Текст книги "Скрытые долины (СИ)"

Автор книги: Алексей Бакулин

ГЛАГОЛ ВОСЬМОЙ. УНА ПЛАЧЕТ

 
Уна устала —
Горькая ноша,
Тяжкое чрево…
Правит чёлном,
Скитается по морю,
Одна средь моря,
И парус рвётся,
И руль ломается,
Но горше всего —
Тяжкое чрево.
Я иду по морю,
От берега к берегу,
От рода к роду,
От дома к дому:
Пустите Уну,
Дайте согреться,
Дайте напиться,
Дайте покоя
Тяжкому чреву.
Никто не слышит,
Никто не впустит:
«Ты не наша, ты чужая,
Ни отца, ни матери,
Ни сестёр, ни братьев, —
Ты их бросила,
Дом родной
Предала навеки.
Где дом твой, где муж твой?
Зачем чужого
Ты захотела?
Чужой муж – чужая судьба,
Своей судьбы
Не будет отныне.
Одно лишь твоё —
Тяжкое чрево».
Гонят Уну —
Никто не хочет
Похитительницу
Чужого мужа
Приютить, согреть,
Дать отдых в скитаниях,
Помочь разродиться
Тяжкому чреву.
Была я девой,
Меня любили
Отец с матерью,
Братья с сёстрами.
Была я девой,
Душою живою,
Все любовались
Прекрасным ликом,
Стройным станом, —
Что же ныне?
Душа и тело —
Куда девались?
Кому достались?
Мне лишь осталось
Тяжкое чрево.
Я – это чрево,
Уны не стало,
Не стало дочери
У отца с матерью,
Не стало возлюбленной
У любимого,
Живёт на свете
Лишь тяжкое чрево.
Любимый мой!
Пред сильными сильный,
Пред добрыми добрый,
Зачем ты бросил
Бедную Уну,
Зачем вернулся
К старому дому?
Нет сил моих
Нести эту тяжесть.
О ты, во чреве моём живущий!
Зачем ты мучаешь
Бедную Уну?
Кто ты, откуда ты?
Неужели мой сын?
Сын – это радость,
Сын – это помощь,
Сын – любовь,
Сын – надежда,
Но где же всё это?
Тяжкое чрево,
Тяжкое чрево —
И ничего больше.
О, мой отец,
Морской владыка!
Недаром учил ты
Бедную Уну
Править чёлном,
Ходить по морю
В любую погоду.
Я сяду в лодку,
Расправлю парус,
Поставлю руль:
Несите, волны,
Бедную Уну, —
От края моря,
до края моря,
на юг, на север,
на восток, на запад…
Быть может, встретится
Крошечный остров,
Который отныне
Станет мне домом…
 

* * *

Я думал, что Ньюкантри плохо перенесёт долгий автобусный переезд: начнёт капризничать, ворчать, придираться ко всякой мелочи, вопить и хныкать… Ничего подобного. Новосёлов отлично перенёс дорогу. Плохо было только мне: все долгие часы переезда Олежка ни на минуту не закрывал рот. Он вволю выспался в автобусном кресле, показавшемся ему после холодного дачного топчана верхом комфорта, с удовольствием размял ноги на долгой остановке в Тихвине, уплёл без хлеба целого цыплёнка-гриль, воняющего за версту палёной резиной, запил его бутылкой фальшивых Ессентуков, и понял, что жизнь продолжается.

Мне же показалась, что жизнь кончена: после завтрака Ньюкантри включил свой словесный фонтан.

