Текст книги "Скрытые долины (СИ)"

Автор книги: Алексей Бакулин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 9 страниц)

Алексей Бакулин
СКРЫТЫЕ ДОЛИНЫ

ОБРАЩЕНИЕ К НАСТОЯЩЕМУ НЬЮКАНТРИ

Да, я использовал твоё старое прозвище. От всей души надеюсь, что ты простишь меня за это. Все, кто тебя знает, без труда поймут, что к герою данной повести ты никакого отношения не имеешь.

Той, которая созерцает

розовые лилии

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Прежде, чем взяться за мой рассказ, прочите, пожалуйста, отрывок из «Глаголицы», древней поэмы, найденной Олегом Новосёловым и переведённой на русский язык двумя неизвестными мне людьми. Олег Васильевич Новосёлов, знаменитый редактор журнала «Сумрак». Он втянул меня в неприятную историю, а история-то сама началась из-за этой древней – якобы! – поэмы. Я, собственно, ещё не решил, подлинник это, или стилизация под некий доисторический эпос. Судя по тому, какие страсти вокруг неё разгорелись, можно предположить, что «Глаголица» – подлинник. Впрочем, не утверждаю. Так или иначе, предлагаю вам прочесть первые её страницы и честно предупреждаю, что никакой связи с дальнейшим рассказом вы в них не найдёте, разве что…

С.В. Птахин, автор.

ЗАЧИН ПОЭМЫ «ГЛАГОЛИЦА». ГЛАГОЛ НАЧАЛЬНЫЙ – ПОХИЩЕНИЕ УНЫ

О тех временах, когда у Дармы родились Яр и Ягга – близнецы.

Дарма-Бык выкрал широкоглазую Уну, дочь Волода и Суры.

Прекрасная Уна – красотою затмившая мать, Суру Прекрасную, но не затмившая мудростью мать, Суру Премудрую.

И Премудрая Сура от любви к дочери забыла мудрость свою: мало учила дочь, мало внушала ей девичьего страха. Говорила Сура: «Где жених для Уны? Не родился мужчина достойный, никто не осмелится свататься к ней. Я буду сто лет выбирать жениха для любимой дочери, я не стану спешить: за сто лет не померкнет краса моей Уны, сто лет будет ждать она суженого».

Думала Уна: «Как буду ждать я сто лет? Где мне столько терпения взять? Зачем хранить красоту? Братья найдут невест, и найдут сестёр женихи, а Уна останется в доме отцовском, как несмышлёный младенец! Сёстры будут рожать сыновей, братья будут играть с дочерьми, а я, сама как младенец, под надзором отца, в услуженье у матери буду день за днём ожидать того, кто ещё не родился!..»

Слава Уны прошла по землям сынов Рада. Матери говорили: «Моя дочь так хороша! прекраснее Уны!» Женихи говорили девам: «Ты красивее Уны самой!» И девы досаду копили в сердцах, ибо знали, что с Уной им не сравниться.

И Дарма слышал про Уну. Он говорил: «Вот, я остался один. Где жена моя? Что ищет она, уйдя от меня? Мы схоронили с ней близнецов – возлюбленных Элу и Эли, – не долго жили они. Элу-младенца ужалил змей, – первым из рода людского, первым из Радова рода ушёл он в вечную тьму, в страшную бездну, где в сумраке вязком души людские, как чёрные тучи висят, ожидая конца бесконечных лет. Возлюбленный Эла туда ушёл и милая Эли ушла – не намного пережила она брата. Тогда почернела душа их матери, скрылась жена моя от людей, и где искать её буду? Не стану её искать, поеду свататься к Уне. Я – сильнейший из рода людского, мне не откажет Волод, сын Абида: он младше меня, он должен послушаться брата!»

Вот пришёл Дарма Великий с Нила на Синее море.

Синее море – счастливое море, вечно дышит оно прохладой на зелень дремучих лесов, обступивших его берега; вечно блистает оно под горячим солнцем, серебрится от необозримых рыбьих стай, и жирных гусей стада от берега к берегу его покрывают. В Синем море вода сладка, не знает она океанской соли; вволю пьют эту сладкую воду дикие кони Волода.

