Текст книги "Жажда. Роман о мести, деньгах и любви"

Автор книги: Алексей Колышевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Она дала себя поцеловать, ответила на поцелуй, супруги сели за стол, и тут в дверь позвонили. Лакей открыл, впустил кого-то. Наташа удивленно подняла брови, Мемзер лишь усмехнулся и сам, не вызывая прислугу, поставил на стол третий прибор.

Наташа сидела, полуобернувшись к двери, держа на весу чашку. Когда Сергей, шутливо подталкиваемый Мемзером, вошел в столовую, остановился, как-то по-особенному, залихватски притопнул и быстро к ней подошел, она так очаровательно, так искренне улыбнулась, так жарко блеснули ее губы, что в душе у Мемзера какая-то огромная веселая толпа принялась оглушительно рукоплескать. Он радостно подумал, что после такой улыбки все непременно будет хорошо: Наташа будет взахлеб рассказывать о спектакле, о каких-нибудь модах, а в выходной, если наладится погода, он с нею поедет в дальнее имение кататься верхом по бесконечным солнечным полянам.

– Первым делом, дорогой мой мсье племянник, ты как следует закуси. А перед этим давай-ка, хлопни рюмочку.

Сергей потянулся за рюмкой, сшиб стакан с клюквенным соком, который тут же растекся по скатерти кровавым пятном. Он, конечно, растерялся, так как Наташу увидеть не ожидал, думал, что дядя пригласит его в кабинет, расскажет о деле, за которое он, Сергей, тотчас должен взяться. Улыбка Наташина его оглушила, и Сергей ощутил беспокойство. Он понял причину своей тревоги: просьба Наташи скрыть от Мемзера их крошечное приключение, просьба, на которую он почти не обратил внимания, теперь, в присутствии дяди, мгновенно и значительно увеличилась, обратилась в тайну, которая связала его с Наташей. Он вспомнил их короткую прогулку, свое внезапно вспыхнувшее желание, и ему вдруг сделалось стыдно. Сергей схватил салфетку и принялся промакивать скатерть, а дядюшка со смехом мешал ему, отводил руку, и скатерть оказалась совсем забрызгана красными каплями, несколько упало на пол. Еще так недавно он лежал в постели – и вдруг теперь оказался в поблескивающей столовой и, как во сне, страдал от того, что не может ничего сделать с этим пятном, что он все безвозвратно испортил, что его сейчас навсегда прогонят. Тут вдруг Мемзер поднялся и сказал:

– Сережа, я понимаю, что это не совсем гостеприимно, но уже поздновато, нам с тобой пора.

– Куд-куда? – по-куриному вышло у Сергея, он растерянно хлопал глазами, все еще держа пропитанную красным соком салфетку.

– Ты все увидишь, не спеши, – сказал Мемзер, и глаза его засветились знакомым Наташе огоньком. «Какая чепуха. Что за гадость втемяшилась ему в голову?» – подумала Наташа с раздражением. Она задержала его в столовой и тихо, так, чтобы ни в коем случае не услышал Сергей, спросила:

– Куда вас несет? Что ты собираешься делать? Я требую, чтобы ты мне сказал, куда ты едешь!

– Зажигать, – ввинтил модное словечко Мемзер, в надежде вызвать еще одну прекрасную улыбку, и потрепал ее по щеке. Она дернулась, он медленно отвел руку и вышел.

Наташа вернулась в столовую, постояла в раздумье за стулом, на котором только что сидел Сергей, с раздражением посмотрела на испорченную скатерть, взяла с тарелки несколько виноградин, одну за одной запихнула в рот, немедленно подавилась, закашлялась до слез, едва отдышалась и, выйдя из столовой, поднялась к себе.

– Скотина, – вслух произнесла Наташа, оставшись совсем одна за плотно прикрытой дверью спальни. – Связался черт с мальчишкой, с младенцем, с лопухом! Теперь еще познакомит его с какой-нибудь стервой, с блядью, а та его чем-нибудь наградит. И все, конец. Вот ничего и не выйдет!

Она стала быстро раздеваться, беспорядочно кидая вещи на пол, и вдруг, как была, со спущенной на одну сторону бретелью, упала на кровать и разревелась, как самая обычная баба. Были в ее рыданиях горькая обида и разочарование избалованной девчонки, которой не дали сладкого. Поплакав немного, она успокоилась, еще раз хорошенько выругала мужа и, облегчив таким образом душу, легла спать. Ей тут же приснилась клубничная грядка и лежащий поперек нее деревянный шест с прибитым на конце скворечником...