Сначала он подробно поведал мне историю становления «Сумрака», поминутно перебивая себя замечаниями, типа: «Ну, ты, конечно, всё это отлично знаешь, но я напомню, чтобы ты лучше понял мою мысль…» Какую мысль он имел ввиду, я так и не догадался. Рассказа о «Сумраке» хватило с девяти утра до полудня. Затем он переключился на любовную тему, и, мелко хихикая, посвятил меня во все подробности своих кемеровских шашней с тамошней цирковой гипнотизёршей. Я слушал его, краснел и потихоньку поглядывал на расписных дам с заднего сиденья, – дамы, несомненно, всё слышали, но сосредоточенно, с каменными лицами читали «Космополитен», и я предпочёл убедить себя в том, что они не слышат. А Новосёлов разошёлся и к рассказу о Кемерово прибавил развёрнутый обзор своих московских, греческих, английских и испанских похождений. По салону то и дело разносились его звонкие возгласы: «…а она в эдаком, знаешь, платьице!..» – «…и тут я как бы невзначай цапаю…» – «…нет, я, кончено, не извращенец…» – «…да там от них ни спрятаться, ни скрыться!..» – «ну, тупая бабёшка, что с неё взять!..» – «…вот стыдуха-то, ты представляешь?!.»

– Олег, я посплю, пожалуй! – сказал я в три часа пополудни, когда Новосёлов довёл своё повествование до поездки в Болгарии, имевшую быть в конце восьмидесятых.

– Правильно, надо поспать! – от души согласился он. – Только я дорасскажу про Болгарию. Я ведь у Ванги был, – да, да! И знаешь, что она мне предсказала? Всё! Буквально всё!

«В сущности говоря, – думал я, – всё дело в тембре голоса. Если бы голос у него был не столь пронзителен, я бы давно перестал слушать и уснул. А тут, хочешь – не хочешь… Интересная мысль выходит: не имей сто рублей, а имей соответственную дикцию. Всё дело в голосе, – не даром же офицеры его специально вырабатывают. Может быть, Наполеон, Гитлер, Ленин, – кто там ещё? – все эти вожди не милостью Божией, а собственными стараниями, – может быть, все их таланты заключались только в пронзительным голосе, которому они научились придавать повелительные интонации? Честное слово, это не так глупо, как кажется. Чем пронять косную людскую массу? Философскими выкладками? Системой доказательств? Умелым построением фразы? Смешно… А вот голос, в котором отчётливо звучит бормашина, или отбойный молоток, или бензопила сразу дойдёт до печёнок самому тупому и невосприимчивому, сразу встряхнёт, пройдётся по нервам, как по стеклу ножом, и навсегда вдавит в раскисшую глину мозгов печать руководящей идеи…»

– …А ещё она предсказала мне обстоятельства моей смерти! Я говорю: «Ванга! Мне, конечно, страшно об этом расспрашивать, – но всё таки: как я умру? Когда?» Она помолчала – минут этак десять… Потом говорит: «Вижу море… Вижу самолёт… Яркое солнце… Небо чистое-чистое… Самолёт летит, но сейчас должен упасть… Вот – падает! Падает!..» Я ей: «Ванга, а когда? Когда?!» А она: «После большой войны на Востоке!» И я с тех пор самолётами не летаю.

– Погоди, друг сердечный, – сказал я, с радостью предвкушая возможность уязвить Ньюкантри. – Если ты знаешь, как умрёшь, то чего же ты боишься этих своих охотников за золотым жезлом? Ну-ка, объясни!..

– Хе… – сказал Новосёлов, даже не пытаясь скрыть своего конфуза. – Хе-хе… Ну, знаешь ли… Кто её поймёт, эту Вангу… Она ведь может иносказательно предсказывать… Говорит про самолёт, а на самом деле нужно понимать нечто совсем иное… Да откуда я знаю! Мне предсказывают, – я и поверил, разумеется! Как же иначе?.. А эти, охотники… Они мне тоже – хе-хе! – предсказали! Предсказали скорую и лютую смерть, если не отдам жезл! Какому предсказанию верить прикажешь?.. Я на всякий случай верю обоим. Здравый смысл, – понимаешь?.. Разумная предосторожность.

– Тогда второй вопрос. Тебе предсказали гибель в авиакатастрофе, и ты с тех пор не летаешь на самолётах. Верно? Каким же образом предсказание сбудется? Или тебя силой затащат в самолёт?

– А может быть и силой. Кто знает, как жизнь повернётся? Может быть, эти охотники меня и затащат в самолёт, – а потом, как полетим над морем…

– И что же тогда случится? Они взорвут самолёт? Не слишком ли замысловатый способ убийства?

