Текст книги "Скрытые долины (СИ)"

Автор книги: Алексей Бакулин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)

– Знаешь, – укоризненно сопел Пирогов, – мы как-то не думали, что ты можешь отказаться… Он же твой закадычный… Помнишь, на первом курсе, – вы же друг без друга шагу ступить не могли…

– А разве я отказываюсь? Я, кажется, согласился.

– Нет, – а что это за ирония? Парабеллум… Левый фланг… Дело-то не шуточное. Тут ирония совсем не нужна. Человека надо спасать.

– Ну, если человека, тогда конечно…

– Вот, опять ёрничаешь! А вдруг его убьют? Сам же станешь себя казнить!..

– Ладно, кончай нудить, Пирогов! – встрял Воробьёв. – Короче, Серый, завтра же бери отпуск и вечером поедешь. Только не проговорись никому!

Никто не спросил у меня, легко ли мне за день выхлопотать отпуск, есть ли у меня деньги на поездку, есть ли возможность поселить Ньюкантри на неопределённый срок в отцовской квартире в Стрельцове…

Впрочем, справедливости ради, надо сказать, что в отпуск редактор меня гнал уже второй месяц, что неделю назад я получил жирный гонорар за научную брошюру для профессора из Университета культуры, и что квартира в Стрельцове пустует, ибо отец мой предпочитает жить на даче. Я заверил однокурсников, что драгоценная жизнь мистера Ньюкантри будет в безопасности, и мы втроём пошли пить пиво и вспоминать Любочку Пыльцову из студенческого бард-клуба.

* * *

Через день состоялась встреча с Ньюкантри. На розовой, дамского вида Тойоте Пирогов привёз меня на свою дачу в Ольгино. Мы проехали вдоль длинного ряда особняков – не слишком роскошных, но и не бедных, – пролетели мимо смрадного химического предприятия и углубились в трущобы полуразложившегося советского дачного посёлка. Здесь Пирогов сбавил скорость и начал старательно объезжать то лужу, то соседскую кошку, – кошек было много, и каждую из них он знал по имени. Пироговская дача стояла на отшибе посёлка, укрытая густыми зарослями черноплодной рябины, малины и одичавших яблонь, – когда-то завидная двухэтажная фазенда, ныне – бурая, просевшая, рассохшаяся руина. Пирогов внимательно осмотрел некошеный двор в поисках чужих следов, понюхал воздух, постоял, прислушиваясь, и наконец, осторожно достал развесистую связку ключей.

На первый взгляд, в доме никого не было. Сырой дух стародавних, отслоившихся обоев, разбитая чашка на столе, покрытая изнутри бронзовой коркой высохшего чая, на комоде пыльный, серый, прозрачный букет, – кажется, колокольчиков. Сумрачной, нежилой промозглостью дышало этот загородный убежище. Неужели Ньюкатри жил здесь уже вторые сутки? Я не мог в это поверить.

– У-гу!.. – пропел Пирогов. – Олег Васильевич! Каково поживаете? Это я, Вова, не бойтесь меня!..

Ни шороха, ни стука в ответ.

– Ньюкантри! – вновь воззвал Пирогов. – Не бойся, всё в порядке. Я один. Со мной Серёга Птахин!

– Так ты один или всё-таки с Серёгой? Не впадай в противоречие! – строго сказал кто-то со второго этажа. Не думаю, что удивлю вас, заявив, что тотчас узнал пронзительный – высокий и зычный – голос Олега Новосёлова. Голосом мистер был похож на плачущего младенца: пищит, но такого писка сокрушаются стены.

Потом послышались твёрдые шаги, потолок над нашими головами задрожал, потом заскрипела лестница – у каждой ступеньки свой голос, свой номер в концерте. Потом перед нами появился мистер Ньюкантри собственной персоной.

Он был нечёсан, космат, рыжая, всклокоченная борода его воинственно щетинилась, – и в противовес тому дорогой английский костюмчик Олега блистал неповреждённостью и мягким шиком. Как умудрился он, двое суток сидя на холодной, тёмной даче не помять на своём костюмчике ни складочки? Или он натянул костюм, услышав, как мы заходим?..

