Текст книги "У нас убивают по вторникам (сборник)"

Автор книги: Алексей Слаповский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

– Приволжская дорога, перед Саратовом, по времени – махачкалинский поезд, – тут же компетентно сообщил Галкин.

– Вот именно. А узнала она это из билета, потому что сама женщина ее об этом не просила. Ольга сделала вывод, что она просила старшую проводницу, а та забыла ей об этом сказать. При этом женщина была в купе одна, потому что это было сразу после Нового года и поезда шли почти пустые. Больше никого будить не надо было, поэтому Ольга чувствовала предстоящее разбуждение женщины как отдельную задачу и очень боялась проспать. Поэтому с трех часов она даже не пыталась дремать, а сидела и ждала, а в три двадцать пошла стучать пассажирке. Она стучала, но та не реагировала.

– Это у них бывает, – заметила Маша. – Сами просят, а сами не просыпаются.

– Ольга продолжала стук, но, видя, что дело принимает крайний оборот и уже три тридцать, попыталась открыть дверь ключом снаружи. Она это сделала, но дверь только чуть отодвинулась, дальше мешал запор-стопор, который сбоку, сверху. В щель Ольга видела пассажирку, которая лежала лицом в обратную сторону, а на столе перед ней что-то мигало, но женщина, естественно, не видела, так как была к столу спиной.

– Световой будильник, – понимающе кивнул Галкин. – На некоторых действует.

– Ольга стала стучать и кричать, но женщина продолжала не просыпаться. Ольга была неопытной и с тонкими молодыми нервами, она подумала неизвестно что, в частности, что женщина не спит, а в обмороке или даже умерла.

– И это бывает, – подтвердил Галкин.

– Ольга позвала бригадира, тот тоже стучал и кричал, но потом принял решение и умело подлез чем-то железным и изогнутым к стопору снаружи и защелкнул его, открыв дверь.

– Нечего делать, – сказал Галкин, который сегодня был щедр на подсказки и комментарии.

– Помолчи, – попросила его Маша. – Ну, и чего? Живая она была?

– Да, она была живая. Она проснулась и стала тереть свои глаза, не понимая, что происходит. А Ольга, которая всегда была вежливая девушка, от волнения и пережитых эмоций стала высказывать ей свои претензии. Но женщина только виновато улыбалась, а потом показала на свои уши. Ольга поняла, что она не слышит. И тут на нее накатила неожиданная злость. Если ты не слышишь, то не закрывай дверь или прими какие-то способы, чтобы самой просыпаться, а не доводи до такого состояния людей! И Ольга вдруг начала страшно ругаться самыми последними словами, пользуясь тем, что женщина не слышит ее ругани и не может ответить. Она сама не ожидала от себя своей способности. А поезд уже остановился, женщина торопливо собиралась и было непонятно, как она ко всему этому относится. Она вышла, Ольга успокоилась и хотела подремать, но ей не дремалось. Больше того, она не спала и потом, когда вернулась из рейса. Как живая стояла перед ней виноватая глухонемая женщина, а Ольга слышала собственную ругань и от этого не могла заснуть. Ей было стыдно. Вот как это бывает, думала она, когда мы пользуемся тем, что нам не могут возразить или вообще нас не понимают. Мы можем сказать самое страшное или даже сделать. А еще Ольгу мучила мысль: поняла ее женщина или не поняла. Она очень надеялась, что не поняла, но не была в этом уверена. Этот незначительный с виду случай не давал Ольге покоя. Сон понемногу наладился, но гнетущая память осталась. И однажды Ольга, придя в магазин, вдруг изобразила глухонемую.

– Зачем? – удивилась Маша.

