Текст книги "Скрытые долины (СИ)"

Автор книги: Алексей Бакулин

ГЛАГОЛ ВОСЕМНАДЦАТЫЙ. ДАРМА ПОЁТ ПЕСНЮ РАДОСТИ

 
О, поля, поля, леса, луга и горы
На острове Ады!
О Небеса Великие, лазурная кровля
Над островом Ады!
Волны шумят, шумят, птицы кричат, кричат
Вкруг острова Ады!
Звери малые, крылатые твари, жуки, что кружатся
По острову Ады!
Солнце ко мне явилось, Солнце!
Луну я встречаю, Луну!
Солнце обнимаю, Солнце!
Луну целую, Луну!
Ягга и Яр, дети мои,
Смотрите, как пляшет отец ваш, Дарма!
Были времена – седые, древние,
Жили люди, не зная горя;
Горе пришло, пришёл Потоп,
Люди погибли все до единого!
Все до единого, все как один,
Только великий Кам не погиб,
Великий Кам, великий Кам,
Отец могучий великого Дармы!
Премудрый Кам построил Ладью, —
Он поплыл, поплыл по бурному морю,
По бурному морю, по чёрному морю, —
Высока волна и ветер сердит.
Но светили над ним, светили над ним
Луна и Солнце – Ягга и Яр.
Ягга и Яр, дети мои,
Смотрите, как пляшет отец ваш, Дарма!
Великий Кам Дарме сказал:
Владей всей землёй, возлюбленный сын!
Пойдёшь ли на север, – всё будет твоё!
Пойдёшь ли на юг, – не найдёшь чужого!
Что на западе встретишь – себе забирай!
Что лежит на Востоке – тебе достанется!
Вот жена тебе – славная Ада,
Величавая Ада, высокородная!
Она родит тебе близнецов – Элу и Эли, сына и дочь!
Будешь ты царём над царями, —
Отец близнецов, невиданных прежде!
Ягга и Яр, дети мои,
Смотрите, как пляшет отец ваш, Дарма!
Злые, злые, трижды злые
Сыны Абида и гордой Аши!
Зачем вы, злые, не сберегли
Элу и Эли – своих царей?
Я вам позволил на них посмотреть,
Я вам позволил их подержать, —
Стали баюкать, стали укачивать,
Преисполнились великой гордости!
Преисполнились великой радости,
Хохотали, пели, плясали, безумные!
Пили вино, меры не знали,
Упились до темноты в глазах,
Сорвали хитон с Великого Рада,
Колыбель драгоценную перевернули,
Элу и Эли на землю бросили!
Плачет солнце, плачет луна:
Элу и Эли уносит смерть!
Ягга и Яр, дети мои,
Смотрите, как плачет отец ваш, Дарма!
Дарма плачет день, Дарма плачет другой,
Дарма плачет год и десять лет.
Луна и Солнце смотрят на Дарму,
Луна и Солнце так говорят:
Если будет плакать Дарма Великий,
Кто тогда станет править землёй?
Кто напишет законы, кто прочертит границы,
Кто помирит враждующих, наградит достойных?
Давай, Луна, сойдём на землю!
Давай, Солнце, утешим Дарму!
Ты, Луна, будешь дочерью,
Ты, Луна, назовёшься Яггой!
Ты, Солнце, будешь сыном,
Ты, Солнце, назовёшься Яром!
Станем детьми великому Дарме,
Станем его детьми-близнецами.
Ягга и Яр, дети мои,
Смотрите, как пляшет отец ваш, Дарма!
Великое дело – родить близнецов,
Великое дело и небывалое.
Многие могут родить близнецов – сына и сына, дочь и дочь!
Но никто никогда не рождал доселе сына и дочь одновременно!
Сын и дочь в утробе одной, – словно Отец в первозданном раю,
Великий Отец, жены не знавший, жену носивший в теле своём,
Сам себе и жена, и муж, сочетает достоинства двух полов!
О первые дни в несказанном Эдеме! О слава немеркнущая вовек!
Ягга и Яр, Яра и Ягг – единый Отец, первозданный Отец!
Соединитесь, как муж и жена, соединённые матерним чревом!
Не будет Ягги, не станет Яра – будет единое солнце людское!
Вновь откроются двери Эдема, вновь вернётся на землю рай!
Ягга и Яр, дети мои,
Смотрите, как пляшет отец ваш, Дарма!
 

