Текст книги "Осел у ямы порока"

Автор книги: Алексей Филиппов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

– А, что такое «стиляга»? – ни с того, ни с сего заинтересовался я, услышав непонятное слово за которое можно угодить за решетку.

– Стилягами в шестидесятые годы называли продвинутую молодежь, которая стала сбрасывать с себя оковы тоталитаризма и одеваться по западным модам, – внезапно принялся за мое просвещение Павел Викторович, решивший, наверное, удовлетворением моего интереса загладить вину за неудавшееся на меня покушение. – Только за это почти и не сажали, так пропесочат на комсомольском собрании или карикатуру в центре города повесят, а вот чтобы сажать, я такого не слышал.

– Сажали, – вступил в наш разговор Николай Алексеевич, но не так, чтобы как в наказание, а для острастки. Дружинники по танцплощадкам ходили и ширину брюк замеряли, как найдут уже положенного, так с собой забирают.

– Как так замеряли? – не понял я.

– Спичечным коробком, – засмеялся директор, – меня, и то один раз взяли, правда, без протокола. Интересно было. Эх, вспомнить приятно нашу жизнь, это вам не то, что сейчас.

Колчинский нашей беседы не слушал, он что-то шептал Копченову, и тот скоро взялся за телефон.

26

Пижона Семеныча привезли тоже быстро. Он был слегка напуган и к тому же не очень трезв. Долго Семеныч не мог понять, чего это комбинатские шишки, совместно с милиционерами от него хотят, а как понял, то сразу перестал заикаться, вспомнил тот злополучный день, из-за которого его сейчас от задушевных корешей оторвали, и рассказал все, что знал по данному вопросу. Все знания его сводились к тому, что отвез он того парня, как раз именно в этот дачный поселок, а точнее бывшую деревню Пентюхино и даже предложил сводить всех желающих к тому месту, где пассажир покинул автомобиль. Место, по словам Семеныча, было не совсем обычное для высадки пассажиров. Все предыдущие пассажиры заставляли себя в деревню везти, а этот потребовал высадки раньше. Всем сразу любопытно стало и пошли мы радостно к тому месту всей озабоченной гурьбой, потому как засиделись, честно говоря, в помещении уже до головной боли.

По пути к месту высадки я немного приотстал вместе с Павлом Викторовичем и осторожно спросил его о том, а что они со мной хотели сделать в то утро нашей последней встречи. Исполнительный директор немного смутился, и несмело улыбнувшись, покаялся:

– Решили мы тебя Андрей, рядышком с деревней твоей постеречь и, как бы тебе получше объяснить? Ну, короче должны были тебя чуть-чуть пришибить за познания твои вредные. Ну, ты понимаешь, почему у деревни?

– Почему? – не совсем понял я.

– Мне свидетели были нужны, что расстались мы с тобой, и что один ты к дому своему возвращался, а уж, что с тобой дальше случилось, то я здесь совсем не причем. Кстати, хорошо, что напомнил, мне деньги надо с пацанов обратно взять. Они с меня аванс в пять тысяч потребовали. Вот сволочи. Понимаешь, я им говорю, что у тебя в карманах пять штук, как раз для оплаты и приготовлены, а они заартачились и без аванса ни в какую. А ты деньги-то, которые я тебе дал уже потратил? Вроде и деньги небольшие, а для меня зазря пропали. Вот какая ерунда получилась. Нескладуха на нескладухе. А эти пацаны вообще наглые, тебя до полудня прождали и к Вадику права качать, дескать, давай еще бабок за хлопоты напрасные. Ладно бы дело сделали, а то ведь за так требовали. Наглецы. Сладу с ним никакого не стало. Чуть что, так каждый сразу права качать норовит. Беспредел сплошной. Вот взять на производстве у нас: линия на днях из строя вышла, как раз в начале смены и ремонт часов на шесть. Я народу говорю, чтобы заявления на административный отпуск писал и домой шел. Делать-то нечего. И представляешь, нашелся умник, который стал требовать оплаты простоя. Представляешь наглец. Его на работу взяли, а он права качать, про трудовой кодекс кричит. Будто этот закон для него написали? Короче, кругом беспредел. Обнаглел наш народ до крайней точки. Кнута, кнута хорошего всем не хватает. Без кнута вообще с народом сладу никакого нет. Поверь мне на слово – нет.