Волод, владыка коней, покоривший Синее море, хозяин морской, муж Суры Прекрасной, дом свой выстроил на холме, против моря. Дом из тяжёлых кедровых брёвен хитро украшен резьбою, широки его окна, крыльцо высоко, а над крышей – конь деревянный, чтобы знали потомки Рада – здесь живёт Владыка коней, хозяин морской Волод.

– Здравствуй, Волод, – Дарма сказал. – Здравствуй прославленный сын Абида Прекрасного! Дочь свою в жёны отдай мне, отдай Уну-Звезду! Знаешь ты, что ныне я без жены остался, трудно мне жить, горько думать о детях умерших.

– Здравствуй, Могучий Бык, здравствуй, Дарма, вернувший нам слово! – ответил огневолосый Волод, морской повелитель. – Ты мой гость дорогой, но Уну тебе не отдам: любимую дочь не погублю замужеством злым. Разве жена твоя умерла? Разве ты овдовел? Не сам ты ли выгнал супругу свою, осердясь на гибель детей? И вот – ты снова жениться задумал? Только дети Киана древле имели по несколько жён, – и вместе с жёнами ныне лежат под глиной потопной!..

– Дарма Рогатый! – сказала Сура. – Уны тебе не видать, красной шкуре твоей не тереться о девичью белую кожу! Ты ловок плясать под бубны, ты ловок бычков за рога пригибать к земле, но твоя голова слабее, чем руки, а сердце суше, чем старая кость. Ты совершил недолжное: ты слово отцов нам вернул, то слово, что было запретным для Радова племени!

– Разве я сделал дурное, слово вернув? – Дарма сказал. – Как бы мы говорили сейчас, не верни я древнее слово роду людскому?

– Чем говорить с иными, – лучше молчать! – Сура сказала.

– Не прав ты, могучий Волод! – Дарма сказал. – Разве нам запретили иметь по несколько жён? Как запретил и когда? Я не помню такого. И как быть зрелому мужу, если жена от него ушла? Ушла, не оставив потомства! Велено людям: плодитесь и размножайтесь! Но неплоден отныне род Дармы-Быка: нет со мной рядом жены, – как исполню закон? Вот подумай о чём: есть нам закон плодиться, и нет закона знать лишь одну жену!..

– Дарма! – Волод сказал. – Разве прилично мужам спорить друг с другом часами? Ты сказал своё слово, – и я своё слово сказал. Если хочешь продолжить беседу – начни говорить о чём-то ином, а сватовство оставь. Гостя, прошедшего долгий путь, не прогоню от порога, – только об Уне забудь.

– Так неужели я, – Дарма сказал, – плох для маленькой Уны? Я – старший сын могучего Кама, все мои братья под властью моей, меня почитают Абида сыны, Шиновы дети меня уважают. Слово, звучащее в доме моём, тотчас услышат во всех жилищах рода людского! Где найдётся равный мне на земле?

– Не знаю, найдётся ли равный, – Сура сказала. – Пожалуй, такого трудно найти. Младший сын моей младшей сестры, тот для которого главная радость – игрушки, – и он превосходит тебя величием сердца и силой ума! Где же найти тебе равного? Дарма Рогатый, ступай на Нил! Муж мой, славный Волод, слишком великодушен, чтобы прогнать тебя: я за него это сделаю – жёнам простительна неучтивость.

Бурыми стали от гнева красные щёки Великого Дармы. Молча склонил он голову и прочь побежал от Синего моря. Но не хотел уходить он с пустыми руками. Видел Дарма, как из широких окон просторного Володова дома, милые Уны глаза следили за ним. Видел Дарма эти глаза и понял девичье сердце, и радостно стало ему. Тихо ступая, не оставляя следов, вошёл он в дремучий лес, забрался на древний кедр, укрылся в шёлковой хвое.

