Текст книги "Матадор (СИ)"

Автор книги: Алексей Птица

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

– Готов.

– Тогда пойдём за мной. Моя келья не слишком удобное место для подобных разговоров, да и мне стоит тебе показать пару бумаг и кое-что ещё.

Он направился к выходу, и я, помедлив мгновение, последовал за ним. Мы прошли по длинному, полуосвещённому коридору, где в нишах стояли старые деревянные статуи святых, покрытые слоем пыли и времени. Наши шаги гулко отдавались под сводами каменных стен, и тишина монастыря казалась почти осязаемой, она давила на уши, нарушаемая лишь далёким пением во время службы, доносившимся из главного храма.

Падре остановился перед неприметной дверью в конце коридора. На ней не имелось ни ручки, ни замка, только небольшое углубление в дереве, куда он вставил свой перстень и провернул с небольшим усилием. Дверь бесшумно отошла в сторону, открывая узкий проход, ведущий вниз, в полумрак.

– Это мой тайный кабинет, – пояснил он, жестом приглашая меня следовать за ним. – Здесь я храню то, что не должно попасть в руки ни властей, ни моих недоброжелателей.

Я спустился по каменным ступеням, и мы оказались в небольшой комнате с низким сводчатым потолком. Стены здесь были увешаны картами, древними гравюрами и полками, до краёв забитыми папками и свитками. В углу тускло горела масляная лампа, и её свет едва разгонял густые тени. Пахло старым деревом, сыростью и воском: запах архива, где время застыло на столетия.

Падре подошёл к столу, выдвинул ящик и достал из него несколько пожелтевших бумаг, перевязанных тонкой кожаной лентой.

– Садись, – сказал он, указывая на стул, – и слушай внимательно. То, что я тебе сейчас скажу, не должно покинуть этих стен. Даже когда ты уйдёшь в сельву, ты не должен говорить об этом никому. Потому что это знание может тебя убить. Когда-то я думал, что тебе стоит пройти посвящение в тайны и возможно принять сан священника, но потом понял, что это только всё испортит, и отказался от этой идеи. А теперь слушай меня внимательно и, запоминая, забывай всё, что я тебе расскажу здесь и сейчас.

Я кивнул и сел, чувствуя, как напряжение снова охватывает тело. Падре развязал ленту, развернул бумаги и начал говорить, не отрывая взгляда от них, словно видел перед собой не буквы, а живые картины прошлого.

– Тот чиновник, которого ты убрал в Мехико, был не просто масоном. Он являлся тайным агентом Диаса внутри церковной иерархии. Он внедрился в нашу среду под видом кающегося грешника, получил доступ к нашим архивам, знал имена наших людей, их слабые места и тайны. Через него Диас мог в любой момент нанести удар по церкви, арестовать наших священников, конфисковать наши земли, раскрыть наши планы. Он представлялся хирургическим скальпелем, который Диас держал у нашего горла, и этот скальпель пришлось сломать.

Он пододвинул ко мне несколько бумаг, и я увидел аккуратные ряды цифр, подписи, печати, похожие на списки имён.

– Вот, – сказал он, – смотри. Это список людей, которых он завербовал среди наших священников. Некоторые из них уже покаялись, другие до сих пор работают на Диаса. Твоё убийство спасло десятки жизней и сохранило нашу сеть в целости.

Я провёл пальцем по бумагам, чувствуя их шероховатую поверхность. Среди имён я заметил тех, о ком мельком слышал: мирные священники, которые, как оказалось, вели двойную жизнь.

– И это ещё не всё, – продолжил падре, откладывая бумаги в сторону. – Ты же знаешь, что президент Диас масон, но он не просто член ложи. Он долгие годы был влиятельным братом Шотландского устава. Поговаривали, что масонское братство помогло ему вернуться из изгнания в 1876 году. Но Диас – прагматик. Он никогда не доверял никому до конца, даже своим братьям по ложе. Поэтому в декабре 1889 года он объявил о создании Великого Символического Собора – структуры, которая должна объединить все ложи Мексики под его единоличным контролем, и стал его Великим Мастером.