Семеныч довел нас до моста перед деревней и сразу за ним ткнул в землю палец, указывая место высадки пассажира. Колчинский задумался, а потом еще чуть-чуть попытал Семеныча, но тот даже за бутылку, никаких новых сведений не выдал. Молчал пассажир всю дорогу, как свежемороженая рыба в холодильнике и даже никаких улик в салоне не потерял. Всегда кто-то чего-то теряет, а этот ничего не оставил после себя. Семеныча с благодарностью, но без извинений отпустили, и мы теперь уже говорливой толпой пошли думать дальше, хотя не знали о чем. Ведь о том чего знали, было уже вроде всё передумано.

– Послушайте Андрей, сигареткой меня не угостите? – потянул меня за рукав Колчинский.

Мы остановились на мосту, закурили и стали смотреть сверху на воду. Вода спокойно и как нам, кажется, беззаботно скользила куда-то за поворот, и не было ей никакого дела до наших суетных забот и глупых мыслей.

– Что-то никак я не ухвачу суть задумки преступников, одни странности в этом деле, – задумчиво поведал мне следователь. – Чего-то здесь не то, а вот чего понять не могу. Серьезные люди такой глупостью, с которой мы сейчас столкнулись, вряд ли станут заниматься. Ну, предположим, надо было им убрать Лексеича, так чего, килера посерьезней найти негде? Да полно их сейчас, были бы деньги. Так нет, они приехали на комбинат, вошли в контакт с руководителями из верхнего эшелона, нарыли против них компромат и предложили организовать убийство. Глупо. Однако почти сработало. Не был бы Мутный в доле по совместному предприятию с директором и всё тогда бы, хана Николаю, а после этого еще и замов, его, в смысле директора, подставить не сложно, и считай всё, управление убрали, причем единым махом. Конечно, цепочку эту можно выстроить, но так мудрёно не крутят. Всё ж можно проще сделать. Вот если другой вариант, то, что они специально на раскрытие замысла шли, более перспективен. Им скандал был нужен. Директор узнает о таких делах своих помощников и вполне естественно выгоняет их с треском. Этот треск доходит до французов и совместному проекту кирдык. Так оно, скорее всего и задумывалось и может, знали таинственные заказчики о связях Лексича с Мутным. Вот в этом случае цепочка выстраивается, но всё равно уж больно заумно. Если это так, то на днях надо других гадостей ждать. Надо искать, кому срыв проекта выгоден, да только здесь на даче нам ничего не найти. Это огромная аналитическая работа, не меньше чем на месяц. А вот этого месяца у нас нет. Хочется Колю из этой неприятности вытащить. Он хотя и вздорный мужик, но человек хороший. Ты бы только знал, как он об этом контракте мечтал? Жизнь за него готов положить. Все уши нам прожужжал, как пойдем в баню, так никакого спасу от его мечты нет. Надо ему помочь, только вот как? Можно конечно жителей крайних домов опросить о пассажире, но времени много прошло. Вряд ли кто чего вспомнит? Хотя давай попробуем: ты иди по левой стороне, а я по правой пойду. Дома по три обойдем, чем черт не шутит, может, за ниточку какую уцепимся и помотаем немного клубочек. Всё равно ничего другого в голову не приходит.

– Бывайте, здоровы граждане товарищи, – совсем неожиданно и вроде как ниоткуда, подошел к нам сзади пожилой селянин. Был он в зимней шапке, телогрейке, в очках с мощными линзами и босой. – Извиняюсь, сигареткой душевной не угостите, а то старуха дома совсем озверела, весь табак сожгла. О здоровье моем, видишь ли, печется, а не понимает, что я без табачку не жилец на этом свете. Дура, одно слово, дура баба. Я без табачку уж вовсе и не я, а какая-то совершенно другая личность. А вы, кстати, что тут обозреваете, ежели, конечно, не секрет? Интересуюсь не корысти ради, а так, для удовольствия разговора. Мне еще долго с козами под мостом сидеть. Дай-ка, думаю, поговорю с умными людьми, а то старухина болтовня у меня уже в печенках сидит, и козы в последнее время от меня отворачиваются. Только вот поговорить всё равно с кем-то хочется да не просто поговорить, а чтоб с интересом.

