Текст книги "Осел у ямы порока"

Автор книги: Алексей Филиппов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)

33

Вернулись мы в наш тихий городок на следующий день уже ближе к обеду. Что уж там сказал Слава-Женя Альбертычу, не знаю, но мой напарник изменился очень. Совсем другой человек стал. Со мной и наутро разговаривать перестал, на вопросы не отвечает, ну просто беда. Молчал он всю ночь, всю дорогу, да так серьезно молчал, что поговорить с ним никакой возможности не было. Еще на выезде из столицы следователь позвонил Николаю Алексеевичу на «Хмельную Забаву», тот оказывается, уже вернулся восвояси. Они кратко оговорил место встречи, при этом Альбертыч не проронил ни ползвука о результатах нашей миссии. Местом для встречи был выбран рабочий кабинет директора. Меня к встрече не пригласили. Вот она благодарность за проделанную работу. Я, практически жизнью рисковал, ну уж если не жизнью, то здоровьем уж точно, а как дело до доклада дошло, так меня сразу в сторону. Не справедливо. Вот оно очередное доказательство того, что в жизни правды нет.

– Ты здесь посиди, – мрачно сказал Колчинский, когда мы подкатили к проходной комбината. – Я сейчас быстро доложу ему всё и тебя домой в Копьево отвезу. Подожди. Я быстро.

Я ещё по дороге хотел обидеться, и отказаться от каких либо услуг следователя в родных пределах, но уж больно он мне строго свою услугу предложил, и пришлось мне его предложение безмолвно принять. Однако сидеть одному в машине было скучно. Сначала я хотел пройти в караулку к своим коллегам охранникам, но вспомнил, что как раз сегодня была моя смена, и стало мне стыдно за свое отсутствие на рабочем месте. С людьми сейчас в охране плохо было, и маются они там без меня по полной программе в неполной численности. Короче, неудобно мне стало товарищам своим в глаза смотреть. Ладно, в машине посижу, в одиночестве поскучаю, не велик барин. Вот только надо было Альбертычу сказать, чтобы он замял как-то мой сегодняшний прогул по независящим от меня обстоятельствам. А то ведь всё равно на работу придется идти да глаза в пол перед начальником опускать в стыде и страхе. Может сам догадается? Хорошо бы догадался, и стало бы у меня одной жизненной проблемой меньше. Только вот чего теперь говорить «если бы» да «кабы», не попросил вовремя о себе позаботиться, теперь остается только терпеливо ждать. Не догадается он. Сам о себе не позаботишься, и никто о тебе не позаботиться не захочет.

Вышел Колчинский минут через сорок. Молча запустил мотор и повез меня к дому. Опять он всю дорогу молчал и заговорил только у моей калитки.

– А ты Андрей с кем здесь живешь? – спросил меня Альбертыч, уже крепко пожимая на прощание руку.

– Один живу.

– А может выпить нам с тобой понемножечку с устатку, – вдруг неожиданно предложил следователь. – А то ведь я тоже один живу, и на работу мне сегодня идти совсем не хочется. Завтра работать начну. Отгул у меня. Кстати, тебе на работу через два дня. Алексеевич все устроит. Я договорился. О работе не беспокойся, там у тебя все нормально будет. Так, чего вмажем за завершение нашего дела? Или как?

Я на предложение, неожиданно даже для самого себя, радостно согласился, не хотелось мне тоже сейчас, совсем одному оставаться да и успел я привыкнуть к Колчинскому за последние дни. Только вот дома у меня никаких угощений не было и пришлось нам сперва к поселковому магазину подскочить. Когда все заготовительные хлопоты закончились мы сели к недавно срубленному мною из досок столику в тени пожилой яблони. В доме нам чего-то сесть не захотелось, а направление ветра сегодня способствовало приятному отдыху на зеленом лоне природы. Только отдыхать вдвоем у нас получилось весьма недолго. Не успели наши стаканы торжественно отзвонить завершение первого тоста, жалобно заскрипела калитка, и под сенью яблони явились Кокос с Тодором. Как они узнали, что мы решили что-то разлить, неизвестно? Кроется здесь какая-то великая тайна, на разгадку которой я даже в самых отчаянных мечтах не осмеливаюсь. Был у наших копьевских мужиков сверхъестественный нюх на выпивку. Ни один экстрасенс им в подметки не годится. Вот где практически непаханое поле для исследований удивительных способностей человека. Много теряют ученые, изучая удивительные свойства человеческого мозга в новейших лабораториях. Не там загадки природы кроются. В Копьево всей науке ехать надо. Вот где чудеса, так чудеса творятся. Еще не один человек в деревне не выпивал второго стакана без присутствия Кокоса с Тодором. Многие хотели, но никто не смог. Вот они чудеса, наяву очевидные, а в понимании невероятные.