Ньюкантри стоял, расставив короткие кривые ножки, засунув руки в карманы брюк, пузом вперёд, бородой вперёд, и глядел на нас испытующе сквозь чёрные маленькие очки, сильно напоминающие старорежимное пенсне.

– Так, – сказал он. – Только двое. На улице никого? Хвоста не привели?

– Здравствуйте, Олег Васильевич! – сказал я укоризненно.

– Ах!.. – тихо воскликнул он, взмахом рук изобразив раскаяние. – Серёженька! Прости! Здравствуй, дорогой!

И он надвинулся на меня, раскрыв объятия, ухватил меня за плечи, и я увидел, как из зарослей рыжей, всклокоченной бороды вытянулись для поцелуя тонкие, мокрые губы. Я невольно отшатнулся.

– Не хочешь целоваться, хе-хе!.. – добродушно рассмеялся он. – Не правильно это. В древности всегда целовались. И у православных тоже, – а они-то понимают!.. С поцелуем передаётся положительная энергия. Кстати, почему влюблённые целуются, знаешь? Это подсознательная самозащита организма от тёмных сил, от сглаза соперников, от порчи!.. И ещё: при поцелуе положительная энергия небесной любви гасит отрицательную энергию чёрного секса!.. Слыхал про такое? Ладно, не хочешь целоваться, давай поручкаемся!

Я пожал его мясистую горячую ладонь.

– Господа! – сказал Пирогов. – Это всё хорошо, конечно: долгие приветствия и поучительные лекции, но задерживаться не стоит. Машина ждёт, автобус отходит через полтора часа.

– Автобус? – удивился Ньюкантри.

– Да, автобус до Стрельцова.

Новосёлов был неприятно поражён:

– Это что: двое суток трястись в автобусе? Братцы, вы каким местом думали?.. Не-ет! Не-ет! В вагончике, пожалуйста, в купейном, с постельным бельишечком, с чайком, с приятной соседочкой…

– Это всё хорошо, Олег, – поморщился Воробьёв, – купе, комфорт и всё такое, – но вообще-то мы решили, что автобусом будет безопаснее. На вокзале наверняка следят, а этот автобусный рейс всего лишь месяц как открыт. О нём ещё никто не знает. И он не от автовокзала отходит, а от памятника Ленину на Московском проспекте, – там точно слежки нет.

– Ух… – покорно вздохнул Ньюкантри. – Ну, конечно… Конспирация и ещё раз конспирация… А может быть так: отъедем от Питера на автобусе, а потом пересядем на поезд?..

– Не дури, Олег! Не до жиру – быть бы живу! Хватай чемоданы и вперёд! Время работает против нас!

Мы сели на женоподобную пироговскую Тойоту и поехали на Московский проспект.

* * *

Автобус отходил в пять вечера. Мы с Олегом заняли места где-то над правым задним колесом, и Ньюкантри долго и громко негодовал по такому случаю. Однако, усевшись как следует и оглядев соседей, он тотчас успокоился: за нами сидели две ярко разукрашенные дамы, возраста, если можно так сказать, предбальзаковского; с первого взгляда было ясно, – эти нашенские, стрельцовские, – учительницы, наверное, истории и литературы, а в Питер приезжали на курсы повышения квалификации. Обе рассеянно читали одинаковые номера «Космополитена» и время от времени кратко и едко обсуждали прочитанное, выразительно топорща пальцы и растягивая губы. Нькантри просунул бородатую свою мордочку между спинками кресел и начал соблазнять дам свежим номером «Сумрака». Увидев перед собой рыжую пиратскую бороду и чёрные очки, дамы поначалу опешили, но быстро оправились и завели с Ньюкантри благосклонную беседу, а я отвернулся к окну.