– Да вот мы с коллегой мост этот приобрели в частную собственность, – решив не посвящать старика в истинный смысл нашей беседы, нагло и неожиданно соврал Колчинский. – Сейчас вот решаем, как бы его поскорее и подешевле в другое место перенести. Дачку мы здесь километрах в пяти ниже по реке соорудили, а вот мостка там приличного нет.

– Это в Портянкине что ли?

– Вот именно в Портянкино мы этот мостик на днях и потащим.

– Да мосток там, действительно еще с самой войны стоит, – уныло покачал головой старик. – Нужен там мосток. Я ведь в Портянкине часто бывал. Была там у меня зазноба одна, Нюркой звали. Вот краля, так краля. Да и я тоже не пальцем шит. Ух, и боевой я тогда был. Мосток там конечно плохенький. Нужен им там мосток, а уж вам с дачей тем более, если дача в Портянкине, то без моста к ней не добраться. Без моста там крантец. Точно вам скажу, с тем мостом как там, будет у вас не жизнь дачная, а сплошные мучения о сохранности личного транспорта. Только вот, как же мы теперь без мостка-то? Интересно?

– Это уж ты дед у своего главы сельской администрации спроси. Он же нам его продал. Поторговался чуть-чуть и продал. Знал, наверное, что делает? Власть всё-таки. Думал о чем-то.

– Ой, беда-то, какая, – вполне по серьезному и с приличной грустью запричитал местный сторожил, – Серёнька-то деньгу уж очень любит, вот потому и продает всё к ряду. Никакой управы на него нет. Поле колхозное продал, свиноферму продал, даже камень у нас тут был, старики сказывали, что заговоренный он, с неба упал, и тот продал. Ну и Серенька. Как же дачники-то теперь на машинах будут к хоромам своим подкатывать? Интересно? Мы-то уж ладно, а они-то как горемычные? Они-то ведь без машины и шагу сделать не смеют. Разучились поди.

– Так глава сказал, – продолжал тоже с очень серьезным лицом дурить дедушку следователь, – что паром здесь платный построят. Говорит, у дачников денег куры не клюют и пусть они за перевоз всегда расплачиваются, а деньги, говорит, пустим на социальную поддержку коренного населения. Короче, всем коренным жителям еще в месяц по тысяче платить будут и не только платить, а ещё по пачке «Примы», пузырю водки да по полкило карамелей.

– Гляди того, пустит он. Держи карман шире, поддержит. Все деньги паромные по бабам спустит, помяните мое слово. Вот в баб он всё пускать любит. Да, разве нам чего достанется? Как же плохо без моста-то будет? Ведь из города автобус по нему почти каждый день приходит. Как же теперь без автобуса-то? Я как раз хотел на днях насчет прибавки к пенсии ехать в район хлопотать, а тут такое дело. Может, подождете перевозить пару деньков, пока я про пенсию свою узнаю? Ой, Серёнька, Серёнька. Он с детства жадный до всего был. До всего жадный: и до денег, и до баб. Все ведь деньги паромные на них спустит. Все до единой копеечки. Помяните мое слово, спустит. Это ж надо додуматься, мост продать. Значит, автобус теперь только до реки ходить будет. А отсюда до деревни минут десять шагать, а мне, поди, еще дольше. Тут на позапрошлой неделе, парень какой-то вылез из машины. Не знаю, чего он до деревни ехать не захотел? Не знаю. Машина импортная такая его привезла, с крышей красной. Блестит вся, ну точно ваза китайская. Я думаю машина эта японская или мериканская, не иначе. Уж больно красива с виду. Так вот я из-под моста время засек, так он до своего дома семь с лишним минут шагал, а уж я, наверное, точно пятнадцать пойду. Ой, беда без моста будет. Ну, Серенька. А с другой стороны мост не международный женский день, без него и обойтись можно. Только всё-таки Серёнька гад, вот бы отец его встал посмотреть. Вот бы посмотрел, хотя он и сам…

– Подожди дед, – уже на самом деле серьезно посмотрел на старика Клочинский, – ты, когда парня этого видел?