Мужики осторожно подступились к нам, и Тодор сразу же с улыбкой сделал вежливое вступление:

– Вот ведь ядрёна кочерыжка, в глотку бы кому её засунуть, как оно всегда получается. Поспорили мы с Кокосом, про тебя Андрон, дескать, дома ты или нет ещё. А ты вот он тут значит, хрен тебе под печенку. Пропадал ты, в общем, где? А то значит, вчера заходили, и тебя нет. У вас чего праздник, какой или так между делом встретились? А мы вот тут с Кокосом мимо шли по случаю. Вот ведь какие случайности в жизни встречаются.

– Вот, что мужики, – прервал пламенную речь Тодора Альбертыч, – нам одной на четверых явно мало будет, потому сгоняйте-ка еще за парочкой.

Следователь сразу же присовокупил к предложению две сотенных бумажки, чем несказанно удивил моих односельчан и Тодор озаренный удивленным взором своего друга ринулся в сторону магазина.

– Только дерьма самопального не бери, – успел крикнуть Колчинский в напутствие, но дошло оно по назначению или нет, мы не знали.

Кокос же несмело топтался у столика, решая для себя, стоит ли из вежливости ждать приглашения к столу или уж садиться попросту, как у нас положено, без всяких церемоний. Альбертыч его муку понял и плеснул мужику полстакана. Кокос сел, выпил и признательно крякнул:

– Вот ведь Клавка, кокосина какая. Вот ведь чего учудила. Говорил я Федьке, чтоб чуду эту гнал в три шеи, а этот кокос меня не послушал. Говорит, что, мол, пора мне к берегу надежному прибиться, вот и прибился, куда уж надежнее?

– Постой Кокос, чего с тетей Клавой случилось, – сразу забеспокоился я о вдовой соседке.

– Какая она тетя Клава, кокос ей пониже спины. Вот ведь гадина, сгубила моего друга лучшего. Эх, Федька, Федька. Говорил же я тебе, а он мне всё твердил, что, дескать, она баба справная. Вот кокос неразумный. Баба справная? Вот и справила его с бела света.

– Ты мне Кокос толком объясни, что с тетей Клавой случилось? – начинал горячиться в предчувствии нехороших новостей.

– Утопила Клавка Федьку в говне, вот и всё, что случилось. Укокосила друга моего лучшего и в помет закатала, как мафиоза городская. Вот стерва.

– Как так?

– Очень просто, – неожиданно ворвался в наш диалог Колчинский. – Грицюк Клавдия Степановна тысяча девятьсот сорок девятого года рождения, уроженка Винницкой области совершила умышленное убийство своего сожителя Федора Ивановича Сачкова. Следствие еще не закончилось, но мотивы уже полностью ясны. Совершила женщина преступление из-за корыстных побуждений. Сожитель ей дом отписал, вот бабенке и невтерпеж стало. Конечно, если порассуждать чуть-чуть на моральные темы, то некоторые оправдания и поискать можно. Сын у неё по осени из мест лишения освобождается, и прислал он ей весточку жалостливую, что, дескать, нашел он там по переписке судьбу свою. А для судьбы этой жилплощадь требуется, в виде комнатенки какой ни будь. Сами понимаете без жилплощади, какая уж тут судьба? Вот Клавдия Степановна и решилась позаботиться о сыночке заблудшем, но обещавшем исправиться. Уж, какие она планы строила, не ведаю, а тут случай ей удачный вышел. Задержался сожитель в городе. Истомилась Клава без него в окошко глядючи и пошла к автобусу, встретить. Встретила уже затемно. Идут они под руку по полю вашему, аромат местный их пьянит и на разные глупости толкает. Федор вдруг о кончине своей речь завел, слово с Клавдии потребовал, чтобы она ему памятник в случае чего в полный рост заказала, а чтобы ей с сюжетом творения при заказе особенно не мучаться, он на пригорочек над жижей навозной взобрался и позу красивую изобразил. Вот с этой красивой позы его сожительница в последнее купание и отправила.

