ни за какие блага в мире я не согласилась бы задвинуть семинар по русскому (мой любимый семинар), но суровая действительность… Какие страшные вещи делает с людьми реализм! Ирина Павловна растрогана (или делает вид). Она говорит:

 – Конечно, девочки, идите-идите.

Мы, убитые горем, уходим. Остальные с завистью смотрят на наши спины. Выскочив из здания факультета, мы начинаем буйно веселиться.

 – Ну, – говорит С., – куда пойдем жрать?

Мы идем в кафе на углу Среднего и 8-й линии308308
  Из личного архива Елены Х.


[Закрыть].

В реплике «какие страшные вещи делает с людьми реализм» отражается вся неординарность ситуации: преподаватель университета, как и библиотечные начальники, вряд ли бы стала противиться просьбе отпустить студентов, если предлог был сформулирован в терминах авторитетного дискурса – срочный вызов в райком или интервью с секретарем комитета комсомола завода и так далее. Ссылаясь на констатирующий смысл авторитетного дискурса человек получал возможность наделить новыми смыслами время, пространство, отношения, высказывания социалистической системы. Согласно записи в дневнике, на первом семинаре (занятия по марксистско-ленинской философии) Елена игнорировала буквальный смысл авторитетного дискурса, читая вместо этого «Обломова». На втором семинаре она воспользовалась буквальным смыслом авторитетного дискурса для того, чтобы уйти с занятия. И в том и другом случае смысл авторитетного дискурса менялся, и система переживала детерриториализацию.

Демонстрации

Ежегодные демонстрации 1 Мая и 7 Ноября, которые в некоторой степени были малоприятными принудительными обязанностями, одновременно воспринимались как вполне привлекательные праздничные события. Хотя эти ритуалы и были строго структурированы по внешней макроформе, они превратились в большей степени в народные гулянья, чем демонстрацию поддержки буквального смысла партийных лозунгов и решений. Беспрецедентный размах этих пропагандистских мероприятий государства превращал их также и в мощный инструмент по формированию сообществ своих, временных и более стабильных, в которых могли оказаться знакомые и незнакомые люди, марширующие по улицам, несущие транспаранты и лозунги, написанные на авторитетном языке, кричащие «ура» в ответ на призывы, доносящиеся из громкоговорителей, и публично выражающие праздничное настроение. Участвуя в этих мероприятиях, люди воспроизводили свою принадлежность к единой публике, которая возникала благодаря этим лозунгам и транспарантам, но не была напрямую связана с их буквальным смыслом. Наталья ходила на демонстрации, по ее словам, «потому что комсорги и секретари обычно умоляли: “Придите, пожалуйста!” Эти люди были твоими знакомыми, и ты, естественно, шел. А вообще-то, я неплохо проводила время на этих демонстрациях. Было приятно всем вместе поорать ура!»309309
  Авторское интервью.


[Закрыть] Секретарь комитета комсомола Андрей (см. выше) вспоминает эти мероприятия так:

Демонстрация была еще одним праздником, на котором можно было встретиться с друзьями и знакомыми и вместе повеселиться. Она в общем-то не воспринималась как чисто идеологическое мероприятие. …Майская демонстрация обычно проходила в хорошую погоду, когда наконец становилось тепло и солнечно. У всех было отличное настроение. Все приходили хорошо провести время. Было много детей. Дети обожали демонстрации. Представь, ребенку дают в руки три шара и дают немножко понести флаг. Для детей это было удовольствием. На лозунги никто особого внимания не обращал310310
  Там же.


[Закрыть].

Годовщина Октябрьской революции, Первомай и многие другие праздники превратились в массовые ритуалы, в которых вновь форма авторитетных высказываний воспроизводилась, а их смысл изменялся. По случаю этих праздников люди ходили в гости, устраивали праздничные ужины и вечеринки, ели, выпивали, пели песни с родственниками, друзьями и коллегами по работе. Миллионы людей посылали друг другу открытки с праздничными поздравлениями. На открытках были изображены традиционные советские символы – звезды, красные знамена, серпы и молоты, лозунги, портреты Ленина. В открытках люди поздравляли друг друга с праздником, часто используя стандартные фразы авторитетного дискурса («поздравляю Вас с праздником Великого Октября!», «желаю здоровья, счастья и успехов в работе!») и далее, переходя к неавторитетному жанру, пользовались случаем, чтобы поделиться новостями с друзьями и близкими. Главным результатом этих массовых дискурсивных ритуалов, повторяющихся несколько раз в год, было формирование различных сообществ своих, не совпадающих с тем, как авторитетный дискурс описывал «советское общество».