* * *

Мемзер передвигался по городу в огромном черном «кадиллаке», задние сиденья которого трансформировались в уютный полукруглый диванчик, чем-то похожий на то самое приснопамятное купе поезда Сочи – Москва. В салоне было уютно, тепло и пахло одеколоном «Шанель» и сигарами.

– Куда мы едем? – Сергей провалился в мягкость дивана и чувствовал себя полночным плейбоем.

– В мой офис, – Мемзер протянул руку, отворил дверцы бортового бара, жестом пригласил Сергея – «угощайся», – а сам достал сигару и, воспользовавшись вместо ножичка зубами, как когда-то во Вьетнаме, откусил сигаре кончик, чиркнул длинной спичкой. – Там единственное место, где можно спокойно поговорить, никто не подслушает и высоко. Ты любишь высоту?

– Нет, – честно признался Сергей, – я боюсь высоты.

– Ничего, – усмехнулся Мемзер, – привыкнешь...

Лифт привез их на сорок третий этаж. На этаже дежурили двое, в одном из них Сергей узнал командующего духовым оркестром на перроне. Мемзер попросил открыть свой кабинет, пригласил Сергея следовать за собой и включил легкий, ненавязчивый свет.

– Располагайся где хочешь.

Кабинет был большим и скорее напоминал квартиру: мебель старинная, окна задрапированы глухими шторами, вместо письменного стола конторка, за которой Мемзер любил работать стоя. Он подшучивал по этому поводу, говоря, что сам себе напоминает Акакия Акакиевича или кассиршу из «Уолмарт»[2]2
  «Уолмарт» – самая крупная в мире американская сеть магазинов. Согласно правилам, кассиры там не могут сидеть за кассами, а вынуждены стоять в течение всего рабочего дня.


[Закрыть]. У стены стояли два кресла, между ними торшер, небольшой журнальный столик, на противоположной стене висел портрет неизвестного Сергею господина. Приглядевшись, молодой человек догадался, что это Гулливер в стране лилипутов, сами же лилипуты были едва заметны и копошились где-то между каблуков Свифтова детища. Мемзер заказал портрет известному московскому художнику и щедро заплатил тому за работу.

Сергей был рад, что опознал портрет. Теперь просто было начать беседу:

– Дядя, а почему именно портрет Гулливера?

Мемзер ответил не сразу. Он что-то сделал, и шторы бесшумно стали разъезжаться в стороны, открывая вид на залитый дождем ночной город.

– Почему Гулливер? Как тебе объяснить... У тебя есть идеал?

Сергей покачал головой. Нет для него идеалов.

– А у меня вот, – Мемзер кивнул на портрет, – он мой идеал. Вежлив с карликами, неприступен для великанов. Он похож на меня. Вернее, конечно же, я на него. Я, Сережа, приплыл из страны великанов сюда, в Лилипутию, только вот цели у меня совсем иные. А если я их не выполню, то великаны меня переварят. Знаешь, каково это, оказаться у великана в брюхе? Все в этом несовершенном мире движется только благодаря страху. Человек – самая ленивая скотина на земле. Думаешь, если бы не великанская пасть, я стал бы жить среди лилипутов? Ответ – нет, сэр. Знаешь, мой папа тоже был лилипутом. Его казнили, давно. А я уплыл за тридевять земель и стал Гулливером. Потому и портрет... Тебе, конечно, не терпится узнать, чем таким я занимаюсь, что готов предложить тебе?

– Откровенно говоря, да, – признался Сергей, очень благодарный своему дяде за то, что тот сразу же задал для их беседы очень доверительный и ненавязчивый тон.

Мемзер встал за свою конторку:

– Скажи мне, ты когда-нибудь читал Библию?

– Нет. Я бы там ничего не понял. Я и в церковь-то особенно не ходил никогда, так, свечку поставить или, когда помрет кто-то, на отпевании постоять.