– А ты земляк откудова про это всё знаешь? – восхищенно и подозрительно заморгал Кокос. – Уж, не из ментов ли ты часом? Ну-ка отвечай, что ты за кокос информированный? Где-то я твою образину уже встречал?

– Из прокуроров я, но сегодня это к делу не относится, – похлопал Колчинский любопытного мужика по несвежему плечу. – А сейчас я вообще на выходном, который по полному праву ударным трудом заслужил.

Мы выпили ещё, и Кокос успокоился, а я никак не мог взять в толк только, что услышанной истории и всё сомневался в её правдивости. Никак не мог поверить, что тетя Клава могла быть на такое способна. Чушь полная. Уж я-то эту женщину хорошо знаю. Как же так?

– Альбертыч, – опять обратился я к закусывающему следователю, – а что тётя Клава сама в этом призналась?

– Да, нет. Пришлось ей явку с повинной писать под гнетом неопровержимых улик. Случайности вдовушку подвели и элементарная жадность. На её беду, как раз в то время, когда они фасон памятника выбирали, вышел на улицу по малой нужде дежурный электрик инкубатора. И услышал он их беседу интимную да увидел, как Клавдия сожителя своего с постамента сбросила. Только он особого внимания на этот случай не обратил. Мало ли как любимые меж собой тешатся. Утром электрик сменился и уехал на три дня теще картошку окучивать, а как вернулся, так о гибели Сачкова и проведал. Смекнул, что к чему и к Клавдии, дескать, давай пять тысяч или твой роковой толчок станет достоянием общественности. Клавдия сопротивляться. Электрик ещё пару раз к ней пришел и, поняв бесполезность своей затеи, смачно плюнул на шантаж. Конечно, он в милицию идти и не собирался, посчитав, что этот гражданский долг себе дороже обойдется, по следствиям затаскают, а вот дружку одному, по пьяни этот случай поведал. Тот другому сбрехнул, и докатилась эта жуткая история до главного инженера, которому как раз в этот день штраф в пятьсот рублей принесли за отсутствие ограждений у навозной ямы. Прокуратура его к административной ответственности привлечь решила, чтобы нюх к требованиям безопасности особо не терял. Главный инженер как эту версию услышал, так к районному прокурору с требованием об отмене штрафа. Да и здесь бы всё обошлось для Клавдии удачно, но на её беду, в прокуратуру практиканта прислали, которого занять нечем было. Вот он всё это дело раскрутил и женщину к признанию вынудил.

– Молодец ядрена кокоса твой практикант, – стукнул со знанием дела пустым стаканом о стол Кокос. – Молодец, что эту стерву на чистую воду вывел. Давайте-ка Федьку помянем. Душевный мужик был. Друг он был мой наипервейший. Ох, и куролесили мы с ним, бывало.

Не успели мы помянуть Федьку, примчал часто дышащий Тодор. Задание свое он выполнил верно, только на половину: водки принес съедобной, но вместо двух пузырей взял три, а вместо сдачи прикупил два пакета чипсов, причем один из них был початой. Догнал нас Тодор быстро, и дальше стали мы двигаться в крепкие объятья коварного Бахуса все вместе.

– Вот ведь какая жизнь причудница ядрена кочерыжка, – задумчиво размышлял Тодор, гоняя между редкими зубами пластинку давно жареной картошки. – Никак в ней не разберешься что к чему. Куда не кинь везде клин. Вот вчера по телевизору смотрел, как люди друг друга ищут, и дружка своего по флоту вспомнил. Колька Градов – душа человек. Сколько мы с ним морской соли хлебнули и пива в самоволке выпили, скажу, ни хрена вы мне не поверите. Вот бы его найти. Вот бы встреча душевная получилась.