– Она хотела понять, что чувствует тот, кто не слышит и не говорит, что чувствовала эта женщина. И она увидела, что продавщица стала сразу раздраженной, никак не могла понять, чего хочет Ольга, хотя та довольно точно показывала пальцем на требуемый товар, а именно колбасу. Режа колбасу, продавщица произнесла: «И так с ума сходишь, а тут еще эту глушня приперлась, нет ей других магазинов!» То есть она поступила так же, как Ольга: чувствуя свою безнаказанность, негативно и грубо отозвалась о другом человеке. Ольга продолжила эксперимент, она притворялась глухонемой в транспорте, на улице, в учреждениях и других общественных местах. Надо отдать должное, некоторые относились с сочувствием, но очень многие раздражались, злились, говорили Ольге за спиной неприятные слова – или даже в лицо, думая, что она не слышит. Ее даже толкали, когда она стояла перед дверью и мешала пройти, а подвинуться не догадывалась, потому что не слышала, как ее об этом требовали.

– Как это не слышала, она же нарочно? – не поняла Маша.

– Она играла полностью в эту игру и не могла то слышать, то не слышать. И за это время Ольга узнала многое о людях. Но она стала еще почему-то замечать, какое вокруг количество людей с теми или иными физическими недостатками. И безрукие, и безногие, и слепые. Раньше она это видела, но теперь ей стало казаться, что они все время попадаются ей на глаза.

– У меня вот мама тоже слепнет, – сказал вдруг Галкин не с обычной своей улыбкой, а с видом душевной заботы и тяжести.

Людмила помолчала некоторое время – в знак сочувствия к печали Галкина. А потом продолжила:

– Она также видела, что обычные люди смотрят на таких обездоленных людей очень странно, как на животных в зоопарке. Они как будто не считают их тоже людьми.

– У нас и обычных-то людей никто людьми не считает, – с горечью произнесла Маша. – А для инвалидов во всей Москве нету этих, как они, ну, въезды такие…

– Пандусы, – напомнила Людмила.

– Нуда. Им никуда ни войти, ни въехать. В трамвай попробуй с коляской сесть!

– И об этом тоже думала Ольга. Ей пришла мысль, что на самом деле, если бы везде были благоустроенные места и хорошие средства передвижения, больных было бы намного больше, чем это кажется, потому что они все сидят или лежат дома, не имея возможности. А те, которые появляются среди людей, они раздражают, потому что они другие и потому что обычные люди не способны понять особенностей их существования. Но они и не хотят понять. Все наши беды от непонимания, – сказала Людмила, помня, что в книгах есть не только описания, но и рассуждения авторов в смысле философии или общественной мысли. – Взрослые кричат на детей, обижаются, что они их не понимают, а детям еще рано понимать, дети тоже обижаются, что их не понимают взрослые, можно взять и шире: у нас народ обижается на правительство, потому что оно его не понимает, а правительство обижается на народ, потому что он его не понимает. Или возьмем нас: мы вот на пассажиров обижаемся, не понимаем, что дорога для них – приключение, событие, а они обижаются на нас, не понимают, что для нас это работа. И мы все с виду злимся, а на самом деле не со зла все это, а от непонимания.

Галкин не любил пустых рассуждений и спросил конкретно:

– Так она и молчала все время?

– Да, она молчала довольно долго. Но однажды в метро она столкнулась с женщиной, которая стала ей показывать что-то пальцами. Она поняла, что это настоящая глухонемая. А та по каким-то признакам поняла, что Ольга не настоящая, и стала выражать недоумение и возмущение. Ольга об этом догадалась. И ей вместо облегчения стало еще стыднее. Тогда она пошла на курсы, где учили языку глухонемых, это делалось для медсестер и персонала, который образом работает с глухонемыми.

– Зачем она туда поперлась? – не могла понять Маша.

– Ну, ей захотелось понять, как они общаются. И у нее еще была одна мысль, которую она оставила на потом. Она решила точно узнать, поняла ли ее та женщина, поняла ли она те оскорбления, которыми Ольга ее осыпала. Это было вполне возможно, потому что многие глухонемые читают по губам. Через некоторое время Ольга освоила основные знаки и могла уже понимать жесты глухонемых, и сама умела показывать эти жесты. Для нее открылся новый мир. Ей и раньше случалось проходить мимо групп людей, где все общались жестами, но она шла мимо со странным чувством отчуждения, другие тоже шарахались от них, как от чумных, а некоторым почему-то было это смешно.