* * *

Таня ждала меня в монастырском парке, на скамейке, упирающейся спинкой в недавно оштукатуренную, сияющую рафинадной белизной стену монастыря. По дрожкам парка лениво бродили узбеки с тачками, полными палой листвы.

– Хорошо тут!.. – вздохнула Татьяна, неотрывно смотря на противоположный берег Луды – холмистый и лесистый. – Я в детстве была в Крыму, – не помню, как это место называлось, – там тоже такие холмы, – высокие как горы… Здесь они, конечно, пониже слегка, но всё равно, очень похоже… Всё-таки я благодарна тебе за то, что ты открыл мне Стрельцов. Такое красивое место! И Васю я здесь встретила. Так что, не горюй: есть и в тебе польза.

Она сидела, засунув руки в карманы длинного, широкого светлого плаща, вытянув ноги в невероятно дорогих (это даже я понял) туфлях… На меня не смотрела, – смотрела на больно искрящуюся под вечерним солнцем Луду. Я сел рядом с ней.

– На машине приехала? – спросил я её. – Что у тебя? БМВ?

– Нет, я машину не вожу, – равнодушно ответила она. – Я ими брезгую… Понимаешь, однажды я поняла, что они похожи на жуков… Ты помнишь, я всегда насекомых боялась… А они – как жуки с твёрдыми спинками… Даже не жуки – клопы…

Я замолчал, поражённый до глубины души таким наблюдением. Она усмехнулась:

– Ладно, не принимай близко к сердцу: мало ли что глупой бабе в голову взбредёт? Но я даже с Васей в автомобиль не садилась.

После этого мы долго молчали.

– Я всё думаю, – продолжила она наконец, – могли бы мы с тобой тогда?.. – и снова замолчала.

– Ну, ну! – я вскипел от нетерпения. – Договаривай! До чего же ты додумалась? Могли бы или нет?

– А ты как считаешь? – она взглянула на меня, с вялым любопытством ожидая ответа.

– Конечно, могли бы! – отрубил я. – Кризисы в каждой семье случаются, и у меня хватило бы сил перебороть себя. Хватило бы! А вот ты – сорвалась. Если бы ты немного потерпела, всё было бы иначе.

– Вот именно, – вздохнула она. – Всё иначе! Без этих чудных лет с Васей. Он, между прочим, тут лежит, совсем недалеко… На новом монастырском кладбище… Там есть такая дорожка для крутых… Родичи его расстарались, – огромный мавзолей отгрохали… За мой счёт.

Мы снова замолчали. Сознание близкого присутствия Васи убило во мне желание продолжать разговор. И мне не нравилось, как она лениво цедила слова, как изображала из себя Чайльд-Гарольда в юбке.

– Нет, Серёжка, – вдруг сказала она проникновенно. – Ты ведь, наверное, злишься на меня страшно? Мол, пришёл к ней, а она несёт какой-то бред да о муже своём вспоминает, – нет, чтобы о наших студенческих годах поговорить!.. Ты ведь этого хотел, да?

Она заглянула мне в глаза:

– Ностальгия замучила? Ну, что ты молчишь? Ты меня не пугай. Смутная догадка тревожит мне душу: уж не хочешь ли ты снова посвататься ко мне? А? Признавайся!

Я промедлил, подыскивая достойный ответ, и она самодовольно усмехнулась:

– То-то! Я уж вижу! У тебя на лице написано! Всё-таки, я в своё время научилась тебя понимать. От меня не скроешься!

– Ну, допустим, что так! – почти выкрикнул я со злобой. – Допустим! Да, представь себе! Я по-прежнему тебя люблю, и хочу всё начать сначала! Ты вот не поинтересовалась даже, есть у меня сейчас женщина или нет…

– Ну и что? Есть?

– А вот – нету! Нет, и не было! – крикнул я так, что двое узбеков обернулись на нас, и один даже съехал своей тачкой с дорожки.

– Хорошо, хорошо… – сказала она. – Только орать-то не стоит. И ты неправду говоришь. Мне передавали…

– Что передавали?

– Всё. Всё передавали. Видели тебя с этой, как её…

– Ни с кем меня не видели! Не правда!