Рис. 9. Демонстрация по случаю 60-летия Октябрьской революции. Москва, Красная площадь, 7 ноября 1977 г.

© РИА «Новости»/МИА «Россия сегодня»

Рис. 10. Демонстрация в честь 60-летия пионерской организации. Москва, Красная площадь, 19 мая 1982 г.

© РИА «Новости»/МИА «Россия сегодня»

Рис. 11. Первомайская демонстрация. Москва, Красная площадь, 1987 г.

© РИА «Новости»/МИА «Россия сегодня»

Язык газет и референтов ЦК

Осенью 1983 года Елена, студентка факультета журналистики (см. выше), проходила учебную практику – работала в многотиражной газете одной из ленинградских фабрик. Однажды редактор газеты, Владимир, дал Елене задание написать репортаж о производственных достижениях крупной овощной базы: «“Вот тебе бумага, садись, пиши умозаключение о состоянии дел в Приморской овощебазе”. Я сажусь, начинаю что-то выдумывать в лучших традициях Вальки В.». (Елена имеет в виду своего одногруппника, который прекрасно умел выдумывать «факты из жизни».) Главным критерием такого репортажа было то, что он должен был быть положительным и выдержанным в стандартной форме авторитетного языка таких текстов. Написать такой текст можно было, не посещая самой овощебазы, что было распространенной практикой311311
  Авторское интервью с Еленой Х., 1994 год. Подобным же образом редакторы советских газет часто сами сочиняли «письма читателей», которые печатались в газетах. Об этой практике см.: Лосев 1978: 242; Humphrey 1989: 159.


[Закрыть]. И Елена, и редактор газеты прекрасно понимали, что подобные хвалебные заметки не следует воспринимать слишком буквально. Поэтому они старались не тратить слишком много времени и сил на их подготовку.

Однако, когда Елена села за стол набросать эту заметку, она вдруг заметила портрет Ленина, висевший на стене напротив, и остро ощутила неловкость ситуации. В своем дневнике Елена записала 19 сентября 1983 года312312
  Из личного архива Елены.


[Закрыть]:

Поднимаю глаза и встречаю укоризненный взгляд Ленина со стены, и мне становится неловко.

 – Володя [обращение к редактору], я так не могу. Смотрит прямо в глаза.

 – Обернись, тебе и в затылок смотрят.

Оборачиваюсь – из-под очков изучающе прокалывает меня глазками Андропов.

Здесь мы вновь сталкиваемся с образом «Ленина», выступающего в роли господствующего означающего советского авторитетного дискурса, который, в отличие от других означающих, было трудно свести к перформативному смыслу (к чистому воспроизводству формы). Как мы помним, связано это было с тем, что смысл означающего «Ленин» был закреплен за пределами авторитетного дискурса (см. выше и главу 2), следовательно, его нельзя было подвергнуть полному перформативному сдвигу, как это делалось с другими элементами авторитетного дискурса. «Ленин» по-прежнему указывал на некую изначальную, буквальную моральную позицию, которая не превратилась еще в «чистую проформу». Это особое положение «Ленина» в структуре авторитетного дискурса означало, что, если над другими символами можно было иронизировать с относительной легкостью, как это происходит здесь с Андроповым, или просто их не замечать, к «Ленину» относиться таким образом было сложнее, причем незавимио от того, что человек думал о самих коммунистических лозунгах313313
  Такое положение «Ленина» в структуре авторитетного дискурса коренным образом изменилось в конце перестройки, в 1989—1990 годах, см.: Юрчак 2007.


[Закрыть]. Ощущение неловкости, смешанной с самоиронией, которые описывает Елена, было связано не столько с тем, что она писала фиктивную статью, сколько с тем, что это происходило под взглядом Ленина. В своем дневнике Елена продолжает:

 – Знаешь, у моей подруги вот так над столом портрет Высоцкого. В обнимку с гитарой и смотрит с такой ненавистью – как он это умеет. Я как сяду за стол сочинять какую-нибудь чушь, так не могу, убираю.

Внимательный взгляд [редактора Володи]:

 – Она что – любит Высоцкого?

 – Да, пожалуй, так.

 – А ты?

 – Можно сказать, что люблю.

После паузы [Володя]:

 – Я сейчас в партком, а тебе – вот.

Включает магнитофон. <…>

 – Надоест – вырубишь.