Поистине странным местом с давних пор виделась мне эта площадь у Московского проспекта! Почему-то я никогда не мог запомнить её названия, – хотя, казалось бы, что тут запоминать?.. И это невероятное здание, высящееся за памятником Ленину, – эта цитадель, эта твердыня, этот храм, могучая стена, о которую сокрушаются гнилые восточные ветры, летящие от Онежского озера… Что находилось в этом дворце при советской власти? Райком? Такой огромный? Кажется, и сам Смольный куда меньше его… А что там находится сейчас?.. Кстати, именно в журнале «Сумрак» я вычитал однажды, будто здесь в годы войны ленинградские учёные занимались разработкой некого сверхсекретного оружия – то ли психического, то ли магического действия, – и это самое оружие помогло в конце концов прорвать блокаду… Будто подвалы дома-гиганта намного обширнее самого здания, что из вентиляционных шахт его в тихие ночи доносятся такие жуткие завывания, что редкие прохожие, услышав их, падают в обморок…

О, какой бред!.. Да стояло ли здесь это здание в сороковые годы? Что-то я сомневаюсь… И всё же площадь необычная, площадь, способная навеки прославить такой город, как наш Стрельцов, в Питере же как бы вовсе не существующая, в списки достопримечательностей не внесённая, туристическими шузами не попираемая…

Но этот бронзовый Ленин – этот танцор-виртуоз, исполняющий соло из балета «Апрельские тезисы», широким своим движением задающий площади плавное вращение, так что дома-бастионы срываются с места и скользят лёгкими айсбергами в асфальтовом океане… Эти ряды имперских ёлочек, этот странный сквер с искусственно пригнутыми к земле липами, сквер, в котором никогда не чувствуется дыхание зелени, и все деревья кажутся пластиковыми… Эта вечно ревущая пучина Московского проспекта, могучий поток, пробивающий русло среди серых ампирных плоскогорий сталинской застройки… Всё это несказанно волновало меня, – порою подавляло, порою возвышало… Как злился я, когда на площади забили нелепые фонтаны с музыкой и подсветкой!.. Неряшливые, неуместные, нестройные, крикливые… В первый раз увидев их, я вообразил было, что здесь прорвало водопровод…

Когда мы с Танькой ещё не разошлись, я несколько раз пытался поменять нашу приморскую хрущёвскую нору на апартаменты в одном из бастионов моей любимой площади, – но вотще!.. И Танька меня не поддерживала: говорила, что Московский проспект не пригоден для жизни, – ну, это смотря что считать жизнью!.. В конце концов, я всё-таки поменялся на сталинку, – однако не на Московском, а в Автово, в районе милом, но отнюдь не имперском, – да и с Таней мы к тому времени разбежались.

Не попробовать ли снова?..

Автобус, мучительно пробивая пробку за пробкой, двинул в сторону монумента Победы. Наш пассажирский салон был высоко вознесён над потоком автомобилей, я смотрел сверху вниз, на блестящие спины машин, всем телом ощущал медленно нарастающую скорость, слоновью мощь двигателя, плавное, тяжкое покачивание автобуса-гиганта, и чувствовал, что душа моя рада предстоящему путешествию.

«Не попробовать ли снова?..» – подумал я, имея в виду квартирный обмен, – но мысли, оттолкнувшись от этой темы, стремительно полетели в ином направлении: «Не попробовать ли снова с Танькой?» За прошедшие пять лет такие идеи рождались у меня раз десять, но сейчас обстоятельства благоприятствовали: мы ехали в Стрельцов, а ведь Татьяна после развода жила именно в Стрельцове, а ведь второй муж её год назад скоропостижно умер, а ведь я в этот приезд не буду занят ничем посторонним, и почему бы тогда не заняться вплотную…

– …И если уж говорить о питерских журналистах, – донеслось до меня сквозь пелену мечтаний, – то вот вам, пожалуйста, – мой сосед! Работал когда-то на телевидении – у Шорохова в «Нокауте»…

– Ого!.. – уважительно забормотали с заднего сидения расписные дамы – одна пунцова, другая сиреневая. – У самого Шорохова!.. Я всегда смотрела «Нокаут»! – Я тоже ни одной передачи не пропускала!.. – Шорохов – это мужчина!..

– Сергунчик, покажись, пожалуйста! – попросил Ньюкантри. – Пусть девочки тебя вспомнят.

Я привстал, обернулся, но девочки меня не вспомнили.