И вот однажды Ольга проходила мимо такой группы и поняла, что она все понимает. И остановилась, чтобы невольно послушать. Это были студенты и они общались о своих будничных делах. Один из них, высокий красивый парень, заметил Ольгу, улыбнулся ей и жестами сказал, что хочет познакомиться.

– Ага! – воскликнула Маша и заерзала: ей показалось, что начинается про любовь.

Галкин глянул на нее и кашлянул.

– Ольгу потянуло к этому парню – чисто по-человечески, а не как-то иначе, она подошла, объяснила, что она такая недавно и говорит еще плохо. Они познакомились.

– Так быстро? – не поверила Маша.

– У них это бывает быстрее, потому что их меньше и у них мало шансов найти себе подобных, поэтому они не оттягивают и говорят откровенно о своих желаниях. Ольга и этот парень, Владимир, стали встречаться. Но с каждым разом ей становилась все тяжелее. Владимир, невзирая на свою симпатичность и то, что был умным, не нравился ее предпочтениям, потому что сердце женщины необъяснимо.

– Понял? – спросила Маша Галкина.

Галкин не понял, что он должен был понять, но на всякий случай мудро усмехнулся: дескать, мы все понимаем, только помалкиваем!

– Второй момент заключался в том, что, если отношения зайдут серьезно, Ольге придется раскрыть свою тайну. Она попала в тяжелое положение. Изображать вечно глухонемую невозможно. Признаться во всем можно, но к какому результату это приведет? Он может продолжить ее любить, а Ольга его не любит, но он сочтет это не за счет себя, а за счет своей физической ущербности. И Ольга поняла, что нельзя так глубоко входить в посторонний мир. Надо его уважать со стороны, ничего из себя не изображая. Пришлось пойти на хитрость: оставаясь в роли глухонемой, Ольга призналась, что у нее есть другой парень. Владимир очень тяжело это переживал. Некоторое время он преследовал Ольгу, звонил ей по телефону…

– Это как? Молча? – спросил Галкин.

– Нет. У них уже выработался свой язык вроде азбуки Морзе. Два раза с перерывом – хочу тебя видеть, три раза часто – я тебя люблю. Ну, и так далее, я подробностей не знаю, – спохватилась Людмила. – Все-таки через пару месяцев Владимир успокоился. А Ольга бросила свои эксперименты, кроме последнего желания – найти ту женщину. И однажды она сошла в Ртищеве с саратовского поезда, договорившись, что сядет на поезд на обратном пути. У нее был день с утра до вечера. Она почему-то думала, что это небольшой городок, а оказался очень большой город. Ольга сначала просто шла по улицам и наивно спрашивала про женщину, описывая ее приметы и говоря, что она глухонемая. Но никто не знал. Тогда Ольга догадалась пойти в городскую поликлинику, там она не без труда попала в кабинет врача ухо-горло-нос и спросила, есть ли картотека на глухонемых. Врач ответила, что картотека есть, но она ее не даст, потому что ее могут использовать с неизвестной целью. Тогда Ольга пошла в отдел социального обеспечения, но там, после нескольких часов ожидания, другая женщина сказала, что в вопросе с глухонемыми у них существует полный порядок, обеспечение слуховыми аппаратами и посильная помощь на уровне, а если проверить, на это есть официальные организация, частным же лицам информацию давать не положено. Легко представить отчаяние Ольги, когда она вдруг поняла, что эту женщину найти в таком городе просто невозможно или на это надо потратить слишком много времени. Она уныло брела к вокзалу и вдруг остановилась, как ударенная молнией. Она увидела ту женщину. Та стояла на улице и продавала мороженое из холодильного ящика. Ей это было легко: на всех мороженых были ценники, покупатели показывали пальцем. Ольга подошла к ней и спросила ее жестами: «Вы меня помните?» Женщина напряглась, но не могла вспомнить. Ольга, как умела, напомнила ей про случай в поезде. Женщина молча рассмеялась и закивала. Ольга спросила, помнит ли она, как она ее оскорбляла, хотя и не со зла, а по глупости? Женщина ответила, что ничего не помнит, потому что тогда она торопилась и ни на что не обращала внимания. Ольге стало немного легче, но она посчитала нужным признаться женщине, что она тогда сильно и беспрецендентно ругалась.