– Да уж давно, дней десять назад. Мне под мостом скучно с козами сидеть. Надоели они мне хуже горькой осины. Вот я и засекаю время, за сколько, какая машина от моста до деревни доедет. У меня внук секундомер здесь забыл, а сам на все лето в лагерь уехал. Секундомер-то хороший, электронный такой, а уж точный, ни к какой бабке не ходи. А я и говорю Надьке, дочери моей значит, что правильно она его, ну, внучка-то нашего, в этот лагерь отправила. Дома-то чего, а там за ними следят. Там всё под присмотром и питание, сам понимаешь, не то, что здесь, во время. Конечно…

– Подожди дед про внука, – снова перебил старого болтуна следователь, – ты мне про парня того лучше расскажи.

– А чего про него рассказывать? В рубахе синей, в штанах синих и шел очень скоро. Ходкий. Я когда молодой тоже быстро так ходил. Ой, длинноногий я был. Ух, длинноногий. За мной из деревни вообще никто угнаться не мог. Бывало, пойдем с девками за грибами…

– Ты, опять не про то. Ты мне скажи, куда тот парень в деревне зашел? Ты, наверное, этого и не заметил? Где ж тебе сослепу?

– Ой, обижаешь мил человек. Как не заметил? Конечно, заметил. В дом он прошел того милиционера, которого током вчера шибануло. Я вот тоже на днях чуть было не погиб. Старуха говорит мне, чтоб значит, я самовар поставил, а я…

Мы с Колчинским переглянулись и молча двинули в деревню. Дедок грустно махнул нам рукой вслед и только прокричал:

– А мост-то когда повезете?

27

Я мало чего знал о жизни Михаила Ивановича и потому здорово удивился, услыхав от Колчинского кое-какие неизвестные мне факты его биографии. Оказывается жил дядя Миша в последнее время один, как перст. Как раз перед приездом в наш город у него страшная трагедия случилась: погибли в авиационной катастрофе жена и две дочки Михаила Ивановича. Вот так разом и не стало у него никого. И вообще он мало с кем общался и теперь, когда с ним приключилось несчастье, оказалось, что никто про его родню ничего и не знает. Раньше то никто и внимания не обращал на одиночество Крюкова. Кто знал про несчастье его, догадывался, что переживает человек, а кто не знал, тот думал, что просто характер такой. Бывают же скрытные люди на свете. А еще, если честно сказать, не любил дядя Миша всем свою душу показывать. Не такой человек был. Я ведь три года в его секцию ходил, на соревнования с ним раз десять ездил, а узнал о его жизненной драме только сейчас, после его смерти. Мне даже жалко стало, что ничего я раньше не знал, хотя, какая разница, знал бы, не знал, чтобы я сделать мог. Разве, что посочувствовать, но какой бы ему был прок от сочувствий сопливого пацана. А может всё-таки, был бы прок? Не знаю.

Колчинский еще раз спросил уже излишне веселого Копченова о родне Михаила Ивановича. Родни до сих пор не нашлось, несмотря на подключение к этому делу областного паспортного стола. После этого, не особо радостного известия пошли мы с прокурорским следователем осмотреть дяди Мишину дачу. Решил Колчинский следов таинственного незнакомца в синем поискать. Если приходил он к нему, значит какой ни какой, а следок остаться должен. Для простого смертного его нет, а для криминалиста со стажем всегда найдется. Только упереться криминалист должен в землю рогом.

На улице уже темнело, и мы вооружились на директорской даче мощными фонарями, ведь на даче Михаила Ивановича свет-то пока еще не сделали. Здорово проводку шибануло во время той смертельной аварии. Осматривали мы помещение долго, и сошлись в кабинете. Мне похвастать нечем было, а Колчинский если и нашел чего, то пока меня в это не посвящал. Он молча перебирал бумаги на столе и мурлыкал под свой длинный нос мотивчик из репертуара группы «Свистящие». Песня была медленная, и потому следователь копался на столе, не спеша, ну, в общем, в темпе вальса. Бумажку за бумажкой подносил он к свету фонаря и иногда чесал нос по непонятной мне причине. Я так увлекся наблюдением за его работой, что не заметил, как уснул. Вот позор-то. Тоже мне помощник в следствии. Срам, да и только. Помогал, помогал и в забытьи сон увидел, о том, что стою я на берегу реки и рыбу ловлю. Рыба крупная такая, то ли сом, то ли налим. В общем такая скользкая тварь, что еле я её руками ухватил. Нехороший сон, к рыданию. Я как это во сне осознал, так сразу проснулся, а как проснулся, то смутился, просто до безобразия. И еще больше смутился я от того, что оказалось на самом деле не я сам проснулся от нехорошего сна, а следователь меня разбудил.