– А ты всё кричишь, кричишь, – вздохнула она устало. – Тогда тоже всё вопил без умолку… Вот Вася – голоса ни разу не повысил, – а все его слушались, – и работники в компании, и родичи его бесчисленные…

– Отлично! – сказал я, пытаясь говорить тихо. – Я понимаю: Вася и всё такое… Где уж нам уж. Нам мавзолей не построят. Нам не станут…

– Да погоди ты: опять на крик срываешься, – сказала она мягко. – И ты зря так принижаешь себя. Я хочу тебе сказать… Хочешь верь, хочешь не верь… А ты мне каким-то непонятным образом дорог… Особенно теперь. Ты не представляешь, я так обрадовалась, когда тебя увидела. Я сама удивилась своей радости, честное слово… И потом ты целоваться полез, – это тоже было… не неприятно, понимаешь? И сейчас мы с тобой сидим… Помнишь, на Кораблях, на берегу залива… Там какие-то кирпичи, кирпичи всюду навалены, – их, наверное, убрали уже? А мы тогда купили это вино… Как же?..

– Ркацители.

– Да, точно! И тоже солнце садилось… Только гор таких не было… А мы с Васей ходили на эти горы… Ты извини, что я его всё время вспоминаю, но я не могу иначе. Мы с ним даже в пещеры забирались… И Вася мне рассказывал про одну пещеру, что там кто-то спит… Какой-то монах… Ты не слышал эту легенду? Будто в древности, за месяц до прихода татар бродил по тамошним пещерам какой-то монах из Екатеринки. Ходил-ходил, утомился, заснул, и с тех пор так и спит там. Братия его нашла, – а он спит. И первый татарский набег проспал, и через десять лет не проснулся. Братия сделала ему особое ложе – целую часовню… А потом татары снова разорили монастырь, всех монахов перебили, и никто уже не мог вспомнить, в какой пещере он лежал… Ты слышал про это?

– А ты как думаешь? Кто же в Стрельцове не слышал про монаха Луку? Искать его пещеру – это местный спорт: все, кому не лень, ищут её. Мы школьниками тоже бегали по Волковым горкам, а нас потом родители с милицией отлавливали.

– Правда? А Вася меня уверял, что он нашёл пещеру и Луку видел! Смешно, да! Но ты знаешь, он так серьёзно это говорил!.. Он вообще по натуре не был шутником. И я просто не знала – верить ему или нет!

– Что же он рассказывал?

– Ну, что там действительно часовня небольшая, и пахнет медовым ладаном, и не так темно, как в других пещерах, – можно видеть без фонаря.

– А Лука? Самого-то Луку он видел?

– Да! Он там лежит в гробу, весь укрытый длинной-длинной белой бородой… И слышно его дыхание…

– И лампада горит? Многие рассказывают про лампаду. У нас ведь испокон века ходят байки о том, что кто-то добрался до Луки. Все детали уже известны. Даже брошюра есть научно-популярная – «Легенда о Луке Стрелецком», – мы в детстве ею зачитывались.

– Нет… Я про эту книжку не слышала… И о лампаде Вася не рассказывал. Тебе не холодно сидеть? Может, побродим по бережку?

Взявшись за руки, мы пошли по каменной монастырской набережной. Богатырские купола Святой Софии ещё отражали закат, а у реки, под гранитной стеной парапета уже наступила ночь. Там в темноте копошились рыбаки-пенсионеры и нежно шлёпали волны по камешкам. Я не чувствовал себя на родине: сахарная громада отреставрированной Екатеринки не сочеталась ни с одним из моих детских воспоминаний. То мне казалось, будто я за границей, то будто совершил путешествие во времени или перенёсся в другое измерение, – всё вокруг было не так. И то, что моя рука сжимала Танькину холодную ладошку, тоже было невозможным, невообразимым чудом. Мы уже не говорили ни о монахе Луке, ни о моём сватовстве, – мы вспоминали былые дни, и – вот ещё одно чудо! – ни разу нам на память не пришли наши ссоры, обиды, и дни сумрачного отчуждения, и скучные будни в хрущовке на Приморской. Нам вдруг показалось, что вся наша совместная жизнь состояла только из радости, – какой бы год не всплывал в памяти, мы не могли отыскать в нём ничего плохого. Мы вдруг вспомнили котёнка, который прожил у нас неделю, а потом разодрал Танино платье и убежал, – почему-то нас до слёз рассмешило это воспоминание. Мы вспоминали свою поездку на Байкал и жизнь на турбазе, в крошечном вагончике… Мы вспоминали работу над дипломом. Мы тогда подрабатывали гардеробщиками в БДТ и, пока шёл спектакль, раскладывали на стойке десятки пухлых томов, черновики, обрывки тетрадей, – я однажды притащил даже пишущую машинку… Готовились. Время от времени в гардероб случайно забредал кто-то из товстоноговских корифеев, – удивлялся, укоризненно смотрел на нас и уходил, качая головой. Однажды Стржельчик даже поинтересовался, когда же, наконец, состоится наша защита и гардероб перестанет воображать себя публичной библиотекой… Танька совсем растаяла от ностальгии, и за целый час разговора ни разу не вспомнила о Васе. Зато мы припомнили всех наших однокурсников, и, перебирая их, неизбежно заговорили о Ньюкантри.