Я слушал, не перебивая. Падре прошёлся по келье, его голос стал тише, но жёстче.

– Диас давно понял: масонство в Мексике – это не просто клуб. Это оружие, которое могут использовать, в том числе, и против него. Одни ложи поддерживали его, другие, особенно приверженцы Национального Мексиканского Ритуала, оставались в оппозиции. Собор должен был положить конец этому раздору. И генерал де ла Вега являлся одним из ключевых исполнителей этой воли. Он собирал информацию, стравливал одних братьев с другими, выявлял недовольных. Он был не просто солдатом, а стал архитектором этого масонского порядка, который Диас хотел навязать стране.

Падре остановился напротив меня.

– Церковь в этой борьбе занимала особое место. Диас никогда не отменял антиклерикальные Законы о Реформе. Он не восстановил дипломатических отношений с Ватиканом. Но при этом он демонстративно посещал церковные церемонии, закрывал глаза на рост религиозных общин, потакал крестным ходам и даже венчался в архиепископской капелле. Он делал вид, что идёт на уступки, чтобы держать церковь в узде, успокаивать её, не давать ей объединиться против него.

Падре немного помолчал, давая мне осознать услышанное.

– Де ла Вега был осведомлен обо всех нитях этого обмана. Он знал, какие обещания Диас давал епископам втайне, и какие из них оказались ложью. Он вёл двойную игру: и для президента, и для церкви. Мы не могли позволить ему продолжать, он стал слишком опасен.

– Я убил его, – сказал я, – но зачем убивать и того масона, что я взорвал в особняке?

Падре усмехнулся, и в его усмешке скользнула горечь.

– Твой взрыв стал не просто актом мести, он явился сигналом. Диас создавал Собор, чтобы объединить масонов под своим началом. Мы показали ему, что даже в самом сердце его «единого» масонства есть трещины. Что его братья по ложе не в безопасности. Что его контроль – это всего лишь иллюзия. А перед этим ты, мой мальчик, убрал де ла Вегу – человека, который этот контроль должен обеспечивать.

Он подошёл к столу и взял в руки распятие, но смотрел на меня.

– Теперь ты понимаешь, Эрнесто? Ты не просто убил генерала. Ты нанёс удар по самой системе, которую Диас выстраивал годами. Ты выбил одну из главных опор его власти и тем самым дал церкви время и пространство для дыхания. Мы не можем открыто выступить против президента, пока он держит в руках армию и масонов. Но мы можем убирать тех, кто делает его режим несокрушимым. По одному, тихо, без лишнего шума.

Он опустил распятие и посмотрел мне прямо в глаза.

– Я хочу, чтобы ты понял: мы воюем не с Диасом. Мы воюем с системой, которую он создал. Системой, в которой церковь должна оказаться либо под контролем, либо уничтожена. Мы не можем открыто противостоять президенту – он слишком силён, слишком умён, у него слишком много союзников. Но мы можем делать тихие, точечные удары, по одному вынимая его людей из игры.

Он взял меня за руку и сжал её с удивительной для его возраста силой.

– Ты, Эрнесто, стал нашим самым острым инструментом. И я не жалею, что втянул тебя в это. Но я должен спросить тебя прямо: готов ли ты продолжать? Или ты хочешь оставить всё и уйти в сельву, к своей семье? Ведь у тебя есть там уже семья? Я вижу по твоим глазам, что ты больше не одинок, у тебя взгляд мужчины, что познал радость не только плотских утех, но и любви, и семейного счастья, взяв в руки своего первенца.

Я смотрел на него, на его глаза – мудрые, уставшие, но по-прежнему горящие той же холодной решимостью, которую я видел в них гораздо раньше. Мне показалось, что падре очень сильно постарел за эти годы. Морщины глубже легли вокруг глаз, плечи немного ссутулились, и только взгляд остался прежним, цепким, проницательным, не терпящим лжи. Я понял, что ответ уже давно живёт внутри меня, но я не хотел его произносить. Помолчав, сделав вид, что не понял последних слов падре или, вернее, не согласился с ними, и я сказал.

