Текст книги "Скрытые долины (СИ)"

Автор книги: Алексей Бакулин

– Ну, как же это?.. Что же это? Я здесь всё-таки не для того, чтобы ликбезом заниматься!.. «Путь Ужа», – если вам, красавица, это ещё не известно… Ну, – кто-нибудь поможет мне? Да, вот так народ, – грамотеи… Объясняю: «Путь Ужа» – это весьма благоприятное сочетание звёзд, которое держалось в течении последних трёх веков. Однако, нынешней зимой картина звёздного неба претерпит значительные изменения и новый космический расклад станет называться «Полётом Стрекозы». Понятно, чем это чревато? Нет? Ну, так я скажу, что последний раз Полёт Стрекозы на небе наблюдался во время гибели Атлантиды. И это была всего лишь Хрустальная Стрекоза, а теперь нас ждёт Бриллиантовая. Не хочу никому навязывать решений, но я лично уже приобрёл резиновую лодку: на первый момент в ней вполне можно спастись. Я сделал запасы, закопал на даче три ящика тушёнки, овощных консервов, фасоли… Ну и водки конечно: в ту пору это будет единственная прочная валюта. Я приготовился, – а вы как знаете. А вы, разумеется, помните, – те, кто читает наш журнал, конечно, – что мои предсказания всегда сбывались. Когда я предсказал войну в Ираке? Ого! – ещё 90-м году! А цунами в Таиланде? Да я лет восемь твердил… Ну, это всем известно…

И среди всеобщего молчания Ньюкантри развернулся, чтобы покинуть комнату.

– А что, Олег, после той вселенской катастрофы будут ещё летать самолёты? – спросил я его во всеуслышание. Люди посмотрели на меня с укоризной.

Прищурясь, он посмотрел на меня через плечо:

– Самолёты?.. Ну, знаешь… Тут не о самолётах речь… После удара человечество вернётся к каменному веку. В пещерах станем жить, в звериные шкуры одеваться. Нет, дружище, самолётов в ту пору уже не будет.

– А как же Ванга?

– Что Ванга?

– Ванга предсказала тебе, что ты погибнешь в авиакатастрофе. Она соврала? Ошиблась?

– Ну что ты лезешь!.. – вздохнул Ньюкантри с видом усталого учителя, которому смертельно надоело возиться с бестолковым двоечником. – Ты не понимаешь, да? Ничего не понимаешь?

– Нет, Олег, не понимаю.

– Тогда пусть тебе разъяснит кто-то, поумнее чем я. – Он оглядел комнату и безнадёжно поджал губы, отчаясь увидеть здесь человека умнее себя. – Всё же ясно: моя авиакатастрофа состоится прежде вселенской катастрофы. Или, может быть, одновременно. Или много позже.

– Когда каменный век кончится?

– Ну что ты со своим каменным веком лезешь? Есть предсказание, что через десять лет прилетят инопланетяне. Они и вернут нас на путь цивилизации. Всё просто.

И он ушёл, чтобы продолжить беседу с охочими людьми.

Кто-то тронул меня сзади за плечо. Я обернулся и тут же прикрыл рукой ослеплённые глаза: за моей спиной стояла Танька. Вот оно, свершилось! Моя бывшая была невероятна красива сейчас, – живая, как солнечный зайчик: казалось, что-то горячо вспыхнуло у неё в сердце и теперь даже кончики её волос светились нестерпимо ярким огнём. Нечто подобное я уже наблюдал – давно, до нашей свадьбы, а после свадьбы уже ни разу. Поразительно: эта женщина с каждой новой нашей встречей хорошеет вдвое, – если так пойдёт дальше, то к концу моего отпуска в Стельцове загорится новое солнце.

– Татьяна! – выпалил я, потому что не мог молчать. – Я действительно приехал в Стрельцов не просто так. Я хочу, чтобы ты сейчас же, немедленно сказала мне…

– Слу-ушай! – пропела она в восторге, не обращая внимания на мои слова. – Это что же – Ньюкантри?! Олежка? Это он?! Ха-ха! Вот так превращение! Такой был мешок с бородкой, – а теперь!..

– Что теперь? – спросил я растерянно.