– Да отстань ты от меня! – завопил Ньюкантри в раздражении. – Откуда мне знать?! Ты что, Ванге не веришь? Ванге не веришь? Да ей полмира верит! К ней президенты приезжали!.. Она… Она… Ты просто отщепенец, понял! Выпендриваешься! «Все верят, – а я буду оригинальным, я буду на все её предсказания плевать!» Да ты знаешь, что она предсказала войну между Аргентиной и Китаем? Величайшее морское сражение в мировой истории! Три миллиона утонувших моряков! Шестьсот лет море будет выносить их кости к берегам Африки! А ты не веришь!

– А во что верить? Разве война уже началась?

– Когда начнётся, тогда уже верить не надо будет! Тогда всё своими глазами увидим! Как можно не верить в такое пророчество?! Это какие же мозги надо иметь?!. Нет, не даром Семнадцатый Кармапа Тринле Тхайе Дордже говорит, что к концу времён на земле станет втрое больше дураков!..

На этот раз не без любопытства выслушал я Новосёлова. Выходит, его гипнотизирует размах… В самом деле: три миллиона утонувших моряков, шестьсот лет море выбрасывает кости, – как не поверить в такое?.. Или вот ещё: «Сто миллионов лет назад нашу Землю посетили пришельцы с планеты, до которой десять миллиардов парсеков», – это не может не убеждать. Предсказание должно быть красочным и грандиозным, – вот главный закон пророческого искусства. Предрекать мелочи можно, – но только задним числом: «Многие помнят, как я год назад предсказывал, что Марья Ивановна Иванова сломает себе руку. И вот, взгляните, – всё сбылось!» «Многие помнят!..» – я не вхожу в число этих многих, но тем хуже для меня, – ибо я снова не с большинством, я снова среди отщепенцев… И как бы Новосёлов ни тарахтел мне в ухо, я сейчас усну, потому что бесконечные пустоши, заброшенные поля, тяжёлые сырые небеса, и пучины осенней хандры, и похмельно-мутный бензиновый перегар, – всё это неотвратимо топит меня в густой, отдающей головной болью, дремоте…

– Э, да ты уже спишь! – сказал Новосёлов, и я тотчас проснулся.

– А сейчас перекушу! – сообщил он значительно. – Время пришло. Надо питаться по часам, а не то манипура ослабнет!

И принялся вытаскивать из своего баула какие-то банчки, свёрточки, пакетики, обильно украшенные мелким восточным орнаментом, – он купил их по дороге на автовокзал, в подвальчике, пропахшем нездешними пряностями.

– Этого, брат, я тебе не предлагаю… – бормотал он, вскрывая баночки и разрывая пакетики. – Это еда особая, просветлённая, питающая чакры… Только для вегетарианцев…

– Разве ты вегетарианец? – спросил я, с интересом принюхиваясь к новосёловской снеди.

– Конечно! – попросту ответил он, разводя кипятком из термоса какой-то бурый порошочек.

– Не ври, – ты же цыплёнка утром ел!..

– Ну и что?

– Как что? Вегетарианцы не едят мяса!..

– С какой это стати? – он очень удивился. – Вегетарианцы – это те, кто ест вегетарианскую пищу. Вот эту. А мясо тоже можно. Если его приготовить по-вегетариански. Цыплёнка, например, я посыпал толчёной маниокой, – и он тоже вегетарианским стал. А ты говоришь – мяса не есть!.. Ну, ты даёшь! Это как же тогда жить-то?.. Тогда и сил никаких не будет!.. Надо мясо есть, надо, – только по-вегетариански!.. Варить его в бульоне из трав… Или посыпать приправами… И всё будет прекрасно! Вот, я сейчас бутербродик с колбаской – и положу сверху листик арники… И очень здорово получится!.. Да ты что, – вегетарианство это единственный путь к здоровью! Да что бы со мной было, не будь я вегетарианцем!..