– Вот ещё фрукт! – расхохоталась Татьяна. – Помнишь, какой он был в Универе? Рыжий такой, кудлатый, с пузцом. Знаменитостью потом стал! А как вы с ним подрались на свадьбе! Не помню, кто кого победил? Ну да, он же ко мне приставать начал! Да так настырно! Я перепугалась вся…

– Он сейчас здесь, – сказал я и понял, что нарушил тайну. – Только об этом нельзя никому говорить.

– Здесь, в Стрельцове? Материал для газетки собирает? Ну, здесь есть о чём написать! Тот же Лука…

– Нет, не в этом дело… Тань, извини, это я проболтался. Он тут тайно находится, о нём нельзя никому рассказывать. Прячется он.

– Ну мне-то можно, я никому не скажу! А от кого прячется, от кредиторов?

– Да, да… Послушай, ты Стаса Носова знаешь? Местного редактора?

– Немножко, а что?

– Он меня приглашает завтра на день рожденья… Может быть, вместе сходим?

– Конечно, сходим! – сказала она легко. – Хватит мне уже дома куковать. А он не рассердится, что я незваной? А что ему можно подарить?

Мы уговорились встретиться завтра вечером на Володарской, чтобы оттуда отправиться в гости к Носову.

ГЛАГОЛ ДВАДЦАТЬ ВТОРОЙ. ЯГГА ПОЁТ ОХОТНИЧЬЮ ПЕСНЮ

 
Эти чащи, эти чащи,
Эти ручьи с ледяною водою,
Там тёмная плещет листва,
Там бурлит студеный поток,
Там олень лесной, великий царь,
Метит рогами дубы вековые,
Рвёт копытами мягкий мох,
Трубит, поёт для влюблённой подруги.
Олень-великан, владыка лесов,
Так легко сквозь густую чащу
Ты бежишь, могучий царь,
Как в чистом небе легко пролетает
Пёстрый орёл, хозяин полудня.
Олень-великан, владыка лесов,
Так свободно по дебрям густым
Ты бежишь, могучий царь,
Как в чистой воде легко скользит
Жемчужный лосось, хозяин рек.
Скажи мне, олень,
Скажи мне, царь,
Кто это ждёт тебя на скале,
Ветку тиса сжимая в руках,
В жилу воловью вцепившись пальцами?
Не Ягга ли это, дева-охотница,
Не смерть ли твоя тебя поджидает?
Сейчас ты услышишь прекрасную песнь,
Её споёт моя тетива, —
Начнёт тетива, подхватит стрела,
И кровь твоя её завершит.
Пляши, олень, под эту песнь,
Подпрыгни до неба, свались на мох,
Выгни спину, взмахни головой,
Выбей копытами жаркую дробь,
Порадуй смерть неистовой пляской.
То не стрела к тебе летит,
То Ягга сама тебя настигает.
То не кремень рвёт тебе жилу,
То Ягга впилась в тебя зубами.
Оленьей кровью окрашу лицо:
Я – Солнце восхода!
Оленьим жиром тело натру:
Я – Луна Полнолуния!
В моей руке быстрая смерть:
Я – владычица жизни!
В моей душе холодный огонь:
Я – дарящая смерть!
Гуще лейся бурная кровь!
Горше заплачь красавица-мать!
Прекрасная Уна, жадная Уна,
Красы пожалевшая
Для бедной дочери!
Не поделилась ни каплей красы своей
С бедной Яггой, с костлявой Яггой,
Плосколицей, как в небе Луна,
Круглоглазой, как птица ночная,
Редкозубой, как старая щука.
Добрая мать, дочку родив,
Бледнеет лицом, тяжелеет станом:
Отдала красу любимой дочери, —
Сделала ей великий подарок.
Но матушка Уна, Яггу родив,
Ещё ослепительней засияла:
Отняла, жадная, у бедной Ягги
И ту красу, что отец ей дал.
Будет Ягга бродить по лесам.
Будет летать круглоглазой совой,
Будет нырять редкозубою щукой,
Будет кровью дань собирать,
Будет смертью дарить-награждать.
Пусть заплачет робкая Уна,
Почуяв запах липкой крови.
 