– Я устал, падре. Устал быть беглецом. Я потерял асьенду, я скитаюсь по странам и континентам, я ушёл в сельву, а по сути – сбежал туда. А что взамен? Да, я знаю, что если не я, то кто-то другой станет делать это за меня, и тогда я окажусь просто беглецом, а не тем, кто сам выбирает свою судьбу.

Падре Антонио долго смотрел на меня, затем медленно кивнул. В его движении чувствовалась усталость, но не смирение.

– Ты правильно понимаешь всё, сын мой, – сказал он тихо, и голос его звучал мягче, чем обычно. – Тебе сейчас тяжело, я знаю. Но церковь в моём лице не бросила тебя. Ты совершил почти невозможное, устранив этих людей. А то, что Эванс больше не окажет влияния на судьбу Юкатана, просто ещё никто не оценил. Но не сомневайся – оценят. С твоей помощью я сделал множество ходов и смог доказать многим, что владею тем, чем не владеют они, и решаю то, что не в состоянии решить они. Тебя ищут до сих пор за двойное убийство генерала и чиновника, но не могут найти. Ты хорошо скрыл все следы, и у президента есть только догадки. Догадки глупые и не имеющие никакого отношения к реальности. Сейчас он мечется, как зверь в клетке, не зная, на кого и подумать. А это дорогого стоит, – падре сделал паузу, задумчиво посмотрев на образ святого, написанный на обложке одной из книг.

Я молчал, глядя на него, и чувствовал, как его слова падают в душу тяжёлым осадком. Он говорил правду, я понимал это. Но правда эта горчила, как полынь, и я не знал, как её проглотить.

– Ты не потерял асьенду, Эрнесто, – продолжил падре, и его голос стал твёрже. – Она временно перешла под опеку церкви, но это не навсегда. Когда всё уляжется, когда Диас перестанет искать тебя, я верну тебе её. С землёй, с домом, с правами на хенекеновые плантации. Я обещаю тебе это. Ты не просто пешка в моей игре, Эрнесто. Ты – мой меч. А меч должен оставаться острым и чистым, только тогда он сможет защитить своего хозяина. Если же меня вдруг не станет, то на одном счете, который перейдёт к тебе, будет лежать очень большая сумма, которая покроет всю стоимость твоих земель с лихвой. Знай об этом, Эрнесто. Это так, я никогда не бросаю слов на ветер, иначе бы не смог стать настоятелем и дожить до преклонных лет. Да, я шёл по дороге жизни разными путями, и не все из них вели через прекрасные кущи, но грязь, которая, бывало, ложилась на мои руки, отпадала сразу же, когда я добивался большего. Поверь мне, сын мой, жизненный путь любого человека никогда не блещет ни чистотой помыслов, ни человеколюбием, но, несмотря на это, каждый имеет шанс сделать свой нравственный выбор осознанно. Когда-то я сделал свой, теперь и ты его сделал. Не надо об этом жалеть, помолись, облегчи свою душу, очисти её от страха и переживаний, замоли грехи и тебе станет спокойнее.

Я поднял на него взгляд. Внутри меня что-то дрогнуло, то ли надежда, то ли недоверие.

– Ты обещаешь мне это, падре?

– Клянусь перед Богом, – ответил он и перекрестился. – Ты нужен церкви, сын мой, и будешь нужен ещё не один раз. Но надеюсь, что не в таком качестве, когда нужно устранить кого-то, а наоборот, когда возникнет необходимость повести за собой. Знай, ты всегда останешься желанным гостем в этой обители, даже если меня в ней больше не будет. Все указания о тебе я дам своему преемнику, и не только указания. Для тебя есть ещё одно дело, но вижу, что ты сейчас не настроен на него, что же, я подожду тебя, и скажи: как к тебе отнеслись индейцы ишканхи, когда ты вновь к ним пришёл?

Я помедлил, чувствуя, как его слова оседают в душе тяжёлым, но не чуждым осадком. Падре спрашивал не из простого любопытства, он всегда просчитывал каждый свой шаг, каждое слово. И я знал: то, что я скажу сейчас, будет использовано им в большой игре.