– Да нужен ты ему кокос драный, – махнул рукой на мечту своего друга Кокос. – На что ты ему? У него, поди, семья, детишки, и ты тут заваливаешь. Наливай мне Колян, другу своему боевому да наливай побольше. Ты ведь с собой ни кокоса не привезешь, а только на Колькины харчи попрешься. Вот и посуди после этого, нужен ты ему или нет? Ну, попускаешь сопли о годах молодых, поплачешь о судьбе своей и всё. Чего дальше-то? Зачем ты Кольке этому нужен? На кой хрен ему образину твою пропитую видеть?

– А может и нужен? А может он тоже такой же горемыка, как и я? Почем ты Кокос знаешь?

– Да не может он быть таким как ты, не может и пользы ему от тебя никакой не будет. Ему польза будет, если ты ему про себя напоминать не станешь. Сиди уж здесь, в Копьеве сиди. Со мной сиди. Какого кокоса тебе здесь не хватает? Вот скажи мне, чего ты в другом месте потерял?

– Да чего ты понимаешь Кокос в дружбе морской? Ты крыса сухопутная, ты хотя бы один шторм с другом на вахте отстоял? Нет. И говорить ты про нашу дружбу никакого права не имеешь. Вот сходил бы ты в поход, тогда бы я тебя уважал, а так нет. А так, кто ты для меня? Баклан сухопутный. Ты Кольку не тронь, ты портянки его не стоишь. Понимаешь, вонючей портянки не стоишь.

– Это я то не стою? Иди сюда кокосина драная? Я тебя сейчас здесь же в землю по уши забью.

Секунды не хватило мужикам сцепиться в драке, и вцепились бы, если б не заскрипела моя калитка, и пришел к нам Сергей Сергеевич. Он укоризненно посмотрел на нас, но, выставив на стол полулитру, тоже присоединился к компании. Приход свежего человека быстро загасил конфликт Кокоса с Тодором и внес разнообразие в круг решаемых проблем.

34

Сергей Сергеевич был крайне расстроен очередным неудачным выступлением нашей футбольной сборной. Оказывается, несколько минут назад российскими спортсменами был проигран очередной матч, и эта неприятность выгнала философа в отставке из уютного дома в сумерки деревенской жизни. Не смог Сергеевич после такой жизненной неудачи усидеть наедине со своими мыслями, и он пошел поближе к народу, а попал к нам. На спортсменов да тренеров мы заругались дружно, навесили им нелицеприятных ярлыков на все возможные места и стали вспоминать, как бывало играли. Мне-то чего вспоминать, я и в школе-то футбол особо не жаловал, а вот Кокос с Альбертычем, те вспоминали прямо наперегонки.

– Да разве сейчас есть игроки настоящие? – стучал кулаком по столу Кокос. – Сейчас дельцы одни, кокос им в глотку и в другие места. Все смотрят, чтобы им деньгу заплатили, а у нас разве так было? Контрактов позаключали, а играть разучились. Помню, отстоишь на лесах смену, кирпичей натаскаешься, а к вечеру на стадион. Почитай через день играли. Я правым крайним в комбинатской команде пять сезонов кряду без замен играл. Я крепким кокосом был по молодости. Ну, чисто вылитый лось.

Я не очень удивился, слушая Кокоса, знал, что он врать гораздый, но Тодор мои сомнения поправил, пояснив, что его друг действительно в молодые годы был не последним человеком на зеленом газоне футбольного поля.

– Помню, мы в области первыми стали, нас даже на российскую спартакиаду профсоюзов послали, – продолжал активно вспоминать свои спортивные подвиги Кокос. – Только там московские надули нас, судью купили и из отборочных вышибли. Кокосы позорные. Честно не смогли сыграть, так на бесчестье пошли. Если б не судья…

– Стой! – грозно заорал Альбертыч, сверкая удивленными глазами, – Не ври! Не было тебя на спартакиаде! Я в той команде запасным был, а тебя не было! Врешь! Не было тебя в команде!