* * *

Я вернулся домой самым счастливым человеком в мире, – и тут же попал под ураганный огонь. Новосёлов бегал по квартире, подпрыгивая от злости, рвал на клочки журналы «Крокодил» и сбрасывал книги с полок.

– По бабам ходишь! – вопил он, бледный, с трясущимися руками, возмущённый так, словно я у него увёл этих воображаемых баб. – По бабам, да?! А я – сиди ровно?! Да я тут всё разнесу! Я тут чашки целой не оставлю! Дай пройти! Дай, говорю, пройти! Я выйти хочу! Тут дышать нечем! Я…

Он затряс кулачком у меня под носом, но я почти безотчётно перехватил этот кулачок и вывернул Олегу руку, так, что сустав его громко стрельнул. Ньюкантри завизжал в голос и попытался брыкнуть меня ногой. Я с силой толкнул его в спину, – он пролетел через всю комнату и врезался головой в диван. Я подошёл к нему, – как ни странно, моё радужное настроение нисколько не пострадало от этой короткой стычки, и я почти ласково похлопал Олега по плечу. Он рывком повернулся ко мне – красный, заплаканный, гневно шипящий.

– Ну что же ты, дитятко! – сказал я ему мягко. – Неужто мы с тобой не договорились? Неужто мне ещё раз придётся объяснять тебе, что выходить на улицу опасно? Ты сюда не развлекаться приехал, – прими и смирись.

Он минут пять шипел и сипел, не в силах выговорить ни слова, потом кое-как совладал со своим речевым аппаратом.

– У… У… Убить… Ср… Хр… Плевать я хотел! – вот первое, что он сумел произнести. – Что ты несёшь? Кто меня в твоём вонючем городишке найдёт? Да твой Стрельцов на карте без лупы не разглядишь! Да про него никто и не знает, кроме тебя! Да это – дыра, дыра, помойка всесветная! Ты просто не хочешь меня выпускать на люди! Ты же здесь король! столичная штучка! гиена пера! Боишься, что я начну затмевать тебя! Боишься, что люди сравнят твою дерьмовую «Стройгазету» и мой «Сумрак»… В твою ли пользу сравнение? Я – звезда! Я – знаменитость! Я… Меня через сто лет в школах изучать будут, – правда-правда! Это мне сам Альберт Курочкин предсказал! А ты – дерьмо! Не обижайся на правду, но ты – дерьмо! Ты в сравнении со мной – щен! Ну согласись, что ты – полный нуль! Что ты можешь возразить? Что ты можешь предъявить потомкам? А? Что? Вот, что! – он повернулся спиной и звонко шлёпнул себя по заднице.

Видимо, всё это было очень обидно, но я всё ещё витал душой возле монастырских стен, всё ещё сжимал горячей рукой узкую, холодную ладошку Татьяны, – и я слушал Ньюкантри, и улыбался.

– Хорошо, – сказал я, – замечательно! У нас дыра, у нас глушь. Отлично. Ты хочешь погулять по вселенской помойке? Иди! Иди, гуляй! Ищи себе баб, если ты мне так завидуешь: всё, что найдёшь – твоё! В конце концов, денег мне никто не заплатит за твоё спасение, – чего ради я стараюсь? Ради счастья послушать твои визги? Нет, Олег, я серьёзно говорю: иди на все четыре стороны! Да вот, – отличный повод: завтра в местной редакции праздник, – хочешь, я тебя отведу туда? Нет, правда, сабантуй намечается отменный, тебе должно понравиться. Сходи! Только сначала оставь мне расписку, что в твоей смерти меня винить не следует.

Постепенно Олег отмяк. Сообщение о редакционном юбилее он выслушал уже с интересом. Мы обсудили план действий и решили, что рискнём, – вот только предупредим сперва Носова, чтобы он не разболтал, – и будь, что будет!

* * *

Весь следующий день я пытался дозвониться до Татьяны, – но не мог этого сделать: то трубку не снимали, то номер был занят. Изрядно разволновавшись, я начал собираться на праздник: одел отцовский парадный костюм, – на нём он сидел изумительно, а мне был чуть-чуть коротковат, чуть-чуть тесноват и топорщился в самых неподходящих местах, – но я решил не брать в голову такие мелочи. Ньюкантри отпарил свой фирменный костюмчик и теперь вот уже час вертелся перед зеркалом: расправлял складочки, одёргивал полы, давил прыщи, причёсывался минут двадцать, – сначала простой расчёской, потом массажной, потом опять простой. Потом расчесал свою бороду, посмотрел на неё в зеркало слева-справа, и вдруг яростно взлохматил её, а вслед за ней взлохматил и тщательно расчёсанные волосы. Тут он решил, что сборы окончены и повернулся ко мне своей сияющей, самодовольной рожей:

– Ну, что ж, друг мой, не пора ли выступать?