– Да я вообще нокаутовских мужичков не различала: все на одно лицо! – возмущённо заявила пунцовая. – Вот Шорохов – это Шорохов, – его не забудешь! Уж Шорохов-то задаст шороху! – хи-хи!.. Он не собирается вернуться на телевидение?..

– А я, кажется, припоминаю вас… – потупясь, прошептала мне сиреневая. – Это вы делали сюжет о кражах в Эрмитаже? Ах, не вы… Значит ошиблась, извините… Я такая тупая… Там же много было всяких лиц…

– Вот видишь, Сергунчик, не помнят тебя! Стоило было работать? А я всегда говорил ему: переходи ко мне в «Сумрак»!

– Ах, «Су-умрак»!.. – запищали дамы, трепеща крылышками. – До сих пор не могу поверить, что говорю с Новосёловым! – Надо же, как повезло! – Не знала, что вы на автобусах ездите! – А вы нам автограф дадите?..

Ньюкантри в автографе не отказал, почирикал с ними ещё полчаса, а потом, капризно заявил:

– Ладно, девочки, – я устал! Думаете, мне удобно так разговаривать, – вывернув спину?.. Если бы вы ещё впереди сидели… Говорил я этому Сергуне: «Купи билет на поезд!..» Нет, – всё деньги экономит… А в поезде-то прилёг бы сейчас, одеяльцем укрылся…

– Но в поезде не было бы нас! – с искательной улыбкой заявила сиреневая дама.

– Зато там спать удобно! – буркнул Ньюкантри, отвернулся и тут же забыл о существовании соседок. – Вот так-то, Сергуня!

– Новосёлов, – сказал я мрачно. – Ты же, как будто, прячешься. Тебе же конспирацию надо соблюдать. Что ж ты трезвонишь на весь автобус о своём «Сумраке»?.. Теперь пятьдесят человек знают, что господин оккультный редактор собрался в Стрельцов.

Он слегка испугался, но решил не подавать виду:

– Ой, да брось ты! Везде ему шпионы мерещатся! Где тут шпионы притаились? Где? Люди как люди. Кто из них за мной следит, покажи!.. Никто и не слышал, как мы с девочками общались. Перестраховщик ты, Сергуня!

Я почувствовал, что пришла пора сказать веское слово.

– А кстати, что это за «Сергуня», Олег? Потрудись обращаться ко мне по-человечески.

– Ох-ох-ох! Обиделись мы… – равнодушно проворчал Новосёлов. – Как же тебя называть? Серёжа? Как в детском саду… «Серёженька, ты не забыл сходить на горшочек?..» Серёжа… – он продолжал бормотать, как бы для себя самого, как бы и не догадываясь, что я его слышу. – Серё-ожа!.. Имя-то какое… Врагу бы не пожелал… Мы в классе одного называли – Серя. Серя, – ха!.. – тут он круто развернулся ко мне лицом и, улыбаясь до ушей, ткнул меня ладонью в плечо: – Серя! А?!. Как тебе? Серя! Хочешь, буду тебя Серей звать?

Я был сравнительно спокоен. Я знал, что у меня есть могучее оружие против Ньюкантри, – старое оружие, но безотказное, всегда сокрушительно действующее на трусливую Олежкину душонку. Я внимательно посмотрел на него и спросил:

– А помнишь, Олег, мою свадьбу?..

Ньюкантри моментально заткнулся, зыркнул на меня испуганно и залопотал:

– Ну ясно, ясно… Я уже знаю, что ты сейчас мне скажешь: «А помнишь нашу свадьбу?.. А помнишь как я тебе тогда накостылял?.. А помнишь, как тебе скорую пришлось вызывать?.. А помнишь, как ты хотел милицию позвать, а гости запретили?..» Всё помню, всё. Не в первый раз… Эта песенка стара. Успокойся, успокойся… Я не хотел никого обидеть. Просто мне не нравится имя Сергей, – имею право!.. Ничего тут такого нет оскорбительного для тебя. Хорошо, буду называть тебя Серым! Так лучше будет? Серый! Это звучит брутально, правда?.. Серый Волк! Ух ты!.. «Я злой и страшный Серый Волк!..»