Под эти мирные гастрономические рассуждения я всё-таки заснул, а когда проснулся ночью, Ньюкантри храпел на весь салон, перекрывая деликатный шум двигателей, и люди хмуро поглядывали в нашу сторону. Впрочем, все уже знали, что это храпит прославленный редактор оккультного журнала, и стеснялись возмущаться открыто. Я потыкал Ньюкантри в бок – не помогло. Потыкал посильнее, однако от моих толчков храп стал таким заливистым, что люди всё-таки решились на ропот. Но возроптать против Новосёлова никто из них так и не посмел: они придумали нечто более безопасное – принялись ворчать на меня. «Да что же это такое!» – яростно шептали они и бросали свирепые взгляды в мою сторону. Я делал вид, что не замечаю народного возмущения. Проснулись дамы за моей спиной. Розовая, злая спросонья, изо всех сил ткнула ногой в спинку моего кресла и прошипела: «Вот ведь, – сам не спит, а храпит, как бегемот!..» От этого толчка Ньюкантри пробудился, разлепил глазки, мгновенно оглядел салон, оценил положение и добродушно пробормотал мне: «Что, брат, всхрапнул ты? Это бывает… Но о людях тоже думать надо!..» И вновь погрузился в сон, – на этот раз совершенно бесшумный.

* * *

Наш путь закончился только к полудню. Часов в одиннадцать мы въехали в золочённые осенние пригороды Стрельцова, где пенсионеры копали картошку и воскуряли фимиам сухой ботвы, где на покосившихся поселковых гастрономах громоздились лакированные рекламные щиты и англоязычные вывески, где кавказцы в кожаных куртках и спортивных рейтузах тащили на придорожный рынок ящики абрикосов. С полчаса мы ехали вдоль берега Луды, и я смотрел на неправдоподобно гладкую, без единой морщинки поверхность её вод, похожую на туго натянутое атласное полотнище, на недальний пологий берег, укрытый апельсиново-жёлтым ивняком, на громоздящиеся вдали лесистые Волковы Горки, – и с привычным удивлением прислушивался к своим воспоминаниям.

Я возвращался на свою родину, в город детства, – и в первую очередь вспоминались мне книги детства – все эти библиотечные подклеенные, проштампованные Ефремовы, Беляевы, Георгии Мартыновы, «Дорога в сто парсеков», «Эллинский секрет», «Вторжение в Персей», «Аргонавты Вселенной», «Страна Багровых туч»… И душа моя от лудских холмов, и от стрельцовских пригородов мгновенно улетела к Млечному пути, к Сириусу и Полярной звезде, и автобус наш вдруг обернулся небольшим звездолётом-разведчиком, подлетающим к неведомой планете… Неужели не было в моём детстве впечатлений ярче книжных и киношных? Где годы за партой, где летние купания, где первая любовь? Нет, – не до того: всякий раз, въезжая в Стрельцов я вспоминаю только двадцатитомную «Библиотеку Приключений» и двадцатипятитомную «Антологию современной фантастики»; вспоминаю, что в этом кинотеатре (ныне молитвенный дом иеговистов) я смотрел «Золотое путешествие Синбада», а в этом Доме Пионеров (ныне – торговый центр «Элита») восторгался «Золотом Маккены»…

Нет, конечно, были и иные, не книжные воспоминания, но они приходили позже, приходили не очень уверенно, с трудом прорываясь через безжалостную эпоху перемен, перекроившую Стрельцов до неузнаваемости. Вот Лудский Екатерининский монастырь, – разве могу я, смотря на эти блистательные купола, на эти свежевыкрашенные стены, на которых, как говорится, и муха ещё не сидела, вспомнить, как в пятом классе мы искали клад среди монастырских развалин? Нет, вспомнить я, конечно, могу, но связать это воспоминание с нынешним видом монастыря мне почти не удаётся. В десятом классе я писал реферат по истории нашей «Екатеринки»: «Одна из древнейших русских обителей… Татары… Поляки… Фашисты… Как жаль, что сейчас это чудо древнерусской культуры лежит в руинах… Неужели его никогда не восстановят?..» Вот и восстановили. Почему меня это не радует? Скажите мне, почему? Я ведь не безбожник и красота родного города мне не безразлична…

Когда наш автобус поравнялся с монастырём, Екатеринка вдруг зазвонила во все свои новые колокола. Из Софийского собора потянулся народ, отстоявший литургию: богатые стрельцовские евреи чинно расходились по своим автомобилям, на паперти архимандрит Авраамий, молодой и кипучий, тряся каракулевой бородой, что-то радостно втолковывал ректору пединститута, – тот улыбался и умилённо потирал свою обширную, плоскую лысину.