– Я стал их военным вождём, – ответил я, глядя ему прямо в глаза.

Падре приподнял бровь, и в его взгляде мелькнул живой, почти хищный интерес.

– Вот как? Очень интересно, и сколько у тебя воинов?

– Триста, – сказал я, помедлив. – Может, чуть больше.

Он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Я знал этот взгляд, он появлялся у падре, когда он прикидывал, как можно использовать полученную информацию с наибольшей выгодой для себя.

– Мало, – сказал он наконец, и в его голосе прозвучала та самая холодная расчётливость, которую я так хорошо знал. – Тебе нужно собрать под своим началом не меньше пяти тысяч. И тогда… – он сделал паузу, давая мне осознать услышанное, – тогда ты сможешь претендовать на многое.

Я молчал, обдумывая его слова, где-то за стенами монастыря слышался звон колоколов – это начиналась вечерняя служба. Тишина между нами становилась тягучей, как мёд, и я чувствовал, что в этой тишине рождается новое решение, которое изменит мою жизнь. Внутри меня боролись два голоса: один говорил, что я уже сделал достаточно, что я имею право уйти в сельву и забыть о большой политике. Другой, и он звучал громче, шептал, что падре прав, что я не могу просто исчезнуть, оставив всё, как есть. Что и церковь, и ишканхи, и моя семья – все они нуждаются в том, чтобы я продолжал идти вперёд.

– Хорошо, – сказал я наконец, чувствуя, как слова даются мне с трудом. – Я вернусь через полгода, или год, и помогу вам, падре.

Падре Антонио облегчённо выдохнул, я заметил, как слегка расслабились его плечи, как на лице появилась тень улыбки, которую он тут же спрятал.

– Спасибо, сын мой, – он поднялся и подошёл к окну, посмотрел в вечернее небо. – Я полагаю, ты хочешь отдохнуть с дороги.

– Да, – кивнул я, – но сначала хотел бы переговорить с дядей.

Падре обернулся и посмотрел на меня с лёгким сожалением.

– Отдохни пока у меня. Дона Альберто нет в Мериде, он приедет завтра. Тогда ты с ним и встретишься. Я пошлю к нему гонца, чтобы он поторопился и выделил время на то, чтобы увидеться с тобой.

– Спасибо, падре, – сказал я, чувствуя, как усталость наваливается на меня с новой силой.

– Пока не за что, мой мальчик, – он жестом указал на дверь. – Пойдём, пообедаем вместе.

Мы прошли в небольшую трапезную, где на столе уже оказались расставлены простые, но сытные блюда: тарелка густого бобового супа, свежие лепёшки, сыр, оливки и кувшин воды. Еда пахла по-домашнему, и я с удивлением понял, что голоден, да так, будто ничего не ел целую неделю.

Мы ели молча, и тишина между нами казалась не тягостной, а какой-то естественной, словно мы оба понимали, что слова сейчас не нужны. Я смотрел на падре и видел, как сильно он изменился за последние годы. Его руки слегка дрожали, когда он брал хлеб, а под глазами залегли тени, которых раньше я не видел. Он постарел, и я вдруг понял, что время не щадит никого: ни меня, ни его, ни тех, кто пытается изменить мир.

После ужина падре проводил меня до кельи, которую приготовил для меня.

– Отдыхай, – сказал он у дверей. – Завтра, когда увидишь дядю, мы поговорим о твоём будущем. И, возможно, о том, что ты сможешь сделать для церкви и для себя.

Он перекрестил меня, и я остался один в небольшой комнатке с узким окном, выходившим во внутренний двор. За стенами монастыря слышался шум вечерней Мериды: где-то лаяли собаки, перекликались голоса, звенели колокола. А я стоял у окна, смотрел на тёмное небо и думал о том, что вернулся туда, откуда начался мой путь, и что этот путь ещё очень далёк до завершения.