Я отвернулся. Что поделать: назвался груздем, полезай в кузов; если вызвался провести месяц в обществе Ньюкантри, будь готов к большой нервотрёпке. Впрочем, сейчас это не слишком тревожило меня: я понял, что могу вернуть Татьяну, что я постараюсь её вернуть, что я непременно её верну, – и предвкушение радости заглушало и раздражение, и обиду. Я слушал бодрую походную песнь двигателя, и чувствовал, как душа моя упивается стремительным ходом автобуса через пучины золотой осени.

– Много ты задолжал-то? – спросил я Ньюкантри, окончательно успокоясь. – Скажи, если не секрет…

Он посмотрел на меня с лёгким недоумением:

– Что-что? Задолжал? Кому? Прости, я не расслышал… Я тебе должен что-нибудь? Не помню, не помню!

– Да не мне!.. Этим своим… Которые тебя убить хотят.

Он несколько секунд озадаченно моргал глазами, потом постепенно понял:

– Ах это!.. Ну там, видишь ли… Там долг иного рода… Не денежный. Я тебе об этом не могу сейчас говорить, и ты не обижайся: меньше знаешь, крепче спишь, – тебе же лучше. Это дело действительно секретное.

Зная Ньюкантри, я не сомневался: все подробности действительно секретного дела станут мне известны ещё до прибытия в Стрельцов. Но я ошибся: все подробности дела стали мне известны ещё до наступления темноты.

– Понимаешь, речь идёт не о деньгах, а о драгоценности. То есть, не столько о драгоценности, сколько… В общем, это настоящее сокровище, но сокровище духовное… гм… мистическое! Понимаешь, да?

– Рукопись какая-нибудь? – наугад предположил я и попал.

– А что тебе об этом известно? – встрепенулся Ньюкантри. – Откуда ты знаешь про рукопись?.. Ты знаком с Крымовым?

– Слушай, – сказал я, стараясь говорить как можно внушительнее. – Я тебя ни о чём не выспрашивал. Ты сам начал говорить! Сам! Заметь это! Мне наплевать на твою рукопись и в сущности на тебя самого. Хочешь – говори, не хочешь – молчи!

– Ну, брат… – Ньюкантри по-прежнему терзали страшные подозрения; глазки его напряглись от умственного усилия, губки съёжились, уши покраснели. – Ну, Серый, если ты с Крымовым знаком…

– Не знаком!..

– Да, да, не знаком… – покладисто замотал головой Олег. – Разумеется… Я тебе верю… Ты меня никогда не обманывал… Но ты в следующий раз скажи своему Крымову, что эта вещь – моя! Я её сам нашёл! Я её сам перевёл! А он тут вовсе не причём. Я найду на него управу! Я казаков знакомых попрошу, – они его нагайками!..

– Где же ты её нашёл? – спросил я, пытаясь отчасти поменять тему.

– На Тунгуске! – выпалил Ньюкантри. – Конечно, на Тунгуске, где же ещё? Не в Токсово же, под ёлкой!.. Никто её не видел, кроме меня и переводчиков. Но футляр-то не видели и переводчики!..

Постепенно успокаиваясь, он выложил мне всё. По его словам дело было так. В той памятной экспедиции на Тунгуску никто из участников не рассчитывал найти что-нибудь стоящее. Все знали, что тайга на месте падения знаменитого метеорита хожена-перехожена, копана-перекопана: строго говоря экспедицию правильнее было бы назвать паломничеством ко святым для всякого энэлошника местам. «Хотели побродить там, напитаться энергией… Там знаешь, какая энергия?!. Особо чувствительным экстрасенсам даже дурно становится от избытка!..» Но Ньюкантри никогда не был любителем дальних походов. Всю дорогу он ныл, канючил, требовал особых условий, а когда экспедиция вышла в район болот, решительно отказался идти со всеми и, взяв для компании двух молодых контактёрш, двинул назад. По дороге они, естественно, заблудились, укрылись на ночь в какой-то пещере…

– А там разве пещеры есть?.. Я это место иначе представлял…

– Да мало ли, что ты представлял!.. Говорю тебе: пещера! Глубокая. Девчонки пошли, я за ними… Ну, и потом… Короче, они куда-то не туда свернули… А я в другую сторону направился… И там, – я так понимаю, – произошёл волновой сдвиг…

– Что-что произошло?