– Как? – не поняла Маша.

– Беспрецендентно. То есть как никогда.

– У меня бывает, – сокрушенно сказала Маша. – Прямо каждый день – как никогда.

– Женщина объяснила, что она совсем не обижается, но Ольга все-таки попросила у нее извинения и с легким сердцем вернулась на вокзал. Там она дождалась поезда и вернулась в Москву. И с тех пор пообещала себе никогда не ругаться не только на слепых, глухих и вообще калек, а вообще на людей, потому что они не хуже инвалидов и заслуживают уважения.

– Да уж, – сказал заскучавший Галкин. – Пойду посмотрю, как там Серега справляется.

– Иди, иди, – иронично напутствовала его Маша.

Потом долго с печальной улыбкой глядела в окно.

И вдруг встрепенулась.

– Постой, Людмила! А это ты не про себя рассказала? Я же помню – к нам эти немые недавно лезли со своим товаром, с журналами своими, а ты им что-то показала, и они поняли!

– Это я просто у Ольги кое-чему научилась. На всякий случай, – объяснила Людмила.

– И не орешь сроду ни на кого, даже когда надо. Тоже у сестры переняла?

– Тоже, – улыбнулась Людмила. – Нет, со мной такого быть не может. А если было бы, я что, стала бы рассказывать, что ли? Очень надо.

Действительно, Людмила о себе рассказывать не любит и не умеет.

А когда будто бы о ком-то другом, пусть даже и придуманном, – ничего, получается. И, главное, не так хвастливо, как если бы о себе – если о чем-то в принципе хорошем.

А двоюродной сестры Ольги Витушанской у Людмилы нет, была одноклассница, подруга с такой фамилией, которая Людмиле очень нравилась своей благозвучностью.

История настоящая и фамилия настоящая, соединяешь – все как в жизни.

Никогда

– Однажды, вернувшись домой из рейса, Ольга заметила своего мужа пьющим пиво в больших объемах, чем ему было свойственно, учитывая будний вечер. При этом он не смотрел футбол, что всегда сопутствовало распитию пива, он вообще ничего не смотрел, а пил пиво без аккомпанемента, – улыбнулась Людмила своей удачной шутке, помня, что в художественных книгах юмор – обязательная вещь. «В чем дело, почему ты так хмуро пьешь пиво и не встречаешь свою любимую жену?» – игриво спросила Ольга, чтобы скрасить его настроение. Но Георгий не поддался на эту уловку, продолжал свое занятие и молчал. Но потом все-таки признался, что сегодня у него была обида. Георгий имел машину «шестерка», которую постоянно чинил. На новую в семье не было денег, а бросить свою старушку Георгий не мог, потому что не любил метро, а в чужие машины сроду не садился – и дорого, и привык ездить собственноручно. И вот у него случилась неожиданная авария. До сервиса, где Георгия всегда обслуживали за недорого, было далеко, пришлось свернуть в первый попавшийся. Там Георгия приняли довольно нормально, хотели уже делать его машину, учитывая срочность поломки, но тут подкатил «мерседес», и ремонтники тут же бросили машину Георгия и бросились к «мерседесу», даже не отвечая на справедливые претензии Георгия относительно очереди. Возмутило также Георгия то, что владельцем машины был совсем молодой юноша, не больше двадцати лет, и явно купил «мерседес» не на свои деньги. Возмутило его и холуйское низкопоклонство ремонтников перед богатым клиентом.

– Перед деньгами все стелятся, – мудро заметил Галкин.

– Вот именно. Ольга стала утешать Георгия, говоря, что не надо обращать внимание на мелочи жизни, если же юноша этот незаслуженно богат, а ремонтники хамы, то им же хуже, потому что не бывает такого, чтобы людям не отозвалось то отрицательное, что в них есть.