– Ну – мужчина вообще!.. Я таких и не видала! Как вошёл! Как заговорил! Все сразу смолкли! Вася – он тоже умел привлекать внимание публики, – но не так… Не так молниеносно. Как же я его в Универе не разглядела, где были мои глаза?.. Нет, я конечно, видела… кажется, видела… Он ведь и тогда был не простой… Помнишь, как он тебе наподдал на свадьбе!.. Подожди, ты что-то начал говорить?

Татьяна трепетала от светлого восторга; мне даже показалось, что я впервые вижу её, что я никогда не знал этой женщины, что до сих пор я имел дело лишь с тусклой, бездарной копией подлинной Татьяны, – и только теперь, только теперь бабочка выпорхнула из куколки.

Мне стало очень нехорошо. Такого удара я не предвидел. Этого не может быть! Давно известно, что Новосёлова, где он ни появись, окружает всеобщее обожание, – так было всегда с тех пор, как он создал «Сумрак». Но Татьяна… Неужели и она поддалась его чёрному гипнозу?.. Она не могла, – она была рассудительной женщиной, она всегда смеялась над Ньюкантри, всегда, – то есть, в те редкие минуты, когда он случайно оказывался у неё перед глазами. И если теперь она визжит от восторга в общем истеричном хоре, значит, правды в мире нет. В порыве безумия я схватил Таньку за руку и потащил в курительную комнату.

– Олег! – крикнул я, возможно, слишком громко. – Тут с тобой познакомиться хотят! Вы, правда, уже знакомы, но ради такого случая можно повторить. Вот. Это Татьяна… Как бишь, фамилия-то твоя? – всё время забываю… Медникова. Не помнишь её?

– Ха! – рявкнул Ньюкантри, круто обрывая разговор. – Повесить того мужчину, который забудет такую женщину! Татьяна! Я мечтал о вас все эти годы!

Страшно довольная, красная от счастья Танька чинно пожала жирные пальчики Ньюкантри.

– По старой дружбе! – рычал Ньюкантри, стискивая её в объятьях. Что-то медвежье появилось в его голосе, какой-то раскатистый рык, – прежде я этого не замечал. – Муж не обидится, что я с тобой эдак, а? Его тут нет? Что? Вообще нет? Ну, тем лучше, тогда я тебя и поцелую заодно! И ещё раз, пожалуй! Пусть будет стыдно тому, кто подумает о нас плохо: перед вами просто встреча старых однокурсников! Я Татьяну не видел, – эх ты, ёлки-палки, сколько лет! И не переставал помнить о ней! Спать ложусь, – думаю: как там наша Танечка? Просыпаюсь, – первая мысль: а что же Танюша? Ха! Ха!

Танька смеялась и плакала. Вид у неё был такой, словно сбылась её заветнейшая мечта, и я даже подумал: а в самом деле… почём мне знать… может быть, она и вправду только об этом и мечтала? Что мы вообще знаем о своих жёнах? Покойный Вася в своё время свалился мне как снег на голову, – я и представить не мог, что меня ждёт такой сюрприз. Собеседники Ньюкантри с замредактора во главе, поначалу неприятно поражённые заминкой в беседе, теперь подобострастно захихикали и принялись похлопывать Олега по плечам: мол, дело хорошее, дело молодое, – как говорят французы, большому коту большую крысу, – а кому же и предназначалась стрельцовская весёлая вдова, наша местная Ганна Главари, как не звезде вселенской величины, Олегу Васильевичу Новосёлову-Ньюкантри!.. Общество плавно перетекало из танцзала в курилку, чтобы порадоваться за старых однокурсников, так счастливо обретших друг друга.

Какое существо стояло рядом со мной и о чём-то меня вопрошало. Не без усилия отвёл я глаза от Татьяны и взглянул на это создание. Оно, кажется, было женщиной и, кажется, чего-то от меня хотело.

– …я говорю, белый танец объявили… Вы не танцуете?.. Извините, пожалуйста…

– Ещё как танцую! – бодро ответил я и утащил существо в соседнюю комнату. Здесь две-три пары в табачном дыму вели непростые беседы друг с другом, делая вид, что танцуют. Я принялся топтаться по кругу, волоча за собой хрупкого гномика в незабудковом платье.