Глава 15
Последствия

Фрэнк Лесли с нетерпением вглядывался в биржевые сводки, нервно покусывая потёртый мундштук пустой трубки. Он ждал роста на купленные акции, и каждая минута тянулась для него как час. О том, что идальго убил Эванса ночью, он узнал только из вечерних газет, и новость эта застала его врасплох. Он удивлялся: идальго должен был встретиться с ним непосредственно перед убийством, обсудить последние детали, но в назначенное время не пришёл. Просто исчез. И вот перед ним газетный заголовок, кричащий о смерти банкира.

Фрэнк перечитал статью дважды, потом третий раз, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, которая могла объяснить, почему идальго обошёлся без него. Но в статье не оказалось ничего, кроме официальных формулировок: «убийство при попытке ограбления», «неизвестный преступник скрылся», «полиция ведёт розыск». Он отложил газету и усмехнулся. Идальго перехитрил всех: и полицию, и охрану, и даже его, Фрэнка. Он совершил покушение внезапно, без предупреждения, не оставив никому ни малейшего шанса. Даже шанса сдать его, как пустую бутылку из-под виски, не дал.

Но, как ни странно, Фрэнк не испытывал ни злости, ни обиды. Наоборот, где-то в глубине его души шевельнулось что-то, похожее на уважение. Идальго оказался профессионалом до мозга костей, и это подкупало. Тем более, что он отказался от своей доли прибыли, оставив Фрэнку все деньги, вырученные за ружьё и маски.

Этот жест покорил Лесли, особенно если учесть, что без убийства Эванса его биржевая игра провалилась бы, и все его надежды на богатство превратились также в прах. Теперь же акции, которые он купил на деньги идальго, стремительно росли, и Фрэнк чувствовал, как внутри разливается приятное тепло, смешанное с холодным расчётом.

Он снова посмотрел на газету, где под заголовком стояла фотография Эванса, и покачал головой. «Спи спокойно, мистер Эванс, – подумал он. – Ты был хорошим банкиром, но плохим человеком. Зато я теперь стану хорошим богачом».

Фрэнк поспешно собрался, сунул газету во внутренний карман и вышел на улицу, где яркое солнце Нью-Йорка слепило глаза, отражаясь от стеклянных витрин и мостовой, мокрой после утреннего дождя. Он почти бегом направился к бирже, туда, где его ждал маклер Сайлас Хеншоу. Внутри всё ликовало, но он сдерживал себя, стараясь не улыбаться раньше времени.

Он вошёл в офис Хеншоу, и тот сразу поднял голову, улыбаясь так широко, как Фрэнк никогда ещё не видел.

– Лесли, – сказал маклер, вставая из-за стола, – у тебя чудесный нюх. Акции «Central South American Railroad» подскочили на двадцать процентов за утро, и это только начало. Новость о смерти Эванса вызвала панику, но инвесторы уже начали скупать всё подряд, они ожидают, что его наследники начнут распродавать активы. Мы в выигрыше.

– Сколько мы заработали? – спросил Фрэнк, чувствуя, как сердце колотится в груди.

– С твоими деньгами и моей комиссией – около трёх тысяч долларов чистыми. К вечеру станет больше. Поздравляю, Лесли, ты снова в игре.

Фрэнк не удержался и широко улыбнулся. Впервые за долгие годы он чувствовал себя победителем. Всё, что он пережил: падение, унижение, страх – теперь казалось лишь этапами на пути к этому моменту.

– Я хочу снять тысячу наличными, – сказал он, стараясь говорить деловым тоном, – остальное пусть работает.

Хеншоу кивнул, открыл сейф, отсчитал купюры и протянул их Фрэнку.

– Ты уверен, что не хочешь подождать пару дней? Курс может подняться ещё.

– Уверен, – ответил Фрэнк, пряча деньги во внутренний карман сюртука. – Мне нужно кое-что сделать. И, Сайлас, если меня кто-то будет спрашивать, я уехал из города.

Он вышел из офиса и остановился на пороге, глядя на оживлённую улицу, по которой сновали прохожие, экипажи, носильщики. Нью-Йорк шумел и жил своей жизнью, не подозревая, что один из его обитателей только что получил шанс на новую жизнь.