Вдруг мне и вправду НАДОЕСТ ВЫСОЦКИЙ?!! (выделено в оригинале)

Когда Елена упомянула Высоцкого в разговоре с редактором, у обоих возникло ощущение принадлежности к своим314314
  Как известно, Владимир Высоцкий, актер театра и кино, завоевавший массовую популярность в 1960—1980-х годах своими авторскими песнями, занимал в советской культуре неоднозначное место. Партийное руководство было недовольно большинством песен Высоцкого, в которых ярко описывались отчуждение и абсурдность, присущие советской действительности. Его песни практически не звучали по радио или в государственных концертных залах, хотя всерьез они не запрещались, поскольку откровенно антисоветскими не являлись. Несколько песен Высоцкого, написанных для кинофильмов и театральных постановок, было выпущено на пластинках государственной фирмы звукозаписи «Мелодия», но большинство песен не выпускалось и получило широчайшее хождение по стране в виде любительских звукозаписей на сотнях тысяч магнитофонных бобин. Эти песни были популярны во всех слоях советского общества – от интеллигенции до рабочих, от диссидентов до государственных чиновников.


[Закрыть]. Редактор тоже любил песни Высоцкого, и ему тоже постоянно приходилось писать формальные тексты на авторитетном языке и участвовать в рутинных партийных собраниях. При этом, как и Елена, он не был настроен абсолютно цинично по отношению к социализму или Ленину. Как и Елена, он отделял «чистую проформу» от «работы со смыслом», а чистый цинизм от моральных принципов. Именно благодаря этому Елена и редактор ощутили принадлежность к своим.

Занимаясь написанием статьи, Елена, безусловно, принимала участие в процессе воспроизводства формы авторитетного дискурса – она писала статью в этом жанре, для советской газеты, в кабинете редактора – члена КПСС, который собирался на партсобрание, напротив портрета Ленина и так далее. С другой стороны, разговор Елены с редактором и та музыка, которую оба любили, ярко иллюстрируют тезис о том, что воспроизводство ритуалов и практик авторитетной формы могло приводить к возникновению новых, непредсказуемых смыслов, форм существования и сообществ, смысл которых не совпадал с буквальным смыслом авторитетных высказываний, но и не обязательно находился в оппозиции к нему.

Подобные взаимоотношения с авторитетным дискурсом – не зажатые внутри бинарной схемы за/против, а гибкие, многогранные, динамично развивающиеся в зависимости от контекста – существовали на всех уровнях идеологической иерархии. Даже в среде сотрудников ЦК, особенно молодых аналитиков и референтов (тех, кого сегодня назвают консультантами и спичрайтерами), многие были поклонниками Высоцкого. В 1970-х годах Высоцкий не раз пел на частных квартирах сотрудников ЦК на Университетском проспекте в Москве, куда его приглашал Георгий Шахназаров, знавший Высоцкого лично315315
  Ванденко Андрей. «Везунчик» (интервью с режиссером Кареном Шахназаровым) // Итоги. 2012. № 27 (http://www.itogi.ru/arts-spetzproekt/2012/27/179643.html).


[Закрыть]. Приглашали Высоцкого и другие сотрудники ЦК. Федор Бурлацкий, тоже бывший в 1960-х годах референтом ЦК, вспоминает, что Лев Делюсин, специалист по Китаю в Международном отделе ЦК, был хорошо знаком с театральным режиссером Юрием Любимовым, Булатом Окуджавой и Владимиром Высоцким. По его приглашению Высоцкий исполнял свои песни, включая “Охоту на волков”»316316
  Бурлацкий 1997: 261.


[Закрыть]. Эта песня была прозрачной метафорой репрессивных сторон советской системы и того, что ощущает человек, загнанный системой в угол. В ней рассказывается о молодом волке, который пытается уйти от преследователей: «Рвусь из сил и из всех сухожилий, Но сегодня опять, как вчера, Обложили меня, обложили, Гонят весело на номера». Позже Высоцкий описал эти вечера на квартирах ЦК в другой песне: «Меня к себе зовут большие люди, Чтоб я им пел “Охоту на волков”»317317
  Там же (слова из песни «Прошла пора вступлений и прелюдий», 1973).


[Закрыть]. Бурлацкий также вспоминал, что, когда группа молодых референтов Международного отдела ЦК, возглавляемого Юрием Андроповым, работала на подмосковной даче Бурлацкого над проектами партийных документов, они на полную громкость включали магнитофонные записи Высоцкого318318
  Интервью автора с Бурлацким, Москва, лето 2000 года.


[Закрыть].