– Что-то я не замечаю, – усомнилась Маша. – Вон у меня сосед, который внизу из двух квартир одну сделал. Пять машин поменял, пока я там живу, трех жен – и что-то незаметно, чтобы на нем как-то отозвалось, хоть он насквозь отрицательный. Только жиреет, собака.

– Все до поры до времени, – ответила Людмила. – Если жиреет – уже признак. Холестерин откладывается, до инфаркта недалеко. Не завидуй.

– Да я и не завидую. Борову такому еще завидовать.

– Ольга тоже посоветовала Георгию не завидовать, – продолжила свой рассказ Людмила, – но он поднял на нее полные невольных слез глаза и сказал: «Нет, Оля, ты не понимаешь меня. Я не завидую. Но ко мне пришла мысль, которая меня грызет. Никогда у меня не будет “мерседеса”, понимаешь? Никогда!» Ольга тут же поняла его волнение и попробовала отшутиться: «Ну и что? У тебя и самолета никогда не будет. И в космос ты никогда не полетишь. Много чего есть, чего не будет никогда, надо ли переживать из-за этого?» – «Самолет и космос мне даром не нужны, – возразил Георгий. – А на “мерседесах” уже многие ездят, и вообще вся Москва ездит уже на приличных машинах. А я – никогда. Ты только пойми это слово, никогда! Потому что я не ворую, а честно работаю, исключая левые деньги, но их все равно не хватит. Никогда!» И Ольга, конечно, поняла. Ее вот, например, врачи приговорили, что у нее никогда больше не будет детей. Умом она это осознает, а душой никак не может принять. Она очень тоскует о втором ребенке и готова даже взять из детдома, но боится, что Георгий не пойдет навстречу ее желаниям, потому что слишком любит единственную дочь. Поэтому она очень хорошо почувствовала боль Георгия и что для него значит никогда. А Георгий надолго впал в депрессию, даже взял отгулы и выпивал каждый день, пусть не до состояния алкоголизма, но все-таки очень тяжело, так что к вечеру падал, где попало. Ольга решила, что нужно что-то делать. Она захотела купить Георгию «мерседес».

– Иди ты! – не поверил Галкин. – На какие шиши, интересно?

– У Ольги были непредвиденные возможности для этого. Два года назад умерла ее бабушка и оставила ей по завещанию однокомнатную квартиру, потому что очень любила Ольгу. Ольге было даже неловко, но все родственники согласились с этой справедливостью, потому что все были обеспечены жильем и были нормальные, независтливые люди. Они знали также, что Ольга последние годы ухаживала фактически в одиночку за больной бабушкой. Ольга и Георгий решили, что квартиру следует беречь для дочери, когда она выйдет замуж, а пока пускать в нее жильцов, что стало хорошим добавлением к семейному бюджету. И вот Ольга подумала, что дочери всего только четыре года, тогда ей было четыре, а сейчас уже девять, что, пока она вырастет, все может измениться, а мечта человека – это мечта. И если есть возможность ее реализовать, надо это делать.

– Неужто квартиру продала? – заранее не поверил Галкин.

– Ольга продала квартиру, – подтвердила Людмила. – А стоили квартиры тогда, конечно, дешевле, чем сейчас, но и «мерседесы» были другие, тоже дешевле, хоть и ненамного. Тем не менее, Ольга умудрилась купить не самый подержанный «мерседес», который сама искала и выбирала с помощью мужа подруги, автомеханика, и у нее даже осталась еще половина суммы. Она оформила сразу доверенность на Георгия и попросила мужа подруги подогнать машину к дому вечером. Тот это сделал, а наутро была суббота. И Георгий с Ольгой и дочкой собирались на дачу к его матери. Они вышли из подъезда и Георгий направился к своей «шестерке». «Ты идешь не туда, – улыбнулась Ольга (надо заметить, что Галкин и Маша в этом моменте рассказа тоже непроизвольно заулыбались), – вот твоя машина». Георгий не понял, тогда она дала ему ключи, заставила его открыть машину, сесть, потом показала документы. Что сказать… – Людмила прикоснулась пальцами к уголкам глаза, сама растроганная этим моментом. – Что сказать… Кто из жен не видел, как муж плачет от радости, тот не знает, что такое семейная жизнь!