Ньюкантри проснулся на звон колоколов, покосился за окно и одобрительно пробурчал что-то о возрождении духовности.

Мы пролетели по мосту Урицкого, мимо самого туристически-почитаемого стрельцовского пейзажа, где холмы старого города сурово нависали над тремя, веером расходящимися, сталинскими проспектами Коммунистического района, – Ньюкантри и этот вид одобрил: «Вот Россия-то где… Древняя… Это тебе не Кемерово…» Мы промчались через весь Коммунистический район, пробили плотный слой хрущоб в районе Космонавтов и остановились среди блочных брежневских халуп на площади им. XXV съезда КПСС, – ныне просто Съездовской площади, или, как говорят у нас, на Съезде.

Тут, на Съезде, в уголку, неприметный среди брежневских гигантов, стоял двухэтажный домик бледно-жёлтого цвета, домик, построенный ещё в сталинские времена, похожий на питерскую станцию метро – то ли на «Балтийскую» то ли на «Пушкинскую», – украшенный коринфскими капителями, венками, серпами, молотами, рогами изобилия… Дом, принадлежал Союзу художников: здесь на верхнем этаже размещались студии, а на нижнем жили пятнадцать семей особо выдающихся членов Стрельцовского отделения СХ. Мой отец тоже считался в числе особо выдающихся. Более того: он единственный в Стельцове являлся лауреатом Всероссийской Суриковской премии, – получил её за серию картин на темы пушкинских сказок.

Когда, в начале 50-х Союз художников строил себе дом, не было здесь ни Съезда, ни плотной брежневской застройки, а была берёзовая роща, переходящая в болотистый лесок, – туда художники выбирались на этюды. Потом и лесок и рощу смели бульдозеры, началось строительство, вокруг Дома Художника раскинулась непролазная грязь… Труженики палитры и резца протестовали, – но вотще… Впрочем, наша семья въехала в Дом Художника уже после того, как грязь залили асфальтом.

Я ввёл Ньюкантри в наш двор, густо заросший сиренью. Что за странное растение сирень: нет его красивее в пору цветения, и нет его уродливее осенью, когда оно зябко топорщит кривые голые сучья, и редкие бурые листья его, пощажённые октябрём, похожи на грязные тряпицы. Ньюкантри с горечью во взгляде обозрел нашу октябрьскую сирень, и вздохнув, шагнул вслед за мной под навес парадной. Дома он, не тратя времени на знакомство с новым жилищем, плотно закусил разогретой на сковородке тушёнкой (разумеется, вегетарианской, то есть, присыпанной пахучим порошочком) и залёг на диван, – спать до утра. Я долго бродил от стеллажа к стеллажу, разглядывая новые книги, приобретённые отцом, но потом счёл за лучшее последовать примеру Новосёлова.