– А ты садись, я тебе расскажу, объясню, что к чему. У меня, видишь, даже трибуна имеется, ха-ха. Понимаешь, в чем дело... Дело в том, что великаны лилипутов не любят, и, соответственно, наоборот. И что самое интересное, последнее для лилипута дело – это признать себя лилипутом. А великанам очень нужно, чтобы лилипуты только такими вот козявочными всегда и оставались. Не сбрендил еще от моих аллегорий? Отлично. Так вот, в Библии, в книге Ездры – это Ветхий завет, сказано: «Горе мне, горе мне! Кто избавит меня в те дни? Начнутся болезни – и многие восстенают; начнется голод – и многие будут гибнуть; начнутся войны, – и начальствующими овладеет страх; начнутся бедствия – и все вострепещут. Что мне делать тогда, когда придут бедствия? Вот, голод и язва, и скорбь, и теснота посланы как бичи для исправления, но при всем этом люди не обратятся от беззаконий своих и о бичах не всегда будут помнить. Вот, на земле будет дешивизна во всем, и подумают, что настал мир; но тогда-то и постигнут землю бедствия – меч, голод и великое смятение. От голода погибнут очень многие жители земли, а прочие, которые перенесут голод, падут от меча. И трупы, как навоз, будут выбрасываемы, и некому будет оплакивать их, ибо земля опустеет и города ее будут разрушены. Не останется никого, кто возделывал бы землю и сеял на ней. Дерева дадут плоды, и кто будет собирать их? Виноград созреет, и кто будет топтать его? Ибо повсюду будет великое запустение. Трудно будет человеку увидеть человека, или услышать голос его, ибо из жителей города останется не более десяти, и из поселян – человека два, которые скроются в густых рощах и расселинах скал. Как в масличном саду остаются иногда на деревах три или четыре маслины, или в винограднике обобранном не досмотрят нескольких гроздей те, которые внимательно обирают виноград: так в те дни останутся трое или четверо при обыске домов их с мечом. Земля останется в запустении, поля ее заглохнут, дороги ее и все тропинки ее зарастут терном, потому что некому будет ходить по ним. Плакать будут девицы, не имея женихов; плакать будут жены, не имея мужей; плакать будут дочери их, не имея помощи. Женихов их убьют на войне, и мужья их погибнут от голода»[3]3
  Ветхий Завет, Третья книга Ездры, 16:17 – 35.


[Закрыть], – Мемзер сделал внушительную паузу и продолжил: – Вот чем я на самом деле здесь занимаюсь. Понял что-нибудь?

– Паскудство какое-то, – честно признался Сергей и признанием своим заставил дядюшку расхохотаться.

– Да ты попал-то в самую точку! Паскудство и есть! Все, разумеется, не так плачевно, как описывает старик Ездра. Вообще, хочу тебе сказать, что Библию составляли люди со специфическим чувством юмора. Я бы назвал его черным, как шутки того боцмана. Вот так почитаешь, и жить после этого неохота, не так ли? Ну, а если серьезно, то мои дела не всем по душе. Я занимаюсь в основном тем, что перемещаю деньги, – как свои, так и не свои, причем свои в минимальной степени. Даю людям возможность легко заработать, так что все совсем как у Ездры, все дешево. И деньги мои дешевые, бери не хочу.

– Вы банкир? – с облегчением догадался Сергей.

– Не совсем, – улыбнулся Мемзер, – я работаю на банкиров.

– Вы? Вы на кого-то работаете? – Сергей был искренне удивлен. – Никогда бы не подумал. Кто же тогда эти люди, раз вы на них работаете?! Откуда они?

– Может быть, я не вполне корректно выразился. Нас всего несколько десятков человек на всей земле, мы все вместе и каждый из нас по отдельности работаем ради блага остальных. Мы как пчелы. Мы производим нечто такое, что нужно всем и всегда. Мы предлагаем это купить и постоянно следим, чтобы к нашему товару не ослабевал интерес, чтобы он всегда стоил столько, сколько мы хотим. Он не может дешеветь или стать очень дорогим. И нам не нужно, чтобы кто-то становился крупным покупателем. Догадываешься, о каком товаре идет речь?

Сергей кивнул:

– Вы фальшивомонетчик?

Мемзер даже оторопел на мгновение, а в следующий момент засмеялся еще громче прежнего:

– Нет, ха-ха! Нет, Сережа, все легально. Мы печатаем настоящие деньги. Вот я и ответил тебе. Это то, почему я вернулся сюда, в Россию, благодаря чему мы с тобой встретились. Видишь ли, у меня нет наследника. Вернее, у меня есть дочь, но она... – Мемзер болезненно скривился. – Получается, что ты мой единственный родственник по мужской линии, и я совсем не против ввести тебя в свое дело. Будешь учиться в процессе. Буду таскать тебя с собой, а ты приглядывайся, помалкивай и запоминай. Главное, не возносись раньше времени, и все будет о'кей. Согласен?