– Волновой сдвиг! Не понимаешь? Да ты Губчевского-то читал ли? Как не читал?! Ну, тогда я тебе ничего объяснить не могу! Не думал я, что есть ещё люди, которые Губчевского не читали!.. «Книга откровений Небесного Кашалота»! Она же, кажется, даже в школьную программу уже включена!.. Волновой сдвиг! Это же основа основ! И я его пережил, – представляешь!.. – он гордо скрестил руки на груди и посмотрел на меня долгим взглядом.

– А причём здесь рукопись?

– Ну, как это, причём!.. Без волнового сдвига мне бы рукописи не видать! Только это не рукопись. Это сначала был футляр. Золотой! Я думал, он цельный, а он оказался полым, – но это потом узнали…

– А девушки куда делись?

– Какие девушки?.. А, эти… Я же говорю: свернули они куда-то не туда… Их ищут до сих пор. Но теперь уж вряд ли найдут.

– А как же ты спасся?

– Как я вышел?.. В этом-то вся и суть! Как я вышел… Вот тут-то и проявился волновой сдвиг. Что тебе объяснять, если ты Губчевского не читал?..

Я махнул рукой на его тунгусские похождения и решил перейти к золотому футляру. По его словам футляр был действительно золотой, весьма массивный, довольно длинный, и более похожий на жезл или царский скипетр, чем на коробочку с неким содержимым. Был он украшен какими-то знаками, имел какое-то навершие, – кажется, в виде птицы… Я так и не понял, кто первый додумался вскрыть его: с одной стороны Ньюкатри клялся, что до вскрытия никому не показывал футляр, а с другой стороны из его слов следовало, что вскрыл его всё-таки не он, а кто-то другой. Так или иначе, но футляр вскрыли, извлекли из него рукопись, и не трудно догадаться, что была эта рукопись написана никому не известными письменами. Ньюкантри попытался её расшифровать, но с тем же успехом он мог бы поручить это дело своему коту. И вот тут-то…

– Вот тут-то я и вышел на одного человечка!.. Человечек, я тебе доложу, редкостный! Бывший наш разведчик-нелегал! То ли из КГБ, то ли из ГРУ, – не помню. Работал в Лондоне, – и знаешь кем? – простым служителем в Британском музее, – такое у него было прикрытие. Представляешь? – в подвалах тамошних копошился, пыль с мумий тряпочкой стирал!.. Вот ведь работа!.. Это ещё в советские времена было. Ну, а потом – перестройка, то да сё… Короче, сдали его английской разведке. Наши же и сдали – для доказательства своих миролюбивых устремлений. Отсидел он пять лет, потом бежал. Да, бежал!.. Представляешь, каков монстр! Вернулся в Россию и снова стал жить нелегалом, чтобы англичане его не нашли, и чтобы наши снова не выдали. Грузчиком устроился на Апрашку. Как я с ним познакомился, – об этом и не спрашивай. Познакомился. У меня много связей на теневой стороне. А зачем он был мне нужен? А потому, что он – большой специалист по расшифровкам! Крупнейший!

Лондонский нелегал за два года расшифровал для Ньюкантри тунгусскую рукопись, – но и в расшифрованном виде понять её было нелегко.

– Там, знаешь ли, ногу сломишь… Совсем иной тип мышления, иной способ подачи мысли…

– Ну, а всё-таки!.. – мне стало интересно. – О чём марсиане пишут?