– Вы меня не помните? – бормотал гномик. – Мы ехали в автобусе вместе… Из Ленинграда… простите! то есть, конечно, из Петербурга… всё время путаю, такая тупая… Вы ещё говорили, что работали у Шорохова в «Нокауте»… Я тогда не вспомнила вас, перепутала… Вы, наверное, обиделись на меня… такая тупая… А сейчас я вспомнила… то есть, не сейчас, а тогда ещё, в автобусе… но не решилась сказать… Вы делали серию репортажей о Кунсткамере, когда оттуда бронзовые статуи украли… Верно? Ой, как здорово!

Теперь я вспомнил её. Да, в самом деле – автобус, две дамы… Не думал я, что она окажется такой маленькой, – на сиденье это было незаметно, – вот только как же её зовут? Она что-то ещё говорила, – о каком-то моём однокласснике, о том, что она – его сестра, что она помнит меня со школьных лет, видела как-то на лыжных соревнованиях…

– Тебя зовут-то как? – перебил я её в тот самый миг, когда она готовилась рассказать что-то интересное.

– Надя! – пискнула она. – Надежда! А вас? Я такая тупая: мне и брат говорил, и Новосёлов вас представлял, а я и не запомнила… Это я от нервов забывчивая становлюсь…

– Да какая разница… – сказал я, пытаясь разглядеть, что происходит в курилке.

– В каком смысле, разница? – огорчилась она. – Вам всё равно, помню я ваше имя или нет?

– Да нет, не в этом дело… Я хотел сказать: какая разница, кто я такой, – кому это интересно… Один из многих, ничем не примечательная личность… Вовсе не обязательно знать моё имя, не стоит загромождать память подобным хламом… – бубнил я, сам плохо понимая, что мелет мой язык. Гораздо больше меня волновало другое: когда кончится эта невыносимая музыка, и я смогу вернуться к своим милым сокурсникам?.. Собственно, я мог это сделать прямо сейчас, но дурацкие условности мешали мне ни с того ни с сего прервать танец с Надеждой. А она, бедная, совсем скисла от моих слов и теперь тоже не горела желанием кружиться по залу.

– В общем, всё понятно, – сказала она мрачно. – Знаете, животное такое есть «тупайя»? В Африке живёт. Видимо, я от него происхожу.

– Надя, извини, меня там, кажется, зовут! – сказал я и, беспардонно бросив её посреди зала, побежал в курилку. На пороге обернулся к ней, покаянно прижал руки к груди: – Срочное дело! Никак не могу! Ну, извини!

Она сосредоточенно рылась в сумочке и на меня не посмотрела. В курилке не было ни Новосёлова, ни Татьяны. «Где они?!» – спросил я у замредактора, но тот взглянул на меня как на сумасшедшего:

– Откуда мне знать? Это уж их дела… – и отвернулся, продолжая беседу с игуменом Авраамием. «Вот так штука – их дела…» – бормотал я, пробираясь к выходу. «Их, значит, дела… Ну, ладно, вспомним тот свадебный поединок… Самое время… Долго я его терпел… Магистр серо-бурой магии… Инопланетянин доморощенный… Да где же они?!» Парочка однокурсников словно в астрале растворилась: их не было ни в одной из редакционных комнат, их не было во дворе, не увидел я их и на улице, – а ведь не могли они далеко уйти, не могли, даже если бегом бежали, я же их видел всего за минуту до… Я вернулся в редакцию и, кашляя в удушливых табачно-парфюмных облаках, вновь принялся осматривать комнату за комнатой. Кого-то я толкал, кому-то наступал на ноги, а пробегая по коридору, я сшиб с ног Надежду-гномика, – извинился на ходу, помог ей подняться, прислонил к стенке, похлопал по плечу и побежал дальше.

Я снова спрашивал кого-то, снова искательно смотрел в пустые глаза, тряс кого-то за плечи… Только один из вопрошаемых благоволил ответить мне: тощий корреспондентик усмехнулся от уха до уха и заявил: «Они в корректорскую направились… Уединения ищут!» Я бросился искать корректорскую, все указывали мне разное направление, наконец нашёл её, ворвался в тёмную, пустую комнату, начал обшаривать её, точно слепой… Всё бесполезно, – нет их тут, ушли. И тут среди темноты в глаза мне бросился беленький носовой платок, лежащий на полу; я поднял его – дамский носовой платок с розовой окантовкой, совершенно чистый, проглаженный, сложенный вчетверо… Неужели Татьянин? Едва волоча ноги, я выполз в коридор, постоял возле форточки, подышал осенним воздухом и отправился домой, ни с кем не попрощавшись, – и на выходе опять налетел на Надежду.