Глава 8

Алчность человеческая, ты стоишь во главе всех решительных людских порывов, дерзаний и самого прогресса. Толкаешь людей на сиюминутное падение и побуждаешь к великим открытиям, и пусть те, кто утверждает обратное, расслабят галстучные петли и не столь нервно теребят мочку левого уха – признать очевидное всегда проблема для тех, кто живет им.

До сих пор остается открытым вопрос, был ли патриарх советской дипломатии, посол, министр иностранных дел и председатель Верховного совета СССР Громыко завербован американской разведкой. Нет документального подтверждения тому, что такие попытки вообще когда-либо имели место. На западе у Громыко была репутация «мистера Нет» за непреклонность в отношении некоторых политических вопросов; он ушел из жизни в облаке славы и захоронен на Новодевичьем кладбище под надлежащим, статусным, каменным надгробьем. Его имя осталось незапятнанным и до сих пор служит для множества историков, писателей, исследователей образчиком порядочности советского дипломата – это для широкой общественности, для всеобщей истории. На деле же в среде все еще здравствующих партийных функционеров и отставных чекистов бытует стойкое мнение о том, что Громыко был завербован. Именно его вербовка, считают они, и обусловила, в конечном итоге, конец СССР.

Опровергать миф, например, о подвигах Геракла – невозможно. Почему? Потому что решительно никто не поверит, да к тому же и опровергать тут нечего и незачем. Ну, жил здоровенный мужичина, победил гидру, льва, вычистил навоз в конюшнях – молодец. Сила есть – ума не надо. И жил Геракл (если жил) в незапамятные времена, и как будто даже в Греции, а это далеко и нас, птенцов двуглавого орла, волновать не должно. Другое дело – миф о ком-нибудь знакомом, чья фамилия примелькалась, почти современнике, ушедшем из жизни не так давно даже относительно частоты смены поколений. Правда в том, что Громыко не был завербован, – никто и никогда не сможет предъявить бывшему зубру советской дипломатии этого тяжкого посмертного обвинения. Правда также в том, что Громыко был лоялен к Америке, более того – хоть это и может показаться очернением его памяти, – Громыко любил Америку. Система его ценностей с течением времени изменилась: когда ты большую часть жизни проводишь вне пределов родины, вдалеке от ее рубежей, принадлежа к международному политическому истеблишменту, то сложно не проникнуться некоторыми на твой взгляд справедливыми ценностями окружающей действительности. Внуки и правнуки Громыко – граждане Соединенных Штатов. Как говорится – к чему еще слова нужны. Именно лояльность и любовь к Западу, разочарование советским строем, его неприятие сблизили Громыко с Горбачевым, определили назначение Горбачева на пост генсека и, как следствие, гибель Советского Союза. Что же касается Горбачева, то факт его вербовки не может и не должен вызывать ни малейших сомнений – возможность эта была подтверждена еще в семьдесят восьмом году сотрудником посольства Соединенных Штатов в Москве, получившим задание провести беседу с молодым секретарем ЦК (Горбачеву тогда едва исполнилось тридцать семь). Во время разговора с глазу на глаз, случившегося на приеме в резиденции американского посла, куда Горбачев был приглашен в качестве крупного специалиста по советскому сельскому хозяйству, будущий могильщик СССР высказал свои мысли касательно будущего советской системы, и сделал это в весьма экспрессивной, более того, диссидентской манере. Именно эта беседа позволила его собеседнику, разведчику Федерального резерва, работавшему под дипломатическим прикрытием, сделать доклад о перспективах «сотрудничества» с крупным партийным функционером, молодость и связи которого в высшем руководстве СССР обещали карьере Горбачева высочайшие перспективы. Вербовку Горбачева Михаила Сергеевича, будущего генерального секретаря ЦК КПСС, отца перестройки и демократии, великого Горби, могильщика берлинской стены и собственной страны, рекламного лица «Пицца Хат», человека, не постеснявшегося получить из рук Буша-младшего американскую медаль, и лауреата Нобелевской премии Мира провел лично мистер Мемзер, и если эта вербовка не считается таковой, если о разведке ФРС нигде не сказано, а Мемзер лишь выдуманный персонаж, не имеющий реального прототипа, то пусть небо свалится на землю, а реки потекут вспять. Дать оценку самому вероломному предательству – задача честных историков. Оценивать они будут последствия, а пока до последствий далеко, пока идет реакция, вызванная предательством, и когда она прекратится, то очень может статься, что Россия в размерах сильно уменьшится.