Я сначала отправился на Володарскую улицу, где мы договаривались встретиться с Татьяной, но Таньки там не было. Ждали десять минут, ждали двадцать, потом Ньюкантри раскапризничался, на нас стали оборачиваться, и я, опасаясь за его инкогнито, поспешил к двухэтажному редакционному особнячку.

Ещё в вестибюле нас оглушила льющаяся со второго этажа музыка и лихие вопли подгулявших стрельцовских журналистов… На лестнице Новосёлов вдруг запыхался и отстал.

– Что с тобой? – спросил я через плечо.

– Живот!.. – простонал он. – Это всё твои полуфабрикаты! Ох ты, какая катастрофа… Где тут у них помещение?

– На втором этаже. Как зайдёшь, сразу налево. Ну, давай, мужайся, одолей ещё пять ступенек!

Бледный и потный, Ньюкантри вскарабкался на площадку и открыл дверь. И лицом к лицу столкнулся со Славкой Носовым, весело болтавшим с дамами в прихожей. Носов был крепким, жизнерадостным мужиком, русобородым и широкоплечим; года три назад он успешно бросил пить, но лёгкая алкогольная помятость навсегда отпечатлелась на его лице; сейчас он держал в руке высокий хрустальный бокал с каким-то бурым лимонадцем. Он моментально узнал знакомого по портретам Ньюкантри, чрезвычайно обрадовался, закричал и заплясал от восторга:

– Олег Васильевич! Солнце взошло!! Солнце пришло в нашу скромную редакцию! «Само, раскинув луч-шаги, ко мне по доброй воле!..» Оксана, запиши, не забудь: надо завтра же заказать мемориальную доску!

– Здрассте, здрассте… – процедил Ньюкантри сквозь зубы и, пригнув голову, устремился направо. Попал в дамский туалет, вылетел оттуда, побежал налево.

– Что? Куда? Зачем? – не понял было Носов, а потом догадался и расхохотался радостно, и тут только заметил меня:

– Здорово, Серёга! Страшно рад тебя видеть!

Я поздравил его, он принялся рассказывать мне последние редакционные новости, но при этом то и дело посматривал в сторону туалета: ему нетерпелось заполучить в свою компанию Новосёлова. Ждать пришлось очень долго, – Носов уже успел рассказать мне всё, что собирался рассказать, и я ему поведал всё, достойное его слуха, а Ньюкантри всё не появлялся. Наконец, когда я всерьёз решил, что Олегу стало плохо, дверь отворилась и Новосёлов, величественный и светлый, вытирая мокрые, пахнущие мылом руки о пиджак вышел навстречу людям. Носов бросился к нему, раскрыв объятия, и чуть не облил его лимонадом из хрустального бокала.

– Здравствуйте, – улыбаясь, цедил Новосёлов, смотря не на редактора, а на его дам. – Душевно счастлив! Замечательная газета, дивный город… Вас, простите, как зовут? – мне Сергей говорил, да я забыл уже: у меня склероз прогрессирует…

Носов приплясывал на месте от восторга, выбивая каблуками неровную дробь.

– Олег Васильевич! – говорил он, сияя. – Олег Васильевич! Наставник вы наш духовный! Вы же всероссийский наш старец! Вы – русский Далай-лама! Ведь я, представьте только, по вашим советам жену исцелил! У неё было подозрение на порок сердца, а я почитал те мантры – помните? вы года два назад публиковали… – советы бурятских мастеров…

– Не помню, – сурово ответил Ньюкантри. – Я, знаете ли, свой журнал не читаю. На это замредактора есть. А вам, уважаемый… э-э… Станислав Гаврилович не о жене надо сейчас думать… Я вам скажу одну неприятную вещь… Наберитесь духу, пожалуйста… Сделайте три глубоких вдоха, так, чтобы ясно ощутить свою диафрагму. Теперь задержите дыхание и слушайте меня.

Он засунул руки в карманы, склонил голову набок, чуть прищурил левый глаз, а правым уставился Носову между бровей.