– Ну простите меня, ради Бога! – взмолился я. – У меня тут такие заморочки! Не обижайтесь, я не стремлюсь вас обидеть…

– Не стремитесь, я вижу, – вздохнула она. – Ладно, я не вовремя. Сегодня день неблагоприятный. Я перед выходом читала гороскоп в свежем «Сумраке» – там так и написано: «Водолеям лучше сидеть дома». Уходите уже? До свиданья!

Она решительно протянула мне свою ладонь, я вежливо подержался за её сухие, колючие пальчики и пошёл домой.

ГЛАГОЛ ДВАДЦАТЬ ШЕСТОЙ. ЯГГА ПОЁТ О ЛУНЕ

 
Сижу на высокой скале,
На самой вершине сижу.
Подо мною тьма,
Надо мною тьма,
Одна в темноте,
Как зародыш во чреве.
Но Ягга и в материнском чреве
Никогда не бывала одной:
Всегда рядом с братцем —
Красавчик Яр,
Пресветлый Яр,
Солнечный Яр.
Он украл мою красоту —
Девичий дар забрал себе,
Навсегда погасил моё солнце.
Взойди, Луна!
Взойди, Луна!
Ты – моё солнце, солнце полуночи!
Ты – моя мать, ты сестра моя,
Ты – душа моя, сердце моё.
Луна и Ягга – едины суть,
Сердце моё восходит над миром,
Сердце моё светит в ночи.
Ты, круглоликая,
Моими глазами смотришь на землю,
Я вижу всё, что видишь ты:
Могу окинуть единым взором
От края до края ночную землю.
Я вижу, как спят робкие,
Я вижу, как замерли хищные,
Я вижу того, кто умрёт во сне,
Я вижу того, кто убьёт спящего,
Мне ясна судьба и тех, и других.
Я вижу тропы лесных зверей, —
И я смогу отыскать их днём.
Я вижу сны земных царей, —
И я смогу разгадать их днём.
Я вижу сотни закрытых дверей,
И я смогу отпереть их днём.
Мой лунный лик плывёт над миром, —
Бессонный, следит за спящей землёй.
Взошла Луна!
Взошла Луна!
Ночь за ночью и день за днём
Ты убываешь, моя Луна;
Запоздалый путник поднимет глаза,
Скажет: «Луна на убыль пошла!»
Он не поймёт, дневной человек:
Убыли нет Великой Луне!
Сперва я показываю лицо, —
Потом натягиваю свой лук!
Видишь – изогнут в ночных небесах
Огромный лук над спящей землёй!
Куда полетит его стрела?
В ночь новолунья отпущен лук,
В ночь новолунья стрела летит!
То не стрела в небесах летит, —
То моя дума пронзает мир.
То не стрела в облаках летит,
То моя воля пронзает мир.
То не стрела вонзается в землю,
То моя власть побеждает мир.
Лук отпущен, Луна растёт, —
Вновь над землёю моё лицо,
Вновь я смотрю на спящую Землю
И выбираю новую цель.
…Луна, Луна, холодное сердце,
Луна, Луна, лживый огонь!..
Я совлеку с себя бренную плоть,
Я полечу душою к Луне,
Увижу горький, холодный мир,
Увижу тусклый и пыльный камень,
Земля тоски и великой боли:
Поистине – сердце моё над миром!..
Тает ночь,
Тает ночь,
Тонет Луна в дальних морях.
Сейчас взойдёт жестокое солнце,
Настанет час Пресветлого Яра…
 

* * *

Теперь я не торопился. Я шёл по тёмной улице этакой развязной походочкой героя американского мюзикла, – вприплясочку, попинывая камушки, засунув руки в карманы брюк, и даже насвистывал при этом. Меня жгло холодное пламя, – видимо, то самое, что горит в аду, – оно выело все мои внутренности, и я ощущал себя лишь тонкой оболочкой, под которой свирепо клубился чёрный огонь. Голова моя плыла, в ней бурлили не мои, чуждые мне мысли, – и мысли эти были не о добром. Моя собственная душа отчаянно что-то кричала мне, но голос её доносился до меня словно издалека, – и я не вслушивался, и даже отмахивался досадливо: молчи, дура, что можешь сказать ты умного в такой великий момент?!