– Точно! – воскликнула Маша и задумалась, словно припоминая, плакал ли ее муж от радости. Задумался о чем-то и Галкин.

– И вот они поехали на дачу, – продолжила Людмила, – к матери Георгия. Они не стали говорить, как была куплена машина, сделали вид, что Георгий просто заработал. Мать была в восторге, уважая такого успешного сына. И началась другая жизнь. Георгий круто изменился. У него даже стала другая походка, когда он, поигрывая ключами, выходил к своему «мерседесу». Он заботился о нем, чистил и блистил, а однажды вдруг сказал Ольге: «Ты совсем за мной не смотришь. Я твой муж, а в чем я хожу?» – и указал на свои джинсы и свою клетчатую рубашку. А самого, между прочим, чуть не силой надо было заставлять менять свои эти любимые джинсы и свою эту любимую клетчатую рубашку. Ольга ему об этом ответила. Он сказал: «Теперь другое дело. Ты видела вообще, в чем люди ездят в “мерседесах”? Они ездят исключительно в костюмах».

– Ну не знаю, – сказала Маша. – Был у меня один… – Она запнулась, глянула на Галкина и голосом, не допускающим двусмысленного толкования, закончила: – Знакомый. Так он сам на дорогущей машине ездил, а сам ходил, как последний барахольщик – тоже джинсы, кроссовки, футболка мятая. Так что не факт. А вот шофер у него, когда он с ним ездил, тот действительно всегда в костюме был.

– Возможно, – не стала спорить Людмила. – Но Георгию показалось, что они все ездят в костюмах. Пришлось Ольге купить ему костюм. Георгий сходил к соседу, чтобы научиться завязывать галстук, потому что сроду в жизни не носил галстуков. Потратил два часа, но не освоил эту науку, тогда сосед сделал ему узел раз и навсегда, и Георгий при надевании протискивал ошейник галстука через голову, придерживая узел в кулаке, чтобы не развязался. Очень при этом краснел, но мужественно переносил неудобство. К костюму Георгий заодно купил дорогой одеколон, что Ольге было приятно, потому что муж не всегда заботился о том, чтобы приятно пахнуть, считая, как многие мужчины, что, если жена мужа любит, то любит его и потного, а если не любит, то тем более вообще можно не мыться.

– Глубоко ошибочное заблуждение, – заметила Маша. – Любовь любовью, а гигиена не помешает.

И так посмотрела на Галкина, что тому захотелось выйти и в коридоре, где никто не видит, принюхаться к себе. Еле сдержался.

– Этого было мало, – продолжила Ольга. – Похоже, «мерседес» произвел в душе Георгия какие-то необратимые изменения. Однажды он огляделся и сказал Ольге: «Неужели ты не видишь, в каком безобразии мы живем? Никакой эстетики, обоям десять лет, мебель – рухлядь, просто не хочется возвращаться домой, когда тут такой интерьер!» Ольга обиделась, потому что, хоть, действительно, ремонта в квартире давно не было, но она всегда поддерживала чистоту и уют. «Что ж, – сказала она, – руки у тебя трудовые, возьми да и произведи ремонт». Но он ответил, что каждое дело должны делать специалисты. Ольга подумала, поплакала – и позвала ремонтников, затратив еще значительную долю денег. Она надеялась, что Георгий на этом успокоился. Но тот, напротив, ходил все более хмурый, а про квартиру сказал, что, хоть она после ремонта стала и красивее, зато теперь понятно, какая она маленькая, развернуться негде. И стал уговаривать Ольгу купить дом за городом, потому что у всех приличных людей есть дома за городом. Но Ольга имела средства только на какую-нибудь избушку в Вологодской области, что и предложила Георгию. Тот отказался. В то же время его стала тяготить работа в мастерской по ремонту бытовой техники, он сказал, что вот, например, всякие дилеры ничего не делают, в смысле руками, а получают большие деньги, если с умом. И он попробовал устроиться этим самым дилером через своего бывшего одноклассника. Георгия взяли, но с условием, что оплата по результату, а продвигать он будет тот товар, какой он знает по предыдущему профилю деятельности, – пылесосы, холодильники и другие электроприборы. Георгий горячо взялся за дело и целую неделю был почти веселым. Но потом опять его что-то стало угнетать. Однажды они ехали в очередной раз к его матери, Георгий посмотрел несколько раз на Ольгу и оскорбительно, хотя и с долей юмора, сказал в присутствии дочери: «Ты замечаешь, во что ты одеваешься и как ты выглядишь? Ты для “запорожца” подходишь, а не для этой машины!»