– Это я вру?! – вскочил Кокос с лавки, так резко, что если бы не отменная реакция Тодора на падающие бутылки, то мы сразу бы лишились полутора пузырей.

Альбертыч тоже решил вступиться за свою правду, и они в одно мгновение схватились за грудки друг друга. Только драки опять на наше счастье не получилось. Взглянули бузотеры друг на друга повнимательней, моргнули раз по семь, вгляделись повнимательней еще раз и заорали на весь огород:

– Юрка!? Ты, кокос носастый!? Мелочь пузатая. Да, откуда же ты?!

– Левка!? Ты, пень стоеросовый!? Да как же так?! Вот так встреча, а я смотрю вроде мужик знакомый, но сразу не признал.

– И я тоже не признал. Юрка, да мы с тобой таких кокосов навертели, что я всю жизнь всю их помнить буду. Юрка! Чертяка хитрый. Вот Тодор, друзья, какие бывают, не то, что твой Колька. Вот так «Ищу тебя» у Андрюхи на огороде. Ну, Юрка, кокос тебе промеж ног. Нашел меня всё-таки. Ну, молодец, настоящий кокос. Учись Тодор, какие друзья бывают.

Потом под нашими изумленными взорами несостоявшиеся драчуны обнялись и почти пустили по слезе. Оказалось, что они целых четыре года играли за сборную нашего района и были очень хорошо знакомы, а что сразу друг друга не признали, то это по чистой случайности. Встреча была обмыта. Потом меня послали в дом за шашками, и хитрый Тодор два раза кряду обыграл мудрого Альбертыча, который стал требовать реванша в шахматах. В шахматы, которые тут же принес Сергей Сергеевич, следователь тоже проиграл, но немного поудачней, всего один раз. Сияющего победителя пришлось срочно послать в магазин.

Когда мы разошлись, я не помню, но утром вставать было опять не легко. Только делать нечего. Всю жизнь в постели не пролежишь, и двинулся я потихоньку на огород, чтобы там чуть-чуть прибраться. Однако чуть-чуть не получилось, гуляли мы так крепко, что пришлось убираться основательно и не только убираться, но и чинить: стол, лавку, калитку и забор.

Во время ремонта стола я обнаружил под ним мобильный телефон и путем несложных логических размышлений определил двух потенциальных его хозяев. Сергей Сергеевич от телефона вежливо отказался и я понял, что аппарат наверняка принадлежит Колчинскому.

Приведя себя по возможности в нормальный вид, я решительно поехал в районный центр. В прокуратуре меня встретили не радушно, даже один раз пригрозили милицией, но на мое счастье, стразу после угрозы в коридоре появился Альбертыч. Он был бодр, весел и деловит. Отбив от злобной секретарши районного прокурора, Колчинский привел меня в свой рабочий кабинет и спросил там о цели визита в их заведение. Когда цель выяснилась, он долго благодарил меня, потом снял трубку в течение пяти минут взял очередной отгул. По моим наблюдениям отгул ему дали не очень охотно и видимо дали только из-за большого уважения, но, однако дали.

Мы поехали снова ко мне. У крыльца моего дома, нас, конечно же, встретили радостные Тодор с Кокосом и задумчивый Сергей Сергеевич с шахматной доской под мышкой.

На трезвую голову, пока Кокос бегал в магазин, Альбертыч обыграл Тодора в обе игры и схватился в шахматы с Сергеем Сергеевичем. Однако закончить этот матч не получилось, явился Кокос и опять же чисто случайно, полой своего пиджака положил обе шахматные рати на землю. На него за это никто не обиделся, а даже наоборот, все были рады, что не надо больше думать.