Вряд ли Ньюкантри потащил Таньку ко мне домой. Скорее уж наоборот, – они направились в Васину квартиру. Хотя, там у неё свекровь и ещё какие-то родственники… Значит, возможно, кружат голубки по ночному старому городу, и кто отыщет их в этой путанице улиц?.. Или всё ещё сидят в редакции, в укромном, тёмном уголке? Или их приютил кто-то из сотрудников «Луды», почтя за честь послужить Солнцеликому?

Иногда я пытался взять себя в руки и оценить положение трезво, но эти попытки заканчивались полным провалом: не смог я сочинить ничего кроме кисленькой, сопливой жалости к самому себе. Как же так, как это вышло, почему, за что мне такое? Несколько лет я почти не думал о Татьяне, – я приучил себя не думать о ней, и кто может знать, чего это мне стоило?.. Почему же именно теперь?.. – всё так славно начиналось, – и я глазом моргнуть не успел, – всё так мерзко заканчивается!.. Я убью этого гада, я просто-напросто его убью…

Едва я мысленно произнёс «убью», как ледяной огонь в моей груди взметнулся с новой силой. «Правильно, – сказал я сам себе, похохатывая радостно. – Именно убью. И я даже знаю, как это сделать!.. Знаю, знаю… Всё очень просто… Очень, очень просто…» По-детски радуясь простоте и изяществу решения, я зашёл в свой подъезд и поскакал по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки.

В квартире никого не было. Не снимая ботинок, я по ковру двинулся к телефону, нашарил записную книжку, набрал номер.

– Слушаю вас, Сергей Владимирович, – сказал знакомый голос, впрочем, на этот раз он звучал значительно мягче, хотя по-прежнему очень внушительно:

– Я слушаю вас. Говорите, не бойтесь. Что вы хотели нам сообщить?

Я вдруг понял, что стою на краю пропасти. И очень хорошо! Пора, наконец, решиться на необратимый поступок, пора набраться мужества для полновесных дел и судьбоносных решений: край пропасти, значит, край пропасти, – и я сделал шаг вперёд:

– Новосёлов здесь. Приехал в Стрельцов. Я его поселил у себя.

Некоторое время трубка молчала. Потом заговорила, – даже несколько грустно:

– Это действительно так?.. Вы нас не обманываете?

– А смысл какой? Олег сейчас находится в Стрельцове. В эту минуту он гуляет на юбилее у моего знакомого.

– Вот, значит, как… Поразительно… Но хорошо, что вы сами позвонили… Мы бы всё равно узнали рано или поздно, а в таком случае пострадал бы не только Новосёлов. И всё же я поражён! Неужели в Стрельцове! да ещё веселится у всех на виду! Что ж, благодарю вас, Сергей Владимирович. У меня к вам ещё одна просьба…

– Какая?..

– Мы будем в вашем городе через четыре дня…

– Что-что?.. Когда? А пораньше?..

– Не перебивайте! Вы, я вижу, слегка взволнованы, – но попытайтесь войти в наше положение. Мы сможем явиться в Стрельцов только через четыре дня, не раньше.

– Четыре дня?! Да они за это время!.. Да я за четыре дня с ума…

– Будьте любезны, – строго прервал меня собеседник, – сделайте так, чтобы в четверг вечером Новосёлов сидел дома. То есть, разумеется, в вашей квартире. Сами вы можете уйти. Я бы даже настаивал на этом: уйдите. Пусть он останется один на целый вечер. Вернитесь под утро: нас уже не найдёте… и вашего гостя тоже. Не беспокойтесь, всё будет чисто, – я бы сказал, стерильно: у нас есть некоторый опыт в подобных делах… Я предполагаю, Сергей Владимирович, что вас сейчас мучает совесть. Ну, может быть не сейчас, но потом непременно начнёт… Так вы примите к сведению, что мучения эти совершенно излишни, неуместны в вашем случае… Поверьте мне. Вы ведь допускаете, что правда может быть на нашей стороне?

– Допускаю. Очень даже.