– А что это она, в самом деле? – спросила Маша. – Она же стюардесса, ей по профессии положено иметь вкус.

– Ольга имела вкус, но не имела денег, а оставшиеся берегла, – ответила Людмила. – И одевалась она на самом деле нормально, просто Георгий насмотрелся по телевизору всякого гламура, вот и начал.

– Кто этот гламур придумал, я бы глаза ему выцарапала, – отреагировала Маша. – Мужики из-за него на обычных, даже красивых женщин, если они не блестят во всех местах, внимания не обращают!

Естественно, при этом она посмотрела на Галкина. Естественно, Галкин сделал вид, что он тут ни при чем.

– Это правда, – кивнула Ольга. – А Георгий продолжал свои претензии, договорившись до того, что она могла бы, если бы захотела, сделать пластическую операцию груди в направлении увеличения. Ольга, глотая слезы, молча переносила обвинения, но не поддавалась, чтобы не скандалить при дочери. А еще ее угнетали тяжелые предчувствия. И они оправдались. Георгий стал часто задерживаться по вечерам и, что характерно, приходил трезвый.

– Бабу завел! – предположила Маша.

– Нет. Хуже.

– А что хуже-то?

– Это выяснилось потом. Георгий стал играть в казино. Сначала он проиграл все свои деньги, потом начал занимать. А однажды ворвался домой в истерическом состоянии и стал требовать у Ольги деньги. Она не давала, пока он не скажет, зачем. Тут он признался и сказал, что на этот раз обязательно выиграет, что он это чувствует, и что они будут жить в загородном доме и кататься на новых «мерседесах». Ольга понимала, что это абсурдный бред, но дала деньги.

– Ну и дура! – выразился Галкин.

– Нет, – задумчиво ответила Людмила. – Она рассудила правильно. Она понимала, что Георгий проиграет, зато потом ему уже нечего будет проигрывать. Так и вышло, только хуже, чем она предполагала. Георгий, проиграв, стремительно помчался по ночной Москве, чтобы скоростью заглушить свое расстройство, он старался обгонять все машины, показывая хоть в этом свое превосходство… В результате – авария. Он, к счастью, почти не пострадал, за исключением царапин, но машина была разбита и не подлежала восстановлению. А вскоре выяснилось, что он уже не работает дилером, так как не достиг там никаких успехов, что на нем висят долги. «Мерседес» продали на запчасти, Ольга добавила остаток денег, это помогло расплатиться.

– Какой остаток? – не понял Галкин. – Она же ему на казино дала.

– Так не все же, – объяснила Маша за Людмилу. – Какая это жена мужу все деньги отдаст, ты соображай?

Людмила кивнула в знак согласия и продолжила:

– Ольга чувствовала себя виноватой, ведь все началось с ее решения купить Георгию «мерседес». Так мы сами становимся кузнецами своего несчастья. Она пыталась утешить Георгия, но он был в депрессии. Через некоторое время он устроился на прежнюю работу, куда его с охотой взяли, но ездил туда на метро, потому что не мог после «мерседеса» без отвращения смотреть на «шестерку».

– Ишь ты какой, – пробормотала Маша.