И опять всё началось как вчера, будто мы никуда не расходились, будто не было темной ночи и хмурого утра, будто ничего не было кроме стола под пожилой яблоней да доброй мужской компании. В интеллектуальные игры сегодня мы больше не играли. Сегодня взялись мужики силами меряться в самом прямом смысле этого слова. Взялись они терзать мой стол локтями, стараясь прижать руку соперника к плохо строганой доске. За дело компания взялась основательно, никто в стороне не остался. Если кто не боролся, то болел он откровенно, от самой распахнутой души. Меня опять удивил Альбертыч. Несмотря на свою тщедушную конституцию, он играючи положил нас всех, не дав ни шанса даже на надежду. Тодор потребовал реванша, но опять был позорно бит и побежал за бутылкой. Пока Сергей Сергеевич с Кокосом разбирались, кто из них крепче Альбертыч пригласил меня перекурить на речной берег. У нас на речке хорошо, вид с берега просто великолепный особенно под вечер. Вот и сели мы этим видом полюбоваться. Колчинский был очень доволен течением вечера, и это было хорошо заметно. И мне вдруг захотелось попробовать узнать о том, какую тайну поведал следователю пойманный нами Славка-Женька. Почему захотелось, не знаю? Только задела меня эта любопытная блажь.

– А это, Альбертыч, – осторожно начал я, – директору-то «Забавы» больше ничего не грозит?

– Нет, не грозит, – неохотно ответил мне Колчинский.

– Чего, откупился или как? – всё-таки решил я не сдаваться.

– Или как, – опять не попускал меня к тайне Альбертыч.

– Вот ведь сволочи не дают спокойно людям жить, – решил я всё-таки ещё чуть-чуть поругаться.

– Да какая она сволочь? Так дурочка несмышленая, – тяжело вздохнул следователь.

– Кто она?

– Как кто? Ксения. Это она отца решила заказать. Только ты давай не болтай об этом. Узнал и забыл. Не забудешь, ты мне больше не друг. Понял?

– Подождите Юрий Альбертович, я не понял, какая такая Ксения?

– Та самая, дочка директорская. Ты, наверное, знаешь её. Это же всё она учудила. Вот так вот бывает. Сам бы не разобрался, век бы не поверил.

– Нет, Юрий Альбертович этого быть не может, потому что так не может быть никогда. Не может такая девчонка кого-то заказать. Все твои домыслы против неё чистый бред.

– Да, быть не может, а вот было. Конечно, Алексеевич сам виноват, замордовал совсем девку. Дня спокойно ей жить не давал. Всё жизни учил. Ей-то дурочке невдомек, что он это для блага её же делал, вот и затаилась она. Характер у него не приведи господи, поговаривают, что из-за этого характера и жена его руки на себя наложила. Но здесь я фактов не знаю, только версии, а Ксюха видно была в его вине уверена полностью. Видно давно уже затаилась. Когда уж она решилась по серьезному на то, чтобы отца заказать не знаю, но решилась и подготовилась. Здесь ведь ещё вот чего интересное получилось. Этот Славка, который посредника изображал, он ведь тоже Алексеевичу не чужой. Хочешь, мне верь Андрюха, хочешь, не верь, а Славка этот родной директорский брат. Дело-то оно вот как получилось. Когда Николаю Алексеевичу было уже немного за двадцать, мать его сбежала из семьи с известным в то время гастролером балалаечником. Вот ведь дура баба, чего ей в покое не жилось на старости лет. Отец у Алексеевича какой-то большой шишкой в области был. В хорошем достатке жили, потому и жена его с жиру беситься стала. Она ведь не только сбежала от мужа, а еще и в почти сорок лет родила от заезжего кудесника трех струн. Вот как раз Славку этого и родила. Только он непутевым оказался. С пятнадцати лет в колонию за грабеж загремел, потом в мошенничество ударился. Башка у него хорошо работает, талантов полно: и поет, и пляшет, и анекдоты рассказывает, а главное любому человеку, чего захочет, то внушить может. Он когда полгода назад в очередной раз освободился, так к Алексеевичу сразу приехал. Мать его умерла, а перед смертью письмо ему послала, что, дескать, плохо будет, к брату обращайся, и Колин адресок дала. Лексеич, конечно про родственника знал, но встрече очень не обрадовался. Хотел быстренько отвязаться, денег сунул и еще пообещал, если Славка светиться здесь не будет. Бабок отвалил и срок назначил, чтобы Славик слинял с глаз долой. Тот же почувствовал денежный запашок, обиделся, что его к кормушке в открытую не пускают и стал потихонечку рядышком вертеться. Какой-то компроматец подобрал о молодости Николая Алексеевича, потом с Ксенией познакомился, даже можно сказать подружился, а Коля про это даже не подозревал. Он от дочери факт существования брата всячески скрывал. Короче, сошлись Ксюша со Славой на почве нелюбви к Лексеичу и решили концерту устроить. Сначала-то конечно попросту хотели, о ценах справились и стали, капитал набирать Алексеич к деньгам равнодушен был и дома их не стерег, а денег полно у него было и есть. Вот Ксения потихоньку двадцать тысяч долларов и набрала, запросто так набрала, а когда набирала, на отчет службы безопасности о махинациях Паши с Вадиком наткнулась, и зародился у неё дьявольский план. Планом этим она с дядей скоро поделилась, и стали они интригу плести. Ну, а дальше ты всё знаешь. Глупо она, конечно, поступила, но теперь уже назад ничего не воротишь. Кстати, помнишь, ты говорил, что Славка с кем-то разговаривал за клубом, так это Коля ему последнее предупреждение сделал. Жаль, ты тогда не успел немного, всё бы для нас с тобой гораздо проще обернулось. Вообще-то Славка этот тертый тип, такой кого хочешь смутит. Он меня-то вроде как загипнотизировал, я ведь взять его на вокзале хотел, а вот не смог. Короче, облапошил он Ксюшу и подставил по крупному перед отцом. Я вот тоже никак в толк не возьму, как она решилась на это, но решилась. Вот такие дела у нас с тобою брат. Ну, что доволен рассказом? Вопросы ещё есть?