– И это правильно. В данном… э-э… конфликте мы – пострадавшая сторона. Мы правы, а не Новосёлов. Он заслуживает сурового наказания: по справедливости, по правде, по чести, – как угодно. И чтобы вас успокоить наверняка… Помните, как четыре года назад вы пытались стать редактором «Петроградского обозрения»? Помните, конечно? И, наверное, недоумеваете, почему всё сорвалось, – казалось бы, не с чего… А это постарался Олег Васильевич…

Ещё секунду назад я был готов приписать Ньюкантри все грехи мира, обвинить его во всех моих бедах – минувших и будущих, – но эти слова оглоушили меня почти до обморока: вы не представляете, до какой степени мне было важно редакторство в «Петроградском обозрении», и каким ударом явилось для меня известие о моём провале. Я тогда переживал почти так же, как после развода с Танькой. Почти так же. Хотя, конечно, не так. Но теперь в эту старую рану вновь всадили пулю, и я взвился:

– Что вы несёте?! Откуда вам это известно?! Да быть не может!.. И зачем ему… Ему-то какое дело?! И вы не можете этого знать!

– Ну почему же не можем? Мы всерьёз заинтересованы в том, чтобы найти Новосёлова, и мы внимательно изучаем всё его окружение. Тем более, что история с «Петроградским обозрением» – её подоплёка! – известна многим. Кроме вас. Спросите потом у ваших друзей, как всё было на самом деле. И до свидания. Не забудьте про вечер четверга.

Я повесил трубку, и она брякнулась на рычаги, как нож гильотины на чью-то шею. На чью-то короткую, жирную шейку, не слишком хорошо вымытую, прикрытую рыжими сальными патлами.

И в ту же секунду хмель гнева начал выветриваться из моего сердца, уступая место гнусному, томительному ощущению совершённой ошибки. Это ещё не совесть заговорила: совесть выступает горячо и гневно, а тот голосок – дребезжащий и злорадный – нудил на одной ноте: «Не то сделал, не то, не то… Дурак, дурак… Купился, попался, сглупил, поспешил, насмешил…»

– Нет уж! – сказал я вслух. – Что сделал, то сделал. Я не жалею ни о чём. Я не прощаю. Я не прощаю.

Моё тело жаждало метаний из комнаты в комнату, биения головой о стены, вырывания волос, но я отвёл его в спальню, уложил на диван и приказал ему уснуть, – что оно и выполнило, и спало, наверное, часа четыре, а в шесть утра проснулось.

Сон оказался целительным. Я оторвал голову от подушки, вспомнил вчерашнее и сказал себе: «Всё сделано правильно. Пойду-ка, погуляю с утра пораньше».

* * *

Я пошёл к парому, который с незапамятных времён перевозил через Луду дачников, рыбаков, грибников. Если наши стрельцы хотели выбраться на природу, то бишь, на дикий лесистый-холмистый берег, то предпочитали не садиться в душный, дребезжащий автобус, а не спеша, вдыхая речной воздух, озирая родные красоты, скользить на тихом моторном пароме по атласной лудской глади. На паром шли все, – даже те, кто жил в дальних районах, – такова была стрельцовская традиция.

Давненько я не катался на нашем пароме, – не со школьных ли годов? Заплатил за билет, встал у перил, – так славно! Забурлила вода, запахло бензином, но мощное дыхание реки перебило бензиновый перегар. В детстве эти поездки казались нам настоящим приключением, – если, конечно, взрослых не было рядом. Солнце вставало за Екатеринкой, и белый монастырь был сейчас чёрен, словно мокрый асфальт, – из-за его чёрной громады понемногу растекалось нежное, перламутровое утреннее сияние.

Впрочем, громадой монастырь казался, если не оглядываться назад: противоположный берег, вздыбленный обрывистыми Волковыми горками, был куда внушительнее, выше, и, в сущности, величественнее монастыря. В прежние времена так не казалось: прежде, руины Екатеринки ни в чём не уступали этим диким холмам, – более того – они были родственны Горкам, единосущны с ними… Я, наверное, пристрастен: впечатления детства не любят, чтобы их тревожили. Так или иначе, а сейчас мне нравилось медлительно скользить через Луду, дышать осенним речным холодом и не думать о том, что час назад я убил Новосёлова. Что тут говорить? – конечно, убил: из телефонной трубки так же верно, как из пистолета. Я прислушивался к своим новым ощущениям, пытаясь понять, мучит меня совесть или нет, но понять ничего не мог: сейчас сердце было полно лишь тупым, усталым возбуждением, словно после двух кружек кофе, а голова отказывалась додумывать неприятные мысли до конца. Убил и убил, и всё тут. В сущности, он ещё жив. Наверное, можно всё поправить. В самом деле, можно? В самом деле, нужно? Разве я ребёнок, разве я не сознательно совершил своё дело? Нет, я всё сделал добровольно, я давно хотел сделать что-то подобное, – надо признаться в этом и… гм… уважать свой выбор. Надо совершенно твёрдо сказать себе: да, я убил этого человека, этого нехорошего человека. Надо повторить сказанное вчера ночью: «Я не жалею ни о чём».