* * *

Это только у фантаста Беляева голова жила отдельно от тела. На то и существует фантастика, чтобы предсказывать то, что когда-нибудь непременно станет реальностью, будет придумано, построено, будет летать, плавать, перемещаться во времени. Любая мысль, пришедшая в человеческую голову, мысль о самом на первый взгляд несбыточном рано или поздно становится идеей, и вот оно! – придумано, родилось, остается лишь воплотить это в чертежах, металле, пластике... Кто и когда придумал идею глобальной экономики – точно установить теперь невозможно. Единственное, что с высокой вероятностью можно предположить, – идея для своего времени была опасной, за нее можно было угодить в тюрьму, а то и поплатиться жизнью. Идею придумала голова, а голове требуется тело, желательно сильное, и вот голова двинулась на его поиски, осела в Америке, прикрепилась, и стали с тех пор Американские Штаты для головы тем самым телом.

Менялы, ростовщики, банкиры... Вот у кого вместо сердца золотая монета в пятьдесят долларов, выставленная нынче в Вашингтонском музее. Алчность – самый любимый, обожаемый, боготворимый из грехов. Да и грех ли это? Полно! Ведь он на первый взгляд так безобиден. Всего лишь желание человека жить по-человечески, исповедуя эгоизм, стремясь к элитарности своего круга. Алчность не дает сердцу остановиться, мысли – зайти в тупик; алчность создает движение, которому наплевать на преграды. Для алчности нет преград.

Когда Мемзер вскользь упомянул о своей принадлежности к тому небольшому кругу мировых банкиров, он не лукавил. Сыграло свою роль тщеславие. Там, стоя за кафедрой, он вдруг захотел, чтобы его сию секунду начал боготворить этот обреченный молодой человек, этот мальчик, для которого Мемзер придумал страшную, невероятную участь. В конце концов, хочется того или нет, но старость подступила совсем близко. Необходимо подумать о том, как избежать ее, – любой ценой. Пусть и ценой жизни этого мальчишки, который слушает его, открыв рот. На Мемзера снизошло наваждение: он сделался сентиментальным, ему вдруг захотелось поведать племяннику свои сокровеные тайны, и, забывшись на мгновение, он вдруг представил юношу своим наследником, идейным сподвижником. Но нет, разумеется, никаким наследником тот никогда не станет. Однажды Мемзер уже пережил трагедию, после которой мысль о наследниках стала для него почти невыносимой.

То, что случилось с его ребенком, стало для Мемзера глубочайшей личной драмой, и хотя он, человек титановой воли, смог удушить в себе боль утраты, сделать это окончательно у него не получилось. Родители отправили Рене в Гарвардский колледж, там работал тогда младший брат Мемзера, и считалось такое соседство студентки с дядей за благо. На деле же ученому мужу до своей племянницы особенного дела не было. Она была свободной птичкой. Где тут уследить? Всякий, кто был студентом, знает о веселой студенческой жизни от сессии до сессии, и Рене веселилась на полную катушку: ее связи были сомнительны, ее репутация постепенно становилась все небезупречнее, ее успехи в учебе сменились неудачами. Когда же Мемзер, понадеявшийся на младшего брата как на неусыпного стража морали и рассудительности, спохватился, когда он нашел свою дочь, с безразличным лицом сидящую на полу в комнатке студенческого общежития, и руки ее – о боже! – руки были все в следах от инъекций героина, было уже слишком поздно. Его дочь Рене стала законченной, безнадежной наркоманкой, сумасшедшей, и была обречена на пожизненное содержание в одной из закрытых частных лечебниц Мэриленда.

Жена Мемзера погибла при невыясненных обстоятельствах еще в восьмидесятом году – газетчикам была озвучена версия самоубийства, но лишь Мемзер точно знал истиную причину ее смерти: Клара принимала сильные транквилизаторы, при которых исключен алкоголь. Однажды она забыла об этом, и откачать ее так и не смогли. Рене тогда исполнилось шесть с половиной, и жениться повторно Мемзер не стал.

То, что для обычного человека подчас означает крах всей жизни, тяжелейшее потрясение, коллапс: смерть жены, патологическая наркомания единственного ребенка, – лишь укрепило Мемзера, сделав его характер отменно жестким. Поместив Рене в клинику для наркоманов, Мемзер вылетел в Нью-Йорк и встретился с раввином любавичской общины Соломоном Кедровичем.