– Чего ж теперь будет-то?

– Да ничего не будет. Алексеич Ксюху во Францию учиться отправляет. Жениху её отступную пока дает, Славке деньжонок подкинуть обещал, чтоб глупостей не болтал. Будет болтать запрут за что-нибудь, а уж там как дело повернется. Только повернется оно там, как надо будет. Деньги-то у Коли для нужных поворотов в нужном месте имеются.

– И всё?

– И всё, а тебе чего ещё надо? Я тебе вообще-то этого говорить не хотел, но побоялся, как бы ты из любопытства не стал у других интересоваться. Ты вообще-то парень не любопытный, но и на старуху бывает проруха. А теперь, когда ты всё знаешь, я почти уверен, что никто от тебя об этой истории не услышит. Верно ведь?

– А как же Паша Балаболов, он за что погиб?

– Он? Лично я считаю, что только по глупости. По глупости да по жадности и больше ни за что.

– Выходит он из-за меня погиб?

– Ну, здесь без тебя тоже не обошлось, но вообще-то здесь только стечение обстоятельств и жадность Балаболова. Ещё раз тебе это повторяю, чтоб не томился очень. Решил же он деньжонок шантажом сшибить? Вот и поплатился. Сам ведь понимаешь, что за все платить надо. Это не нами с тобой придумано, а мы об этом только знать обязаны и помнить всегда.

– Так значит, всё-таки я Пашку к гибели подтолкнул? Вот ведь, как оно всё выходит. Не пойди я к нему с тем дурацким диктофоном, он бы сейчас жив был. Чего же я дурак наделал?

– Слушай-ка Андрюха, ты эту политику брось и себя кончай терзать идиотскими домыслами. Ты здесь не главное звено, ты так, мелкий камушек, который лавину вызвал. Не будь тебя, другой бы Пашку к гибели подтолкнул. Не сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра. Судьба у него такая, он деньги непомерно любил, а природа человеческая этого свойства не уважает и крепко за него мстит. Люди уважают, а природа нет. Вот нонсенс, какой получается. Если мне на слово не веришь, то сам об этом на досуге поразмышляй. Книжки почитай, подумай над ними, и поразмышляй, от чего жизненные трагедии случаются.

– Но всё-таки, если бы я к нему тогда не пришел, то Пашка бы жив остался? Живой бы сейчас был?

– Да, но не надолго. Еще раз прошу, поверь мне на слово, уж я то породу людскую хорошо за двадцать лет службы в органах правопорядка изучил. И давай-ка мы с тобой, сейчас эти философии бросим и пойдем в твой огород, там, судя по радостным крикам, Тодор из похода вернулся. Пойдем.