Всё-таки захватили меня чёрные мысли, и я не заметил, как паром причалил к берегу. Все уже вышли, когда я спохватился и заспешил вслед за попутчиками. Народ разошёлся кто куда, – кто на автобусную остановку, кто полез по крутой деревянной лестнице на вершину Горки, – в лес, за груздями; а я не знал, куда мне податься. Можно было вернуться в город, но всё моё существо противилось этому решению. Я взглянул на высокий глинистый обрыв: классе в пятом с этого обрыва сорвался мой одноклассник… Нет, не одноклассник, – он учился в параллельном, но нас всё равно повели на его похороны. М-да, воспоминание… Он с друзьями пытался залезть на вершину прямо по глинистому склону, в стороне от лестницы; друзьями повезло, ему нет, – хотя долез почти до самой вершины, а это метров… сколько?.. Никогда не могу определить на глаз такие вещи. Ну, наверное, метров сто, – не меньше. Как у них духу-то хватило карабкаться на такой Эверест? Вот я сейчас тоже попробую.

И, цепляясь за торчащие из серой глины корни растений, я начал восхождение. Меня неприятно поразило то, что ползти, оказывается, было очень легко: не ощущалось никакого риска, и особых усилий прикладывать не пришлось. Тем не менее, люди с лестницы смотрели на меня как на идиота, – кто-то даже крикнул в мою сторону что-то осуждающее. Полпути я проделал шутя, потом, для придания действию остроты, взглянул вниз. Нет, всё равно не страшно, – зато очень красиво: солнце уже встало, монастырь снова побелел, – белел и город за ним; стройные кубики брежневских кварталов казались отсюда элегантными и грациозными, а старый Стрельцов, запутавшийся в сплошном осеннем парке, был просто ни с чем не сравним – огромная пунцово-золотая клумба, разбитая в осьмнадцатом столетии прихотливыми садовниками. Я полюбовался немного этой картиной, с каждой секундой ощущая, как примиряется моя душа с новым видом Екатеринки, но потом корешок, за который я держался, оборвался, и я чуть не упал – с пятидесяти, наверное, метров, – но удержался, и даже не очень-то испугался. Зато поймал себя на том, что совершенно забыл о Ньюкантри, – вот это было здорово. Полез дальше, – чувствуя теперь и усталость, и всё-таки дрожь в коленках; последние метры – совершенно отвесный склон, почти без возможности за что-то уцепиться, – стали для меня настоящим испытанием. И чем страшнее мне становилось, тем добросовестнее трудилась моя голова; ум, подхлёстнутый адреналином, работал во всю, разворачивая в моём сознании длиннейшие монологи: «Вот как он сорвался-то… Здесь немудрено… Да, здесь запросто… Интересно, сюда можно ногу поставить?.. Нет, нельзя, – держись, держись! Равновесие! Вот так! Теперь немного подтянуться, – лишь бы глиняный выступ не осыпался… Нет, он прочный! Теперь ещё рывок, – главное не думать о падении… не думать о падении, потому что… потому что пропасть за спиной притягивает, – ух, как притягивает, как живая… интересно, чем это можно объяснить такое притяжение?.. Упоение… бездны мрачной на краю… Нет, не упоение, а непреодолимое стремление в эту самую бездну… Воля к смерти, нестерпимая жажда небытия… При всяком жизненном затруднении она внезапно обостряется, – и перед тобой тотчас открывается тёмная дверка в стене, прежде незаметная: пожалуйте сюда, здесь у нас самый простой выход! А оттуда, из дверки, из потустороннего мрака такая тяга, так засасывает тебя, – точно бумажку в пылесос… И вот, что самое удивительное: бездна в такие минуты ощущается, как нечто разумное, говорящее, сознательно зовущее и настойчиво влекущее; сопротивляясь этому зову, всегда чувствуешь, что вступил в единоборство не с самим собой, но с чуждым, враждебным тебе существом. А моя нелепая выходка на глазах у публики – глупейшее карабканье на Волковы горки, – что это как не шаг в сторону открытой двери? Теперь цепляйся за воздух, весь в поту, в серой глиняной пыли, даже не сопящий, а рычащий в изнеможении, с перекошенной от смертного ужаса рожей, – и диво, что штаны ещё сухие… Бездна поманила, я и поскакал, повизгивая, – точно дворняга за куриной лапкой…»