– Пойдем, Андрей доложим результаты проведенного осмотра, – потрепал он меня за плечо, – шефу нашему, Николаю Алексеевичу. Пойдем, а то он заждался, поди.

До директорской дачи шли мы уже в достаточно приличной прохладе позднего вечера, но, придя на место, покоя, типичного для этого времени суток там не нашли. Члены нашей следственной группы также времени даром не теряли и пополнили подстольное пространство еще парой пустых бутылок, а содержимое этих бутылок крайне хорошо способствовало установлению более близких и доброжелательных отношений.

Копченов уже не собирался усадить под стражу Пашу с Вадиком, а даже наоборот советовал им провести начало января в Испании, куда он, опять же по его словам, летает каждый год, и ещё ни разу об этих полетах не пожалел.

– Короче мужики, кайф сравнимый разве, что, даже не знаю с чем, – вдохновенно вещал начальник районного отдела милиции менеджерам высшего звена ликероводочного комбината. – Прикиньте, мороз в Шереметьеве, такой, что все части тела звенят, и по прошествии пяти-шести часов ты сходишь с трапа самолета в рубашечке с коротким рукавом и вдыхаешь аромат зреющих апельсиновых садов. Ты прикинь апельсиновый рай, ла-ла, ла-ла и так далее. Понял? Каково? Вот только беда, что жена всё время норовит со мною пристроиться, а вот если бы её не было, то вообще райское наслаждение почище «Баунти». Только пара была б другая, поновее. Короче, я вам точно говорю, что не пожалеете. Поезжайте.

Николай Алексеевич слушал повествование Копченова не внимательно, но рекламировать зарубежный туризм не мешал, однако стоило нам войти, он от туриста сразу же отвернулся.

– Ну, как наши дела? – со всей присущей данному моменту строгостью спросил директор, обращаясь опять почему-то ко мне.

И я грешным делом немножко заподозрил его в косоглазии, ведь не считал же он меня главнее сыщика прокуратуры, который, несмотря на директорское обращение ко мне, сам приступил к докладу:

– Ничего путного мы Алексеевич не нашли. Такое впечатление, что не осталось ни одного родственника у Иваныча на всем белом свете. Один как перст.

28

Хоронили дядю Мишу на следующий день. Своей многолетней службой государству Крюков Михаил Иванович заслужил право отправиться в свой последний путь из бывшего клуба консервного завода, который находился ближе всех к районному отделу внутренних дел. Проводить дядю Мишу собралось, наверное, полгорода. Многие его знали и уважали. Мы с Альбертычем пробрались сквозь скопление задумчивых граждан и встали недалеко от гроба. Мне никак не хотелось верить, что Иваныча уже с нами нет. Вот только сейчас я осознал, сколько же он сделал для меня, а от меня благодарности дядя Миша так и дождался. Всё недосуг мне было, а уж если честно говорить, то никогда я о благодарности и не думал. Так, принимал всё, как должное и вот только теперь захотелось сказать «спасибо», но сказать было уже некому. Даже больше того, я сейчас вместо благодарности, «копаю» против человека, который меня, собственно говоря, и в люди-то вывел. Разве можно так?

Пока я терзался мучениями безвозвратно утерянной возможности отдать долг, траурные мероприятия достигли своего пика. Слово взял приезжий из области генерал. Говорил он привычно, грамотно и длинно. Стараясь не уронить достоинство своей должности, генерал начал свою речь с обрисовки политического момента в стране. В стране по его словам было не очень хорошо. Дремлющие когда-то преступники проснулись и полезли изо всех щелей, как тараканы на кухне у нерадивой хозяйки. Конечно, про тараканов генерал не говорил, этот образ у меня как-то сам представился. Увидел я как наяву, что хозяйка, вместо того, чтобы навести порядок нам кухне, ищет виноватых и, конечно же, их находит. Чего, чего, а вот виноватых, у нас всегда хватало. Ни в одной стране мира столько виноватых на душу населения нет, сколько их находят в России. Если бы энергию, затраченную нашим народом на поиски виноватых, пустить, ну, например, на отопление жилья, то все отопительные батареи страны были бы раскалены до красна, а местами может быть даже и поплавились. Много у нас в стране виноватых, только толку мало, но генералу так не казалось. Он их клеймил и клеймил. Мне вдруг стало совсем нехорошо. В горло вкатился какой-то ком и, застряв там, мешал дышать. В клубе и так душно было, а этот ком вообще довел меня до полуобморочного состояния. Лоб мой покрылся холодным потом, в ушах зазвенело, а перед глазами поплыли сине-желтые круги неправильной формы. Я потихоньку выбрался из душного помещения на свежий воздух и хотел присесть там, на столбик оставшийся от когда-то стоявшей на этом месте лавочки, но присесть туда, не успел. Ко мне, неизвестно откуда подбежал Вадим Алексеевич, и обильно поливая слюной мое ухо, жарким шепотом сообщил:

– Вон, гляди около угла «посредник» стоит. Это он нас всех в соблазн ввел. Вон он сволочь.

– Где? – сразу отряхнулся я от приступа временной немощи.

– Да вон же у угла он стоит. Смотри, вон парень в джинсовой рубахе. Видишь, сюда смотрит?

– Иди, позови Колчинского, – приказал я Вадику, а сам направился к показанному парню.

Только тот меня ждать не стал, а мгновенно скрылся из вида. Я побежал. За углом посредника уже не было. Где же он? Скрыться парень мог только в проломе клубного забора, больше некуда ему было деться. Я метнулся к пролому, но нырнуть туда не успел. Остановил меня у самого пролома разговор. Видимо посредник опять с кем-то там встретился.

– Ты опять здесь? – кто-то строго спросил за забором. – Когда же ты уберешься наконец?

– А это только от тебя зависит, – отозвался второй голос. – Она сказала, что ты мне поможешь, а ты чего-то закозлил. Отваливай бабки и меня здесь вообще никогда не будет. Так что теперь всё в твоих руках.

– Ты чего наглеешь? – стал сердиться первый собеседник. – Разве я тебе не помогал, но не держишь своих обещаний. Наобещал много, сделал чуть-чуть. И почему я тебе после этого должен помогать?

– Она сказала, что ты поможешь. Что ты обязан мне помочь. Ты ей обязан, чтобы мне помочь. Понял, ты обязан.

– Я тебе ничего не обязан, а деньги получишь только в том случае, если свои обещания выполнишь. Когда закончишь?

– Скоро. Ты мне сейчас денег дашь?

– Вообще-то тебе их давать совсем не за что, но мне с тобой надоело возиться. На. Однако смотри, что обещал, сделай. До пятницы всё сделай, крайний срок для тебя. Не сделаешь, я тебя из под земли достану.

Я, наконец, решился рассмотреть собеседников и полез в пролом, да вот влезть, туда опять не успел. Только ногу над гнилой жердью занес, из пролома навстречу мне вылез парень лет двадцати пяти, смуглый, с жесткими волосами, со шрамом на левой щеке и в джинсовой рубахе. Растерялся я только на миг, и сразу же опомнившись, гаркнул строго незнакомцу.

– Ты это, знаешь, пойдем со мной про дело одно узнать надо.

– Куда пройдем? – удивленно вскинул брови парень. – И с какой это собственно стати я должен с Вами идти, молодой человек?

– Куда надо туда пойдем, – жестко отсек я неудобные для себя вопросы. – Давай быстро.

– Хорошо, пойдемте, – неожиданно мягко согласился подозреваемый, предлагая рукой показывать ему, нужный нам путь.

Я сделал пол-оборота корпусом в сторону главного клубного входа, выпуская парня из пролома, и вдруг резкая боль стремительно пронеслась от правой скулы в височную область. Боль была такой сильной, что у меня потемнело в глазах, и я потерял сознание.

Очнулся, я, наверное, быстро, потому что вокруг меня совершенно ничего не изменилось. Тот же забор, то же сверкание битого стекла в пыльных лопухах, только вот «посредника» не было. Опять смотался этот противный тип, не оставив ни одного приличного следа. След его кулака на саднящей щеке, приличным следом я не посчитал, хотя скула со мною вряд ли согласилась бы и ныла прилично. Несмотря на звон в ушах и легкое головокружение я поспешил в клуб. Однако там мероприятие уже закончилась, и траурная процессия двинулась от крыльца бывшего очага культуры и современного места проведения громких дискотек в сторону вечной тишины. Процессия была многолюдной, и колонна растянулась по улице метров на сто пятьдесят.