– Садитесь, прошу вас, – Мемзер был одним из крупных жертвователей, и раввин встретил его отменно предупредительно, пригласил к столу. Мемзер едва заметно поморщился: у раввина в квартире пахло отчего-то стоматологическим кабинетом, а запах этот Мемзер ненавидел, как и многие, с детства.

– Да, да, – сокрушенно вздохнул раввин, который на самом деле был весьма проницательным, как и положено раввину, человеком. Его черный лапсердак висел на худеньких плечах, а небольшая, словно у цесарки, голова на столь же длинной шее была булавкой воткнута в казавшийся чересчур широким ворот белой рубашки. И рубашку, и лапсердак раввин Кедрович регулярно обновлял в магазине распродаж «21 век», что был когда-то возле заменитых «Близнецов», да и теперь, когда «Близнецы» погибли, а вместо них лишь огромная яма, магазин с маленькими, справедливыми ценами на модное барахло все еще на своем месте.

– Что вы себе думаете, господин Мемзер? Мой сосед через стенку имеет практику. Он дантист, у него в квартире четыре кресла с лампочками, и все они заняты с утра до позднего вечера! А вытяжка? Она же абсолютно не работает, и весь, простите меня, тухес несет мне, словно чешую с одесского рыбного базара! И знаете, сколько я говорил ему за это, господин Мемзер? Я ему говорил русским языком: «Шлойме, почините вытяжку, мне нечем дышать!» – а он? Вы себе не знаете, что он мне ответил. Он сказал: «Ребе, молитесь и дышите ртом!» Пусть сгорят огнем его зубные клещи!

Раввин Кедрович еще посетовал, напоил своего гостя чаем со сладостями и спохватился: он так и не спросил, с чем тот пожаловал. Поспешив исправиться, Кедрович открыл было рот, но Мемзер его опередил:

– Ребе, вы знаете, у меня большое горе. Да... Моя жена померла, ребе, а дочь все равно что померла. Она больна, она никогда не сможет родить мне внуков.

Кедрович сразу сделался очень серьезен, втянул худую шею свою в плечи, совсем по-птичьи нахохлился и тихо ответил:

– Вам нужен честный совет или вы настроены на душевную мастурбацию? Я мог бы сейчас долго говорить с вами о Нем, – раввин поднял глаза к потолку, – но лучше я вам за Него отвечу. Я знаю, что Он хочет.

– Валяйте, ребе. Не надо мастурбации, я уже достаточно натер себе сердце, оно кровоточит, ребе, оно саднит, словно стертая пятка.

Кедрович закрыл глаза и весь словно окаменел. Мемзер даже хотел потрепать его по плечу, протянул руку, но раввин открыл глаза и произнес:

– Бог вам ничего не скажет. Ничего не посоветует. Не просите его ни о чем.

Мемзер, который так и застыл после его слов с протянутой рукой, с трудом разогнулся, постоял немного, ожидая, что раввин, может быть, еще что-нибудь скажет. Что-нибудь, вселяющее надежду. Но Кедрович молчал. Он был честным раввином, он говорил с Богом, он не мог переврать его слова, даже несмотря на размер мемзеровых пожертвований.

Мемзер вышел от раввина на лестничную площадку, хлопнул дверью и прислушался. За дверью соседа-дантиста Шлойме работал зубной бур. Кедрович отрешенно мешал сахар в остывшем чайном стакане, этажом выше плакал ребенок. Это был дом еврейской общины, мужчины здесь носили маленькие шапочки-кипы, а женщины рано толстели и часто беременели.

Мемзер постоял немного, прислушиваясь, снял свою кипу, бросил ее на пол и пнул на манер футбольного мяча. Вызвал лифт... Больше Мемзер никогда не ходил к раввину.