ГЛАГОЛ ДВЕНАДЦАТЫЙ. УНА ПОЁТ КОЛЫБЕЛЬНУЮ

 
Дети, спите, дети спите!
Ходит солнце над землёю.
Дети, спите! Ходит солнце,
А за ним луна крадётся,
Как светла луна на небе,
Так сияет дева Ягга,
Как царит над миром солнце,
Так сияет мальчик Яр.
Я спою вам, Яр и Ягга
Всё, что знаю, всё, что вижу,
Я спою вам, Яр и Ягга,
Вы послушайте меня:
Солнце в небе светит тускло —
Ваш отец сияет ярче,
Не луна ночами светит —
Это свет его очей.
То, что ваш отец промолвит —
Все народы повторяют,
То, что ваш отец замыслил —
Все народы воплотят.
Если встанет он на ноги —
Головой упрётся в небо,
Если ляжет он на землю —
Перекроет Океан…
Дети, спите! Дети, спите!
Пусть луна по небу ходит,
Пусть царит над миром солнце,
Пусть идут за днями дни, —
День вам силы прибавляет,
Ночь расти вам помогает,
Утро делает вас краше,
Вечер делает мудрей.
Год за годом, год за годом…
И придёт однажды время —
В путь-дорогу собираться,
Повидать отцовский дом.
– Мы пришли к тебе, Великий!
Мы явились, славный Дарма!
Выходи, отец, навстречу,
Дорогих гостей встречай!
– Кто вы, дети, и откуда?
Я таких ещё не видел!
Вы сияете, как солнце,
Вы прекрасны, как луна!
– В небесах луна и солнце —
То глаза твои, Великий;
В небесах луна и солнце —
Месяц – Ягга, Солнце – Яр.
– Если ты мой сын, о мальчик,
Я тебе отдам всё царство!
Если ты мне дочь, о дева,
Всей землёй моей владей!
– Наш отец – Великий Дарма,
Наша мать зовётся Уной.
Вспомни Уну, Сильный Дарма,
Слёзы матери утри!
– Не забыл я милой Уны,
Я её всё время помнил,
Я люблю её как прежде,
Приведите мне её!
Сяду рядом с милой Уной,
Лоб её венцом украшу —
За её подарок царский,
За чудесных близнецов.
Нет прекрасней Яра с Яггой,
Нет прекрасней милой Уны, —
Пусть увидят все народы
Дарму средь своей семьи!
 

* * *

Меня разбудил телефонный звонок. Я открыл глаза. Заспанные бабушкины ходики испуганно шептали, что на дворе ещё без десяти шесть утра… Я босиком побежал к телефону. Настырно звонил межгород.

– Слушаю, – сказал я, пытаясь говорить бодро и деловито.

– Сергей Владимирович? – спросил сухой бесцветный голос.

– Да, я…

– Я хотел у вас спросить: не с вами ли сейчас Олег Васильевич Новосёлов?

– Кто-кто? – кажется, я вполне убедительно изобразил удивление.

– Новосёлов, редактор «Сумрака», ваш приятель. Его нет в Петербурге. Он не с вами? Не в Стрельцове?

– Простите, с кем я говорю?.. Нет, Новосёлов не со мной. А в чём дело? Откуда вы знаете мой телефон?

Трубка помолчала внушительно, потом пояснила:

– Мы его ищем. У нас есть важная информация для него. Это касается его журнала, – мы хотим предложить серию статей на очень интересную тему. Вы не могли бы подсказать, где его найти?

– Понятия не имею. Я сам с ним не общаюсь уже год. Как-то попробовал позвонить, но у него номер сменился… А разве дома его нет?

Молчание. Потом трубка осторожно спросила:

– Мы слышали, что вы с ним поссорились?

– Да?.. Слышали? Откуда? Когда поссорились?

– Это всем известно. Он нахамил вам прилюдно, – в Доме журналиста, – вы хотели его ударить, но вас удержали.

– Ах, да… Действительно… Но у нас с ним частенько такое случается… Я и не запоминаю…

– Почему же вы продолжаете с ним общаться?

– А я вот именно не продолжаю. Я уже год, как вы справедливо заметили, порвал с ним все отношения. И сейчас не знаю, где он. И не горю желанием узнать…

– Сергей Владимирович, – а мы как раз горим таким желанием. И если вам станет что-то известно о его нахождении, пожалуйста, потрудитесь сообщить нам. Вот телефон… Это очень важно. Пожалуйста, запишите…

– Хм… Ну, давайте, запишу.

– Мы знаем, что вы с ним постоянно ссоритесь, но с другой стороны – постоянно миритесь…

– Это не я мирюсь: это он всякий раз лезет со своей дружбой.

– Мне кажется, вы догадываетесь, зачем мы звоним… Признайтесь. Вы даже не возмутились столь раннему звонку…

Я подумал и признался:

– Да, я слышал, что Олег кого-то сильно обидел, и теперь его ищут.

– Очень хорошо… Это мы его ищем – и рассматриваем все возможные варианты. Очень невелик шанс, что он укрылся у вас: вряд ли вы станете ему помогать, – но всё-таки такой шанс есть. Возможно, Новосёлов пошёл от противного: решил, что у вас его искать точно не будут. Сергей Владимирович, вы сказали мне правду? Его действительно нет в Стрельцове?