Фрэнк зашёл в ближайший бар, заказал виски, сделал долгий глоток и почувствовал, как тёплая волна разливается по телу. Он больше не нищий журналист, готовый продать всё за глоток текилы. Теперь он человек с деньгами, с планами и с чувством, что жизнь только начинается.

Он поднял стакан и, глядя на своё отражение в зеркале за стойкой, прошептал.

– За тебя, идальго, где бы ты ни был. Спасибо за этот шанс.

Он допил виски, оставил на стойке щедрые чаевые и вышел на улицу, готовый к новым приключениям. Впереди у него путь, полный возможностей, и Фрэнк Лесли собирался использовать их по максимуму.

* * *

Фиско Раймондс, лучший сыщик Нью-Йорка, сидел в кабинете начальника полиции, чувствуя, как тяжелый запах табачного дыма и старого дерева заполняет лёгкие. Полумрак комнаты, освещённой лишь настольной лампой с зелёным абажуром, создавал давящую атмосферу, которая, казалось, сгущалась с каждой минутой его молчания.

Он внимал начальнику со всей полагающейся в данном случае осторожностью, потому что две недели безрезультатного поиска не давали ему возможности отвечать аргументированно и независимо. Каждое слово, произнесённое им, могло использоваться против него же, и он это знал.

– Фиско! Ты хоть понимаешь, кого убили? – голос начальника прозвучал резко, как удар хлыста.

– Понимаю, босс, – ответил Фиско, стараясь произнести это ровно. – Банкира. Известного человека.

– Ладно бы банкира, нет, ты не понимаешь, – начальник махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху, – но объяснять уже не стану, достаточно и того, что ты узнал.

Фиско согласно кивнул, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу. Он узнал уже более чем достаточно, и прекрасно понимал босса. Здесь оказались завязаны такие силы, что лучше бы он ничего не знал. Кто-то разворошил поистине осиное гнездо стволом своего револьвера и сумел сбежать, оставив за собой лишь труп и вопросы, на которые не находится ответов.

– Докладывай с самого начала, – сказал начальник, откидываясь на спинку кресла, – всё, что узнал, и последние итоги твоего расследования.

Фиско на краткий миг задумался, перебирая в уме все найденные им в процессе расследования факты. Он провёл пальцем по подлокотнику кресла, собираясь с мыслями, и, собрав картину воедино, начал.

– Босс, убийство мистера Эванса совершил одиночка, но одиночка опытный. Мы нашли потерянный им пистолет, это револьвер американского производства, проданный в Мексику. Видимо, его он потерял в спешке и хранил, как запасной. Кроме этого, мы провели баллистическую экспертизу пуль из другого револьвера, с которого он и стрелял. Пули, извлечённые из тела Эванса, принадлежат револьверу старой модели, предположительно английского производства. Скорее всего, одна из моделей Бьюмонт-Адамса.

– Понятно, – резко перебил его начальник, – значит, следы ведут в Мексику?

– Да, босс. После опроса многочисленных свидетелей мною выявлено, что это предположительно мексиканец или испанец, имеющий отношение к Мексике. Внешность его описывают по-разному: кто-то говорит, что он был высоким, кто-то – что не выше среднего роста. Но все сходятся в одном: мужчина средних лет или старше, искушённый в обращении с оружием, хладнокровный, умный, умеющий запутывать следы. Он действовал быстро и безжалостно, и после убийства исчез, словно его и не было.

– Это я уже знаю, – отмахнулся начальник, и в его голосе прозвучали нотки раздражения. – В Нью-Йорке таких сотни, если не тысячи. Что ещё узнал?

– Убрался он, скорее всего, через порт, – продолжил Фиско, чувствуя, как слова даются ему с трудом. – Но мы пока не нашли, на каком именно пароходе или судне. Мало времени прошло, чтобы опросить все команды, которые в те дни отплыли из порта. Мы проверили несколько судов, уходящих в южном направлении, но никто не видел мужчину, подходящего под описание. Возможно, он изменил внешность, или у него были сообщники, которые помогли затеряться в толпе.