– Вот я посмотрел на вас… На сетчатку ваших глаз… На ассиметрию лица… Вы знаете, что у вас левое ухо больше правого? А вот тут у вас седина справа гуще, чем слева… О чём это говорит, догадываетесь? Не догадываетесь? А ведь есть и ещё целый ряд признаков… Словом, у вас, батенька, рак. Да… В тяжёлой форме… Я пока не вижу, где именно, – это требует особых исследований… Но вы имейте ввиду. Нет, нет, не надо ничего говорить. Ничего говорить не надо. Примите это известие, как есть, постарайтесь выдохнуть из солнечного сплетения и вызвать в сердце любовь и покой. Всякое известие, если оно исходит из чистой души, есть слово радости, даже если мы этого не понимаем. Колесо бытия вращается по-прежнему, и нам не замедлить его ход, – значит, остаётся примириться с кармой. Только примирившись с кармой, мы сумеем изменить её к лучшему.

Из крепкого, развесёлого мужика Носов в один миг превратился в серого старикашку с отвислым животом.

– А-а… о-о… – сказал он, чуть сгибаясь пополам, словно получив удар под ложечку. – А мне… а как… а что… Но это можно вылечить?

– Всё на свете возможно, если найти верную дорогу, – ответил Ньюкантри, загадочно смотря на люстру, на два её потухших рожка. – Всё возможно. Я уверен, что если вы примите своевременные меры, то вспышку тёмной энергии в вашем физическом теле можно совершенно загасить. Да только нужно ли это делать? Немного найдётся в мире людей, которые с радостью примут естественный ход вещей. Только избранные способны на это, – зато их карма рухнет в своё время, как стена из речного песка.

– Ну мне-то… – прошептал Носов (на него было больно смотреть), – мне-то до этого далеко… Вы укажите… Подскажите… Направьте…

– С радостью! – неожиданно просиял Ньюкантри. – Приезжайте в Питер, – но не сейчас, а через… через годик… Я сведу вас с нужными людьми. Будьте уверены, всё обойдётся. Но я бы на вашем месте подумал. Мы с вами взрослые люди, зачем врать самим себе? – всё равно не избежишь этого тёмного коридора, в конце которого… м-м… э-э… Кто знает, что там, в конце? Каждому своё! Вам сейчас посылается счастливая возможность будущих блистательных перерождений, стремительная дорога вверх, к нирване!.. Вы же выбираете путь медленный и неверный – путь борьбы с болью. Что ж, это ваш выбор. И я готов помочь вам. Будьте уверены, – мы найдём нужных целителей!

Благодарный Носов сделал такое движение, словно хотел поцеловать руку Ньюкантри, но, очевидно, смутился и просто пожал её. Потом он тихо отошёл сторону и присел на диван, забыв о празднике, забыв о гостях. Не знаю, как насчёт рака, а вот инфаркт в этот момент грозил ему определённо.

– Где тут пожрать-то дают? – спросил приободрившийся Ньюкантри. – Давай, Серёга, веди меня на пиршество, – заколебал ты со своими покупными котлетами!

– Что же ты делаешь? – спросил я укоризненно. – Зачем ты Славку пугаешь? Так и убить человека недолго. Ты бы как-то поосторожнее, не в лоб…

– Иначе нельзя, иначе нельзя… – рассеянно пробормотал Олег, оглядываясь в поисках пищи. – Если их не бить на лету, они, смотри-ка, и уважать перестанут… Забудут и кто таков… Их надо разом валить: быбых! – он свирепо ощерился и выстрелил в люстру из двух пальцев, как из двух стволов.

Я отвёл его к шведскому столу, неприятно поразившему меня тесным соседством самых несочетаемых блюд, и принялся искать Татьяну. Краем глаза я заметил, как Новосёлов щедро накладывает на свою тарелку пирожные, мидии, бифштекс и фруктовый салат, – мне, разумеется, дела нет до его желудка, но ведь Олег живёт в моей квартире, а дверь в туалете так тонка…

Но где же Таня? Неужели она не пришла? Я бродил по комнатам и твердил себе: сегодня я добьюсь своего, несомненно, всё к тому идёт, всё благоприятствует, как она была хороша вчера, мы снова будем вместе, надо пригласить её потанцевать, она любила танцевать, мы с ней часто танцевали одни в квартире, под «Дюран-Дюран» и под Стинга, надо пересмотреть всё, надо понять, почему она не захотела жить со мной, чем её купил этот Вася, я буду лучше Васи, я и есть лучше Васи, надо, чтобы она это поняла, наконец, она никогда этого не понимала, она меня никогда не ценила, она смеялась надо мной без конца, без конца, и кто же может вытерпеть такое, но в этот раз всё будет иначе, я всё учту, и она всё учтёт, я не могу без неё жить, это главное, она просто этого не понимает, но теперь она поймёт всё.