– Ольга понимала, что падать вниз гораздо страшнее, чем карабкаться вверх, что нищему гораздо проще стать принцем, чем принцу нищим, она пыталась оказать Георгию психологическую поддержку, приводя уже испытанный довод о том, что в жизни много чего бывает никогда, но от этого нельзя унывать. Георгий раздраженно ответил: «Как ты не понимаешь? Это у меня никогда, а у других запросто! И самолет купят, и в космос полетят! Вот что обидно!» Ольга не нашла, что возразить. При этом она сама, хоть и жалела Георгия, довольно легко пережила случившееся, это никак не отразилось на ее характере и психологическом самочувствии. Почему? Потому, что она осталась во всех этих перипетиях…

– В чем, в чем? – перебила Маша.

– Перипетии – это, ну, типа – перепутаница.

– А…

– Она осталась при всех этих перипетиях сама собой. У нее остались муж, дочь и крыша над головой. Но она не знала, как это объяснить Гегоргию, потому что каждый такие вещи переживает не как другой, а как он сам, и свое настроение в другого человека не всунешь, даже если он твой муж. И тут произошло следующее. Дочь что-то съела, и ее повезли в больницу с подозрением на отравление.

– Одно к другому, – вздохнул Галкин.

– Это действительно было тяжелое отравление, дело дошло до реанимации, Георгий не выходил из больницы. Но все обошлось, и Георгий буквально на руках отнес дочку домой. И в тот же вечер у Георгия с Ольгой случились первые интимные отношения за два месяца. При этом Георгий сам был инициатор секса и они испытали взаимный восторг, как в дни их недавней, но прошедшей молодости. И Георгий сказал, глядя на Ольгу и на те многочисленные ночные окна, которые виднелись в их окно: «Действительно, никогда у меня не будет самолета, я не полечу в космос. И “мерседеса” у меня не будет скорее всего. Но у них, – показал он на эти окна, – никогда не будет такой дочери. Такой умной, красивой и замечательной. И еще у них никогда не будет тебя. Пусть они куда хотят летают и ездят, пусть хоть расшибутся, пусть миллиарды у них, а тебя у них не будет. Никогда. А у меня ты есть. Всегда. Причем даром». И Георгий рассмеялся и даже шутливо показал в окно кукиш, то есть фигу.

– А то мы не знаем, что такое кукиш! – грубовато отреагировала Маша, скрывая своей интонацией растроганность, которую в ней вызвал рассказ Людмилы. – И всё?

– Почти. На следующее утро Георгий повез Ольгу в аэропорт, потому что ей надо было в рейс, повез на своей битой «шестерке». Были пробки, все вокруг стояли. Георгий с усмешкой смотрел на роскошные машины вокруг и говорил: «Стоят. Как и мы». А потом и вовсе рассмеялся и добавил: «Пусть у них “мерседесы”, но такой керосинки, между прочим, как моя ласточка, которая уже лет десять мрет, а все-таки едет, у них не будет. Никогда!»

Людмила умолкла.

Галкин как-то сразу заскучал, поднялся, сказал:

– Пойду посмотрю, как там Серега справляется.

– Иди, иди, – иронично напутствовала Маша.

Потом она долго с печальной улыбкой глядела в окно.

И вдруг встрепенулась.

– Постой, Людмила! А ведь ты как-то отпрашивалась, я помню, говорила, что у тебя сын заболел и в больницу попал с отравлением. Ты тогда вообще какая-то не такая была. И, кстати, когда мы воркутинским триста семьдесят шестым ездили через Вологду, ты у местных спрашивала, почем у них дома.

– Ольга меня и просила тогда узнать, – ответила Людмила. – А отравление у многих детей бывает. Нет, со мной и моим Виталиком такого бы никогда не случилось. А если бы случилось, я что, стала бы рассказывать, что ли? Очень надо.

Действительно, Людмила о себе рассказывать не любит и не умеет.

А когда будто бы о ком-то другом, пусть даже и придуманном, – ничего, получается. И, главное, не так волнительно, как если бы о себе.