– Кто ему помогал, известно? – начальник подался вперёд, его глаза сверкнули.

– Нет, – признался Фиско, – одни лишь догадки. Слишком много людей оказалось завязано на мистера Эванса, и врагов у покойного оказалось тоже достаточно. Кроме того, у него есть конкуренты по бизнесу, и не исключено, что это их происки, или происки их партнёров, что обитают в Мексике. Я на днях раскопал, что в Мехико полгода назад похожим способом убили двух деловых партнёров мистера Эванса и одного из его доверенных лиц. А через полгода добрались и до него самого.

– Так, так, так, – протянул начальник, барабаня пальцами по столу. – Значит, это однозначно мексиканцы?

– Скорее всего, босс, – ответил Фиско, чувствуя, как внутри закипает горечь от собственного бессилия. – Все ниточки ведут туда. Но он одиночка, либо те, кто ему оказывал помощь здесь, слишком законспирированы. Я пытаюсь найти ниточку, но пока не нащупал ни одной зацепки. Несколько раз убийцу видели возле дома Эванса, но он всегда оказывался в шляпе с низкими полями, и его толком никто не смог рассмотреть. Среднего роста, среднего телосложения, лицо загорелое, заросшее густой щетиной, глаза чёрные. Всё, что мы имеем. Ни имени, ни адреса, ни примет, по которым его возможно опознать.

– Продолжай искать, – приказал начальник, и в его голосе послышалась сталь. – Мы должны выйти на заказчиков. Убийца всего лишь исполнитель, нам нужен заказчик. Всё-таки это очень непросто: поймать Эванса и застрелить. Ему явно кто-то помогал.

– Да, босс, – отчеканил Фиско, хотя внутри у него уже поселилась уверенность, что это расследование заведёт их в тупик. – Сделаю, босс. Найдём, босс.

Он поднялся и, получив разрешение, вышел из кабинета, оставляя за собой запах бессилия и безнадёжности. Фиско вышел в коридор и остановился, прислонившись спиной к холодной стене. Его руки слегка дрожали, не от страха, а от усталости и осознания того, что дело, за которое он взялся, уже провалено. Он понимал это, когда ещё сидел в кабинете, слушая голос начальника, который требовал от него невозможного. Но не мог сказать этого вслух. Он мог только продолжать искать, делать вид, что есть хоть какой-то шанс.

Он прошёл по длинному коридору, в котором тусклые лампы отбрасывали жёлтые пятна на потёртый линолеум, и вышел на улицу, где холодный ветер тут же ударил ему в лицо, принося запах дождя и угля. Фиско раскурил трубку, глубоко затянулся и задумался.

«Мексиканец, – пронеслось у него в голове. – Одиночка, который умеет стрелять и исчезать. Он может оказаться где угодно. В джунглях, в горах, в любом городе. Найти его – это всё равно, что искать иголку в стоге сена».

Он выдохнул дым, глядя на серое, свинцовое небо над Нью-Йорком. Город, обычно шумный и суетливый, казался сейчас притихшим, словно прислушивался к чему-то. Тяжёлые облака нависали над крышами, предвещая скорый дождь, и ветер, сырой и пронизывающий, забирался под пальто, заставляя его поёжиться.

Фиско Раймондс стоял на ступенях полицейского управления и чувствовал, как внутри него закипает холодное, ледяное спокойствие. Он не сдастся, он никогда не сдавался, но он знал: это дело не для него. Слишком много сил, слишком много теней и тайн, которые лучше не трогать. Какое-то шестое чувство подсказывало ему, что если он продолжит копать, то может наткнуться на то, что похоронит его самого. И это чувство, редко его подводившее, становилось всё сильнее и отчетливее с каждым днём.

Да, убийце кто-то явно помогал, судя по тем крупицам, что он нашёл. Мексиканец плохо говорил по-английски, и в то же время хорошо ориентировался в городе: знал, где найти тенистые переулки, где затеряться в толпе, где переждать, пока стихнет погоня. Это нетипично для подобных субъектов, которые обычно либо теряются в незнакомом городе, либо действуют с опаской, постоянно оглядываясь через плечо.