– Какие марсиане?.. Ах ты об авторах… Нет, это не марсиане, это наши… Земляне… Древняя, очень древняя цивилизация. Я попробовал разобраться, – но только глянул одним глазком и думаю: нет, нет! Это не для моих мозгов! И тут я вспомнил, что есть у меня…

И тут Ньюкантри вспомнил, что есть среди его знакомцев некий поэт, которого он однажды опубликовал в «Сумраке». Поэт этот был интересен тем, что занимался так называемой «расшифровкой повседневности». «Всё, что окружает нас каждый день, есть, по сути, послание Высшего Космического разума человечеству, – говорил он. – Надо только уметь прочесть эти послания. Ты идёшь по улице, мимо тебя движутся машины, пешеходы, вокруг стоят здания, фонари, даже урны… И всё это суть буквы Великого Письма. Научись их читать, и ты прочтёшь Книгу Космической мудрости! Научись подмечать различия в одинаковом, ритм и мелодию в монотонной смене дней, и для тебя не останется загадок ни в прошлом, ни в будущем!» Ньюкантри опубликовал в «Сумраке» его поэму «Невский проспект» – попытку расшифровки Невского проспекта, каким он был 6 июля 1999 года между двумя и четырьмя часами пополудни.

– Сам я эту поэму не стал читать, – признался Ньюкантри, – всё равно ничего не пойму, – я со стихами не в ладах, – но люди читали и сказали, что гениально. И подписчики очень меня благодарили потом.

К этому-то удивительному стихотворцу и обратился Олег, с просьбой довести до ума тунгусский манускрипт, – и понятно: чтобы заново перевести удивительный текст, никак не годился трудяга-переводчик, съевший зубы на Чейзе и Зилазни; тут нужен был человек с мышлением не столько линейным, сколько спиралевидным, – а именно по такой траектории двигалась мысль Дешифратора Реальности. Поэт мудрил целый год и наконец выдал составленную на основе древнего текста эпическую поэму под названием «Глаголица».

– «Глаголица»?.. Это же такая древняя славянская азбука, да?

– Азбука – одно, а поэма – другое! Хотя между ними есть какая-то связь, – но я не очень-то понял… Поэма называется «Глаголица» потому что делится она не на главы, не на песни, а на глаголы… Но не только поэтому… Всё гораздо глубже… Ведь что такое Глагол с точки зрения тайного учения?.. Глагол – это…

– Ты лучше расскажи, о чём в поэме говорится?

В ответ на это Ньюкантри сделал умное лицо и вытащил из портфеля толстую пачку бумаги.

– Интересуешься? Вот, читай. Один из экземпляров перевода.

Я принялся рассеянно перебирать листы рукописи, а Олег тем временем продолжал рассказ.

Когда стихотворный перевод был готов, в Петербурге объявился некий Крымов – эмигрант, поменявший в своё время СССР на Израиль, Израиль на США, США на Новую Зеландию, Новую Зеландию на Францию и, наконец, Францию опять на Россию. Крымов пришёл к Нькантри в редакцию и приказал («Именно приказал, представляешь!») вернуть Золотой Жезл ему – законному владельцу, наследнику рода Шереметевых и Белосельских-Белозерских. Каким образом драгоценность из дома Шереметевых попала в Тунгусскую тайгу, Крымов объяснить отказался и Ньюкантри послал его по известному адресу. Крымов неожиданно растерял весь свой гонор и покорно отправился в указанном направлении.

– Но потом они начали мне звонить! Звонили и угрожали!..

– Кто – они? Разве Крымов был не один?

– Да это уже не Крымов!.. Как ты не понимаешь!.. Совсем другие люди!..

– Друзья Крымова?

– Какие друзья, что ты выдумываешь?! Бестолковый какой… Говорю тебе: совсем другие люди! Серьёзные! А Крымов – это так, букашка… А они звонят, и ещё такими голосами жлобскими, и такие, понимаешь, угрозы изуверские… Я после каждого звонка неделю отдышаться не мог…

Совсем перетрусив, Олег двинул на Апрашку, навестить грузчика-нелегала.

– Я думал: может он моим телохранителем станет… Или хоть научит меня, как быть… Прихожу, а мне говорят: «Нету такого!» – «Как нету? А где же он?» – «А в таком-то морге поищи: его завтра хоронить будут. Под грузовик попал на днях!»