На меня посматривали гости, и видимо, мало кто из них догадывался, зачем я здесь, на празднике для своих; все улыбались мне не по-хорошему, а если говорили, то только между собой и только о Ньюкантри:

– Ты его уже видела? – Да, он там, в зале для летучек! Ну, ты что!!! мущщщина! – Правда? Ай, ай, бежим скорее знакомиться! – Пашка, а как бы у него насчёт интервью, вот был бы гвоздь! – Да к нему на интервью за год записываются! – А мы тут его подловим, в коридоре, к стенке прижмём… – Ой, мальчики, как вы его прижмёте, он же экстрасенс, он вас так прижмёт! – Да пусть хоть автограф даст… – А у тебя его книги есть? – Всё. Я их все притащил с собой, девять штук, хотел попросить, чтобы он каждую надписал по-особому, да где уж… – Надо Носова напрячь, чтобы он познакомил. – Носов домой ушёл, ему плохо стало с сердцем. – Вот не повезло человеку! Так мечтал познакомиться с Новосёловым… – Понимаешь, «Сумрак» это новый тип журналистики, совершенно особая подача материала, я вычислил четырнадцать основных приёмов… – Так ты пиши диссертацию о «Сумраке»! – А и напишу!

Полчаса, битых полчаса кружил я по всему дому, зачем-то заглянул в комнатку охраны, в каморку уборщиц, но Татьяны не было нигде. «Не придёт!» – решил я и отправился к столу, заедать горе тушёным мясом с острыми приправами. Мне стало скучно и досадно, и я принялся утешать себя: «Ну, что тут такого? Ну велика ли беда? Завтра всё равно увидимся – в спокойной, нормальной обстановке, не спеша всё обсудим… Время ещё есть… Зачем решать такие вопросы в таком бедламе?»

Я стоял в одиночестве, с тарелкой в руке, жевал мясо и разглядывал собравшийся народ. В комнате налево танцевали, в комнате направо курили и шумно спорили, – в неразборчивом бурном гомоне выделялся голос Новосёлова. Вскоре он и сам вылез в зал для летучек, – довольный, как объевшийся кот, без пиджака, животом вперёд; за ним робко топились редакционные мужички, – судя по всему их спор закончился полной победой Ньюкантри. Олежка по-хозяйски оглядел жующую публику и откашлялся со значением. Тотчас, все говорившие умолкли, все жующие отложили тарелки.

– Минуточку внимания! – сказал Олег, лениво помахав рукой. Все встали по стойке смирно.

– Я, господа, никого не хочу пугать… Страх – это вредное, вредное чувство!.. Он так дурно влияет на карму, вы даже представить себе не можете… Я просто спешу предупредить народ, потому что времени осталось мало. Очень хорошо, что я здесь очутился: вам повезло, вы услышите то, что ещё никто не слышал. Этим летом мне позвонили из Непала, из самой Лхасы… У меня там друг, Додик Дмитриев, монах монастыря Нечунг, – бывший журналист, работал в «Ленинградской правде», мы учились вместе… Сейчас он второй человек в монастыре после Досточтимого, – старшее духовное чадо официального государственного оракула Тубтена Нгодупа… Да, кажется, я правильно произнёс: Тубтен Нгодуп, – поправьте, если лучше знаете… И вот Додик предупредил меня… По дружбе… Не для разглашения… Но я не такой человек, я не могу держать в себе подобные новости. Он предупредил, он твёрдо сказал, что со слов Досточтимого этой зимой наша Вселенная завершит Путь Ужа.

Сообщив эту новость, Ньюкантри горько вздохнул и сурово осмотрел публику. В соседней комнате никто уже не танцевал, все перебрались в центральный зал и, раскрыв рот, смотрели на этого рыжего лохматого толстячка в дорогом галстуке. Люди пытались переварить услышанное: мужчины глубокомысленно хмурились (нас-де такими новостями не запугаешь!), ошарашенные дамы кусали губы.

– А что это значит, «Путь Ужа»? – спросила маленькая толстоносая девица, и в голосе её зазвенели слёзы. Новосёлов сокрушённо развёл руками, открыл рот, собираясь дать объяснения, потом передумал, закрыл рот, потом снова развёл руками, махнул правой рукой, левой потёр лоб…