– Нет.

– Ладно. Мужчина отвечает за свои слова. Однако, если он всё-таки появится, – а мы считаем, что это возможно… Если он всё-таки появится, благоволите нам позвонить.

– А вам не кажется… Хм… Я не пылаю любовью к Ньюкантри. Я его терпеть не могу. Я сам бы его убил, честное слово. Но сдавать его кому-то…

– А у вас выхода нет, Сергей Владимирович. Если мы узнаем, что вы его прятали… что вы сейчас его прячете… вам будет так же нехорошо, как ему. А ему будет очень нехорошо. Вы подумайте об этом, Сергей Владимирович. Мы вас не торопим, – дело, в сущности, не горит… Мы пока поищем его в других местах – более вероятных, – а вы пока подумайте… Чего ради вам спасать этот мешок дерьма? Вы ещё не знаете, что он говорил о вас за глаза, какие сплетни про вас распускал…

– Ладно, довольно, довольно! – почти всерьёз рассердился я. – Сейчас его здесь нет! Нет и всё, и говорить не о чем.

– Да, да, мы уже слышали. Не нужно повторяться, это разрушает убедительность.

– Ну, а если он появится, то…

– То вы нам позвоните. Обязательно. И довольно на этом. Можете досматривать свои сны.

Я повесил трубку и сел на стул. Вот радость-то… Вот о чём я мечтал все эти годы: совершить подвиг во имя ближнего… Укрыть друга собственным телом. Чудесно! Пропади пропадом и Воробьёв, и Пирогов! Зачем я заговорил с ними, зачем впустил их, зачем вообще пришёл в редакцию в тот день?.. Я отправил паническую эсэмэску на секретный пироговский номер, и через полчаса Вовка отзвонился мне:

– Не надо истерик, Серый. Мы пустили их по ложному следу, – им придётся проверять эту ниточку не меньше месяца. Поживи с Ньюкантри недельки две, а потом пусть валит на все четыре стороны. Главное, чтобы его никто не видел у тебя, – тогда ты чист. Его ведь никто не видел?

– Да нет, – пока что.

– Ну и отлично! Не выпускай его за порог. А тех парней не бойся. Держи себя с ними понаглее: «не видел, не знаю, не понимаю!» У них сейчас просто возможности не будет приехать в Стрельцов, поверь мне. Это же не ЦРУ, не мафия, не какой-нибудь там разветвлённый бандитский клан, – силы-то их ограничены. И сейчас все эти силы направлены на другое… Они совершенно уверены, что тот путь намного вернее! Намного! Но, с другой стороны, и про Стрельцов не забывают, конечно… Это как у Остапа Бендера: шесть стульев уплыли на пароходе, один остался в Москве, и Бендер бросается за пароходом, – там шансов больше. Но на всякий случай они попытались на тебя надавить: вдруг ты вынесешь им Новосёлова на блюдечке?.. У самих-то руки-то коротки, не дотянуться. Вот и устроили психическую атаку. А ты не поддавайся.

– Слушай, а тебе-то какой резон рисковать за Олежку? Ты, вроде никогда не был его восторженным почитателем…

– Ну, понимаешь… Назвался груздем – полезай в кузов. И потом я, в отличии от тебя, никогда с ним не ссорился.

– Это потому, что вы почти не общались. Кстати, что это за люди? На бандитов, вроде, не похожи: лексикон не тот. Но серьёзные товарищи…

– Вот именно: серьёзные товарищи. Имей это в виду, а большего нам знать и не надо.

Я прошёл в маленькую комнату. Ньюкантри не разбудили звонки межгорода, он спал безмятежно и тихо. Поскольку здесь его храп никому помещать не мог, он и не храпел, – дышал ровно и чисто. Когда-то меня уверяли, будто взглянув на спящего, можно без труда понять его душу. Я пригляделся к белевшему в утреннем сумраке новосёловскому лицу, и с грустью понял, что если эта теория верна, то Олежка наш – ангел во плоти. За такого-то и жертвовать бы жизнью, – но мне почему-то не хотелось.