– Слушай, Альбертыч, а как же всё-таки так, что Ксения своего отца заказала? Как же так?

– Вот здесь я тоже не очень пойму. Я ведь Ксюху хорошо знаю, с самого её малолетства и вдруг такое. Устала она, наверное, от воспитания жесткого вот и бросилась в истерику. Ведь самая страшная истерика – эта истерика безмолвная, через неё люди на жестокие поступки решаются, да и, наверное, дядя её слегка подсуетился, внушил ей преступный замысел. Вот и Ксюха решилась, но, слава богу, всё нормально обошлось.

– Нормально?

– Нормально, а ты что по-другому считаешь. Знаешь ли ты, что было бы, если на самом деле Алексеевича завалили? Тут бы такой передел начался. А может быть, и не начался? Черт их там разберет. Пойдем, а то мужики слюной изойдут. И выбрось ты из головы мысли покаянные. Христом богом тебя об этом прошу. Пойдем. Я понимаю, что друга тебе жалко, но что поделаешь, его ведь теперь не вернешь и не вернешь, даже если ты голову от своей вины в кровь разобьешь. Ты самое главное пойми, не ты виноват, он сам во всем виноват. Пойдем лучше водку пить, там глядишь, и терзаний душевных поменьше будет. Во всяком случае, сегодня.

Компаньоны встретили нас радостно и потому мне стало полегче. Не то что я успокоился, а так забылся чуть-чуть и стал вникать в застольные беседы. Солировал сейчас Тодор. Он активно стучал по плохо прибитой доске стола и доказывал, что русский механизм возврата челнока в исходное положение значительно надежней любого зарубежного, но ему никто не верил. Однако Виктор старался, не жалея клетчатой рубахи убедить нас в правоте своего утверждения. Когда рубаха была порвана, а мы не убеждены, сорвался он с лавки и куда-то умчал. Не успели мы обдумать вопрос его внезапного исчезновения, Тодор вернулся и бухнул перед нами на стол какую-то плотную бумагу.

– Вот, читайте, – строго предложил он, – ткнув пальцем в центр таинственного манускрипта.

Бумага оказалась достаточно важным документом, а именно авторским свидетельством на изобретение устройства возврата челнока в исходное положение и что самое удивительное в этой бумаге, то это один из изобретателей. Указанный на последнем месте. Мы долго не могли поверить, что Тодор чего-то мог изобрести, причем оказалось, что идея была полностью его, а остальные соавторы оказались в документе по служебному положению. Как только дело прояснилось, изобретателя отправили в магазин, а сами делами занялись. Альбертыч с Кокосом в шашки стали играть, а Сергей Сергеевич приобнял меня и таинственно произнес:

– Подобрался я, кажется к отправной точке в своей работе. От обиды русский мужик пьет. Я сначала думал от зависти, а потом стал разбираться. Начал копаться в смыслах слов. Вот скажи мне Андрей, что такое зависть?

– Ну, это когда человек другому завидует, – попытался ответить я на вопрос философа.

– Так-то оно так, а вот в словаре русского языка сказано, что зависть это чувство досады, вызванное благополучием или успехом другого. А что такое досада? Досада – чувство раздражения вследствие неудачи или обиды. И вот здесь самое главное, Андрей, обида, это ведь несправедливо причиненное огорчение. Понимаете, Андрей? Из-за вечной несправедливости пьют люди. Огорчаются и пьют. Вроде всё оно, это объяснение мое на виду лежит, а человечество до него плохо доходит. Чего только не придумывают для истребления пьянства? Вспомни антиалкогольную компанию времен перестройки и сразу же вспомни, что из этого вышло. А не вышло ничего из-за того, что надо было не доступ к водке ограничивать, а надо было справедливость повсюду восстанавливать. Возьми любого чересчур пьющего человека и покопайся в его прошлом, так сразу столько несправедливости найдешь, что самому спиться захочется. Вот и сейчас Виктор очередной раз правдивость моей теории доказал. Обидели его крепко, оттеснив назад в изобретении, вот он и запил.