Олежка сразу понял: такие люди, как лондонский нелегал, не попадают под грузовик случайно. Едва перебирая ногами от ужаса, он отправился домой, – и уже возле дома сам чуть не попал под тяжёлый чёрный внедорожник. Может быть, это было простым совпадением, – даже скорее всего, совпадением, но…

– Но я, как вернулся домой, сразу позвонил поэту… Ну, этому, который сделал стихотворный перевод… Звоню, слышу: жена рыдает, дети вопят!.. Повесился, – ты представляешь?!. Повесился поэт!.. Причём, где-то за городом, в лесу… Ну, думаю, всё ясно! Сбегал я в магазин, закупил продуктов на месяц, вернулся, дверь досками заколотил, окна шкафами загородил, телефон из розетки вырвал… Сижу, дрожу… Через месяц кончились продукты. И как на зло – воду на сутки отключили! Стал я потихоньку доски отдирать… Только нос наружу высунул, – смотрю, идут двое по лестнице – мрачные такие, здоровенные, руки в карманах, – и ко мне! Чуть меня кондратий не хватил. Как заору от ужаса – на все двенадцать этажей!.. Фу ты, вспомнить стыдно… А это Воробьёв с Пироговым оказались…

– Хорошо, Олег, – сказал я, одним глазом посматривая в рукопись. – А чего ради ты вцепился в этот золотой жезл? Ну отдай его, если так страшно… На что он тебе, в сущности? Жизнь-то дороже.

– Отдать?! – Ньюкантри отшатнулся от меня в негодовании, побледнел и широко раскрыл перекошенный рот. – Отдать?! Жди! Ещё чего?! Я что, на психа похож? Да делайте, что хотите!.. Да только через мой труп!.. Да хоть ешьте живьём!.. Дурак, это не такая вещь, которую отдают! Только вместе с головой, – никак иначе!

– Да голову-то жалко!..

– Жалко. А что делать? Не отдам, и всё тут. Найду на них управу. Нет безвыходных положений, есть отчаявшиеся люди! Сейчас у тебя отсижусь, а потом за границу: в Южную Америку, в Австралию, в ЮАР… Деньги есть… Пусть ищут по свету!

– А золотой жезл сейчас где? С собой? Ох, прости, нескромный вопрос…

– Да чего там – нескромный… Спрятан он в надёжном месте. Эти-то бумажки, – он ткнул пальцем в рукопись у меня на коленях, – эта-то макулатура никакого интереса для меня не представляет. Ни для меня, ни для них… Так, разве что для филологов, для любителей древности… А вот подлинный текст, подлинные письмена… Это, доложу я тебе, ценность! И она у меня спрятана. Хорошо спрятана. Не найдут. И золотой футляр, и первичную рукопись, – всё схоронил, надёжней некуда, уж можешь мне поверить…

Я понял, что Ньюкантри сейчас подробно объяснит мне, где находится его надёжный тайник, и испугался: зачем мне знать такие подробности?.. Ведь и в самом деле: меньше знаешь, крепче спишь. Я поспешил увести разговор в сторону:

– Ты бы мне рассказал вкратце, о чём эта поэма, а то читать такой кирпич…

– Да как тебе сказать, – Новосёлов вздохнул. – Видишь ли, несколько миллионов лет тому назад, когда человеческая цивилизация переживала переход из Круга Змеи в Круг Кита, возникла очень интересная культура, – не народ и не государство, а некая общность людей, обладающих Межзвёздным Знанием…

Я немедленно отключился. Ньюкантри ещё долго бубнил что-то, делал академические жесты, хмурил брови, выпячивал нижнюю губу, а я украдкой смотрел за окно в гущу сырого придорожного леса, в солнечные берёзы позднего сентября, в поля, заросшие корявым кустарником, ограждённые по линии горизонта плотной стеной тяжких синих туч. Над Ленинградской областью сгущался сумрак, – старый, добрый новосёловский сумрак, тот самый, которому Олег посвятил свой знаменитый журнал. Наш автобус на страшной скорости уходил в этот сумрак, всё глубже погружался в его пучины, плыл в нём, словно подводная лодка или кит, украшенный фосфорическими огнями. Я включил фонарик над головой и принялся читать рукопись, – не сначала, а откуда пришлось.