Под эти философские раздумья опасный подъём был вскорости успешно преодолён, я выполз на мягкую, мокрую травку вершины и медленно, не веря в то, что жив, встал на ноги. Так или иначе, но судьба не пожелала наказать меня за моё преступление, не пожелала вырваться камнем из под ноги, опрокинуть меня в пропасть – во всяком случае в этот раз; и не удалось мне дезертировать в мир иной с места казни Новосёлова: придётся всё-таки пережить это тоскливое мероприятие, придётся испить чашу до конца.

С полчаса я бродил по обширной, поросшей соснами поляне, которая и представляла собой вершину Волковых горок; к западу от обрыва поляна мягко понижалась и сбегала в тёмный хвойный лес, богатый всевозможными грибами, – за лесом же расположился дачный посёлок. Здесь всё мне было знакомо, – здесь мы не раз играли в индейцев, жгли костры, устраивали пикники, и всё такое прочее, – хотя забирались сюда, конечно, по лестнице. Я нашёл след от нашего костра: год за годом, поколение за поколением стрельцы жгли костры именно здесь, между трёх главных сосен вершины, почти не меняя дислокацию. Потом прошёлся краем обрыва: всё было по-прежнему, только в одном месте недавно случился обширный оползень, часть поляны (между прочим, та самая, где я сидел когда-то с Танькой в обнимку) уехала вниз к реке. Тонкая сосна нависла над свежим обрывом, судорожно вцепясь обнажёнными корнями в травяную кромку. Под корнями темнела небольшая пещерка. Мне вдруг стало так любопытно, такое детство проснулось в душе, что я немедленно в эту пещерку залез, – вновь на минуту зависнув над пропастью, и сжимая усталыми до немоты пальцами корявые сосновые корни.

Пещерка оказалась довольно просторной, – в ней можно было даже стоять, чуть пригнув голову. И она уходила вглубь холма, – всё приглашало меня стать Томом Сойером. И я им стал: пошёл, спотыкаясь, больно стукаясь головой о землистые выступы на своде, – шёл, не особенно задумываясь, куда я иду. Впрочем, что значит, куда? Разумеется, искать монаха Луку. После успешного альпинистского опыта ничто не могло меня испугать, даже опасность заблудиться в подземном лабиринте. Я шёл легко, словно по солнечной улице, чуть придерживаясь рукой за глинистую влажную стену. Никаких ответвлений от магистрального пути я не обнаружил, – если они и были, то кто же их увидит в темноте? Попервоначалу я оглядывался на солнце, бьющее мне в спину, потом, когда последний луч его погас в подземном мраке, махнул рукой и пошёл не озираясь. Славное это было чувство – идти среди полной тьмы: то ли идёшь, то ли стоишь на месте, то ли поднимается пещера, то ли опускается, никаких звуков вокруг, даже звуков собственных шагов… И вскоре (а может быть, через несколько часов) я увидел впереди лёгкий нежный свет. «Ну, неужели?!» – сердце моё так и вспыхнуло. «Ну, разумеется! Как же иначе: это горят лампады над ложем Луки…» Кто-то из очевидцев, говорил, что лампад несколько, кто-то уверял, что всего одна… По словам покойного Васи выходило, что их и вовсе нет, а свет льётся сам собой, без источника… А знаете ли вы, что тот, кто добрался до монашеского ложа мог загадывать там желание, – и оно непременно выполнялось?.. Когда стрельцовские дети рассказывали друг другу о Луке, они непременно прибавляли: «Но не три желанья, как в сказке, а только одно! Одно, понимаешь!..» – это обстоятельство, как нам казалось, лишало легенду о Луке сказочности, и переводило её в разряд правдивых историй.