Однако… однако на его явных помощников Фиско так и не вышел. Здесь либо их имелось всего пара человек, работавших на коротком поводке, либо его вела хорошо организованная группа, то бишь, организация, умеющая прятать концы в воду. Но тогда кто эти люди? Как они смогли провести его, лучшего сыщика Нью-Йорка, и не оставить после себя ни одной зацепки?

Фиско перебирал в уме все возможные варианты, но каждый из них упирался в стену. Люди Эванса? Они оказались бы слишком заметны и слишком некомпетентны, чтобы замести следы. Конкуренты? Слишком заняты борьбой за его империю, чтобы тратить силы на организацию такого убийства. Церковь? Эта мысль приходила ему в голову несколько раз, но он отгонял её, как абсурдную. Зачем церкви убивать банкира, который даже не был католиком?

На этот вопрос у Фиско не находилось ответа, да и начальник не поделился с ним информацией. А ведь в этом направлении работал не только он, а много других сыщиков и штатных полицейских. Они могли бы перехватить его в порту, но не успели. И никого, даже отдалённо напоминающего подозреваемого, на борту пароходов не нашлось. В другие города-порты были тут же разосланы телеграммы, и все пароходы, что вышли из Нью-Йорка, проверены на предмет наличия убийцы. Но, увы, с десяток задержанных латинос оказались не при делах. Все они имели алиби, документы, родственников, которые могли подтвердить их слова. Надо искать дальше и проверять остальные пароходы, но все не проверишь – слишком долго и дорого. Так что, дело это проигрышное, да и времени прошло слишком много. Убийца успел уже затеряться, как капля в океане.

Фиско докурил сигару, с силой бросил окурок на мостовую, раздавил его каблуком и, повернувшись, зашагал в сторону своего офиса, чувствуя, как тяжесть этого дела ложится на плечи, словно каменная плита. Он знал, что ещё не раз вернётся к этому делу, будет перебирать улики, пытаться найти новые зацепки, но в глубине души понимал: убийца уже исчез навсегда, растворившись в бескрайних просторах Мексики, и найти его практически невозможно, даже если он перевернёт весь мир.

Фиско поднялся на второй этаж старого здания, где располагалась его контора, и, плотно закрыв за собой дверь, тяжело опустился в кресло. Тесный кабинет был заставлен шкафами с папками, на стенах висели карты Нью-Йорка и портреты его предшественников, людей, которые тоже когда-то считали себя лучшими сыщиками. Он снял шляпу, положил её на край стола и провёл рукой по лицу, чувствуя, как усталость наваливается на него, заставляя веки тяжелеть.

Он взял со стола стопку бумаг: показания свидетелей, рапорты полицейских, письма из Мехико, которые ему удалось раздобыть через своих знакомых в консульстве. Он перечитывал их уже в сотый раз, надеясь найти хоть что-то новое, что он упустил в прошлый раз. Но строки оставались прежними, и каждое слово лишь подтверждало его догадку: убийца был профессионалом, и он исчез не просто так.

Фиско откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. В голове проносились обрывки мыслей, как листья на ветру. Он знал, что должен продолжать искать, но знал и то, что результат может стать нулевым. Вся его карьера, все его достижения теперь казались ему ничтожными по сравнению с этим делом, которое ускользало из его рук, как вода сквозь пальцы.

Он решил отложить бумаги, выйти на улицу и прогуляться по вечернему городу, чтобы привести мысли в порядок. Фиско поднялся, надел шляпу, взял трость и вышел из офиса, оставляя за спиной папки, улики и вечно пустой, не дающий покоя вопрос: «Кто же ты, убийца мистера Эванса, и куда ты исчез?»

* * *

Падре Антонио, проводив Эрнесто в отведённую для него келью, на пару мгновений задержался у двери, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Затем, убедившись, что действительно остался один, он бесшумно двинулся обратно по коридору, в свою келью. Внутри его кипела привычная, уже ставшая почти незаметной для самого, работа мысли, он постоянно держал под контролем множество нитей, и каждая требовала внимания.