* * *

Было очень много работы, вокруг всегда порхал сонм разнообразных женщин, у Мемзера имелось, чем усмирить свою физиологию. К тому времени он вышел из совета директоров «Ваковии» – слишком обременительным для него оказалось совмещать должности – и окончательно перебрался в Вашингтон, поближе к месту своей постоянной работы. В Федеральном резерве он получил пост вице-президента по экспансии, от него ждали новых предложений, проектов, и Мемзер не подвел. В нескольких словах его работа заключалась в следующем: сообщество Федерального резерва – несколько крупнейших банков – время от времени запускало печатный станок, производя основной продукт американского экспорта – доллар. То количество долларов, которое ходило внутри самих Штатов, было лимитировано и не превышало определенной цифры. За этим внимательно следили: Америке не нужна инфляция, и ее все еще удается удерживать на самом незначительном уровне. Производимые же огромные количества преимущественно сотенных бумажек предназначались для остального мира, для всех тех стран, которые разрешали на своей территории свободное хождение американских денег. Пусть это всего лишь секрет Полишинеля, но торговать сотенными всегда выгоднее: себестоимость американской купюры любого достоинства равна пяти центам, а когда на ней нарисована цифра «сто» – это чистый заработок в две тысячи процентов. Столько не заработаешь нигде, оружие и наркотики превращаются в детский лепет по сравнению с тем, что было придумано в недрах Федерального резерва во время закрытых заседаний Ротшильдов, Морганов, Рокфеллеров, потомков всех тех, кто создал когда-то ФРС. Мемзер колесил по всему миру как частное лицо, но принимали его, притом инкогнито, на самом высоком уровне. Разведка, в том числе советская, дышала на его счет ровно, так как доподлинно было известно, что Мемзер Жорж Леопольдович – бывший эмигрант, ныне американский бизнесмен, к спецслужбам отношения не имеет, а к таким со времен Арманда Хаммера у нас относились спокойно. Поэтому зачем препятствовать встрече бывшего соотечественника, а ныне бизнесмена, скажем, с Горбачевым? Ну встретились, ну поговорили, глядишь, ширпотреб какой-нибудь пришлет Америка или рецептом «Фанты» поделится детишкам на радость. На самом деле уже тогда, в конце восьмидесятого года, когда стало понятно, что беспомощный Брежнев протянет от силы несколько месяцев, американские банкиры всерьез нацелились на все еще крепкий Советский Союз: время смены лидера всегда самое сладкое для государственных переворотов.

После встречи с Горбачевым Мемзер выступил перед наследниками миллиардных состояний с обстоятельным докладом. Приводить его целиком не имеет никакого смысла, но суть сводилась к следующему:

– Всем нам, господа, – сказал Мемзер, – по моему глубокому убеждению, стоит сделать крупную ставку на секретаря ЦК Горбачева Михаила Сергеевича. Его выдвижение на пост преемника будет означать, что дни советской империи сочтены. Этот человек – патологический предатель, поверьте мне, я видел таких еще во Вьетнаме. Он сдаст страну, и мы получим неограниченные возможности.

– Предательство, как и предатель, никогда не имеет границ, не в силах остановиться, ведь у предателя никогда нет позиции, как нет и веры, – заметил мистер Алан Гринспен (его прочили в директора ФРС), – поэтому где гарантия, что, поставь мы сейчас на Горбачева, в будущем он также не предаст нас?

– Он выполнит свою задачу и потом может убираться ко всем чертям, – парировал Мемзер, – его задача – это миссия разрушителя. Строить новое государство будет команда другого лидера. Ситуация такова, что даже в недрах компартии сейчас существует оппозиция, например, некий мистер Ельцин. Очень, на мой взгляд, перспективная фигура, популярная во всех прослойках советского общества, лоялен к демократическим ценностям, имеет репутацию упрямца и потому гоним, обижен. На моей бывшей родине такие наиболее популярны. Лучшего сочетания невозможно придумать. Полагаю, в будущем Ельцин сможет оказать нам серьезную поддержку. Разумеется, – Мемзер покашлял в кулак, – если мы окажем поддержку ему.