Врезавшись в хвост колонны, я стал лихорадочно выискивать в толпе Колчинского, но его поблизости не было. Зато быстро на глаза попался Вадик. Он шел в последних рядах и увлеченно разговаривал о чем-то с женщиной средних лет или около того.

– Ты Колчинскому сказал? – налетел я на начальника ревизионного отдела, для чего-то пытаясь схватить его за локоть.

– Нет, не сказал, – в грубой форме отмахнулся от меня Вадим Алексеевич. – Не нашел я его. Тут людно очень.

Я махнул рукой и стал дальше пробираться по колонне. Альбертыча я заметил почти в голове процессии, практически рядом с генералом. Однако пробиться к нему у меня никак не получалось. Чем ближе я подходил к генеральским лампасам, тем тверже становился и непреклонней людской монолит. Скоро на меня стали огрызаться и отталкивать назад, но я не сдавался до тех пор, пока одна дама строго не осадила меня:

– Молод еще сквозь ряды руководства района вперед пробираться. Молод ещё. Здесь люди солидные идти должны, с положением. Заслужи сначала это право, а уж потом рвись напролом. Нехорошо, юноша.

Пришлось немного отступить и ждать удобного момента. Момент настал только на кладбище. Колчинский, выслушав мой рассказ, оторвал от занятной беседы Вадика и слегка допросил его. Потом следователь крепко отругал меня, за то, что я долго телился и повел, опять меня же, на поминки. На тризне я вел себя скромно и боязливо. Во-первых, уж больно компания была солидная, не привык я ещё к такой, а во вторых в моем сознании всё ещё трепетало чувство стыда за свое безобразное поведение после подобного мероприятия совсем недавно.

Когда мы с Альбертычем вышли на улицу, он еще раз попросил пересказать подслушанный мною разговор. Этот разговор, да и сам факт внезапного появления посредника в городе здорово насторожил следователя.

– Значит надо нам с тобою Андрей ждать активизации действий преступной стороны, – задумчиво приоткрыл он мне малую толику своих сомнений. – Хорошо, что Алексеевич в командировку на два дня уезжает. Поэтому два дня у нас тобой есть.

Сразу же после этих слов из стеклянных дверей кафе появился, легкий на помине, сам Николай Алексеевич. Он был прилично навеселе и, наверное, потому дружески похлопал меня по плечу, а у Колчинского спросил:

– Ну, как хлопцы наши дела? Версии появились, какие-нибудь из стоящих?

– Версий нет, а вот дела мне кажется, стали похуже, – буркнул следователь. – Опять посредник объявился и собирается дела активизировать. Вот заковыка, какая получается.

– Как так? – заинтересовался директор.

Альбертыч стал рассказывать моё недавнее приключение, но успел дойти в повествовании только до угла, за которым скрылся предполагаемый преступник. Дальше не получилось. Подошел к нам личный водитель Николая Алексеевича и взмолился:

– Николай Алексеевич не успеем. Билеты на самолет пропадут. Поехали. Нам только-только до аэропорта добраться. Совсем времени нет. Опоздаете на самолет. Он ведь даже Вас ждать не будет.

– Ладно, едем сейчас, – отмахнулся от водителя директор, сунул Колчинскому в руку ключи от дачи и дал последние наставления. – Чего хотите мужики делайте, но у вас на поиски осталось два дня. Я вернусь послезавтра. Живите на даче, в средствах не стесняйтесь. Сволочей найдете, я в долгу не останусь. Не найдете, вы мне не друзья. Ну, всё я поехал. Буду после завтра. Я на вас надеюсь.

Надеяться-то он на нас надеялся, а вот мы не знали, что дальше делать. Вернее я не знал, за Альбертыча ручаться не буду, может, он и знал чего, да только мне этого не говорил. Мы посмотрели вослед директорской «Волге». Потом Колчинский пригласил меня в свой автомобиль, повернул ключ зажигания и мы молча двинулись в Портянкино, еще раз осмотреть дачу Михаила Ивановича. Почему мы поехали туда? Не знаю, просто поехать, наверное, некуда.