Вот чем занимался Мемзер, бывший рядовой, а ныне финансовый офицер на службе мирового финансового командования. То, что последовало дальше, всем известно: самая большая страна в мире, во многом противоречивая, сложная, но все же далеко не самая плохая – Советский Союз – рухнула, доведенная до краха, преданная и проданная ее лидером, чья покойная ныне супруга так любила менять наряды от парижских кутюрье. Пришедший на смену этому парню мистер Ельцин очень ценил присвоенное ему звание подлинно демократического лидера, и самолеты Федерального резерва, груженные долларами, садились в Шереметьево иногда дважды в день. Печатный станок работал круглосуточно, а на карте долларовой зоны было заштриховано самое большое, величиной с одну шестую часть суши, белое пятно. Конечно, в том была заслуга не только Мемзера, но не следует смешивать в одно исполнителей, число которых может быть сколь угодно большим, и разработчиков. Этих как раз было немного, скажем, полторы дюжины, и в их числе Мемзер. После успешного присоединения территории бывшего Союза к долларовому пространству он был принят в исключительный, единственный в своем роде и самый влиятельный клуб – клуб банкиров Земли, клуб менял и бухгалтеров, клуб абсолютной власти. Бог и впрямь ничего не мог посоветовать ему. Мемзер сам стал одним из апостолов бога всех менял – Мамоны, от которого даже сам дьявол в свое время был не в восторге. Ему он служил ревностно и страстно, его сердце больше не саднило, он забыл о собственных слабостях и упрямо жил ради бесчеловечной идеи, казавшейся ему единственно правильной моделью мира. Идея эта – богатство и могущество немногих за счет всех остальных. Люди – скот, их нужно пасти, а после доить, сцеживая золотые струи в формы для золотых слитков. Только это. Навсегда. Любой ценой.

* * *

При поддержке сенатора и Мемзера Нам Кам в Америке занялся привычным делом. Социалистический Вьетнам оказался во многом химерой. Советского Союза из этой страны не вышло: нищету не победили, проституцию не задушили, азартные игры с корнем не выкорчевали, с наркоманией ничего не смогли сделать, сколько ни пытались. Даже показательные казни наркодельцов, устраиваемые ежегодно в день вьетнамской независимости, не помогали. Дурь дает мгновенную и очень недурную прибыль. Жизнь человека в трафике ничего не стоит. Она не измеряется в денежных единицах – нет! – она ничего не стоит в единицах морали. Сдохнет один, двести, тысяча – это бизнес. Вписался в дело – будь готов к внезапной, порой мучительной смерти. Смерть в наркоделе – часть профессии, закономерный финал, никем не воспринимаемый как трагедия. Нам Кам был и далеко, и невероятно близко от социалистического Вьетнама: он получил американское гражданство, что позволяло оставшимся на родине считать его чуть ли не воплощенным Буддой. Нам спускался к ним с небес в вертолете. Он прилетал на закате с лаосской стороны, спускался на родную землю, на нем был темный, в полоску костюм от братьев Брукс[4]4
  Brooks Brothers – американский производитель одежды высокого ценового уровня.


[Закрыть] и широкополая шляпа Фрэнка Синатры. Нам курил сигару. Он был великолепен, категорически императивен, он был гражданином свободного мира. Он был живой, осуществившейся мечтой, и тысячи вооруженных головорезов умерли бы за него столько раз, сколько он прикажет. Он всем им давал работу, он организовал их, он дал им новую жизнь. И мир узнал, что помимо русской, итальянской, албанской и прочих есть еще и вьетнамская мафия. Помимо Триады, Каморры, Якудзы есть Катран – песчаная змея, мираж, который невозможно поймать за хвост, змея, чье тело при малейшем прикосновении распадается на песчинки, которые невозможно отличить от обыкновенных, гонимых ветром куда-то, где Катран вновь соберется воедино, станет цельным, живым, извилистым организмом. Нам Кам стал первым боссом, прародителем змеи, и уже очень скоро появившиеся после американо-вьетнамской войны многочисленные диаспоры, состоящие по большей части из сбежавших от хошиминовской власти, услышали шипение Катрана. Для некоторых особо несговорчивых это шипение окончилось смертельным ядовитым укусом. В Риме и Париже, в Западном Берлине, Нью-Йорке и Лос-Анджелесе – везде, где после войны осели беглые вьетнамцы, везде, где они поселились, заняв целые кварталы крупнейших европейских и американских городов, везде, где они открыли свои ресторанчики, магазинчики, вдруг оказалось, что кварталы эти туго обвила своими бесконечными удушающими кольцами песчаная змея. В диаспоре все собирали ежемесячную дань и передавали ее боссу-наместнику – самому уважаемому члену диаспоры, слово которого стояло над законом официальным и само лишь было закон. Босс-наместник решал, кто и сколько должен заплатить ему, босс карал, никогда не давая отсрочки. Нам Кам создал безжалостную, кошмарную систему. Катран стал одним из самых жестоких мафиозных образований мира. Босс-наместник диаспоры, помимо дани, получаемой от предприимчивых земляков, контролировал проституцию, сбыт наркотиков, произведенных на предприятиях Катрана во Вьетнаме, Камбодже, Лаосе, Таиланде, а также подпольные игорные заведения. За малейшее неповиновение Катран убивал.