Ждёт Дарма день, ждёт другой, вот и седмица прошла, вот и другая за нею следом… Дарма прячется, Дарма ждёт, Дарма боится дышать, боится двинуть рукою: знает он, что Волод – чуткий охотник и слышит каждый вздох в лесу своём заповедном. «Это дышит не рысь, – скажет Волод, – это дышит не лось, не медведя дыхание гулкое, не зайца вздох неприметный, – так сопит человек, – злой человек и жадный, решивший забрать чужое – только он так сопит ноздрями своими бычьими. Верно Дарма укрылся в лесу!»

Дарма не ест, Дарма не пьёт, он стережёт добычу, – не лань, не оленя, не волка: Уну ждёт Дарма Рогатый. Десять дней прошло – Уна отправилась в лес. Тихо, бесшумнее рыси, Дарма слезает с кедра, тихо крадётся за Уной беспечной… Вдруг обернулась дева, увидела Дарму – муж, подобный быку, стоит перед нею. Без бороды лицо его тёмное, кожа красна на груди, – как не похож на отца – на Волода!.. Как на братьев её не похож!.. Где увидишь такого мужа среди сынов Абида? Где найдётся подобный?

– Что же ты, Дарма, застыл? Или ты испугался Уны? Или боишься гнева отца моего? Или мать не хочешь обидеть? Мне говорили, что Дарма-Бык никого на земле не боится: все склонились пред ним!.. Что же ты испугался Уны?

Лёгким движением Дарма хватает деву, бросает к себе на плечо, бесшумно бежит через лес, к дальнему берегу моря, где укрыта его ладья; вот он по морю скользит в своём тростниковом чёлне, держит путь на запад, в устье великой реки, туда, где живут его сёстры…

Лебедем белым по синей воде чёлн тростниковый скользит, пугая жирных гусей. Нос его выгнут шеей лебяжьей, парус его – точно крыльев размах… И спокойно глядит прекрасная Уна на краснокожего кормчего, – юная Уна, птица морская, лёгкое облако, жаркого лета звезда. Что ей отец, великий Волод, что мать, премудрая Сура? Широкоглазая дева сама себе выбрала путь, и великан краснокожий дороже ей жизни в родительском доме просторном у Синего доброго моря. Не знает дева, что ждёт её завтра, какие слёзы, какие болезни, какие страданья ждут. Светит солнце, и море спокойно, и ловко правит чёлном великан краснокожий, и улыбается ей, и поёт небывалые песни, странные, звучные, резкие, как не пели ни мать, ни отец, – и никто из Абидова рода.

Спросит премудрая Сура: «Где Уна, любимая дочь?» Ответит Волод: «Она за лесами, на дальних лугах, жеребёнка себе выбирает, ищет кобылку юную, чтоб на ней по холмам кататься».

Спросит могучий Волод: «Где Уна, любимая дочь?» Премудрая Сура ответит: «Она за лесами на дальних лугах, собирает цветов семена, чтобы их посадить у родного порога, украсить цветами двор».

Спросят Волод и Сура: «Где Уна, любимая дочь?» Ответит им дикий гусь, долго над морем летевший от западных стран, от великой реки, где девы-охотницы строят жилища на сваях: «По морю синему лебедь белый плывёт, на спине его – юная Уна». Ответит им старый лосось, долго плывший в глубинах морских от западных стран, от великой реки, где девы-охотницы гонят зверьё по болотам: «По тёмному морю плывёт рыжий бык, на спине его – юная Уна».

Змей крылатый слетит со скалы, раскроет зубастый клюв: «Не ждите, мать и отец, – Уна уже не вернётся. Напрасно вы деву Уной назвали: неладная вышла она, с правдой не в лад пошла, не заладится жизнь у неё. Будет Уна одна скитаться по морю, от берега к берегу, от рода к роду, от дома к дому – но не примет никто предавшую правду и лад».

Злая гадюка выползет из норы, раскроет пасть длиннозубую: «Не ждите, мать и отец, – Уна уже не вернётся. Там, далеко, на северном море остров малый её приютит: там будет жилище Уны. Там родит она двух близнецов, детей Быка-Рогача, родит неладных детей, тех, что разрушат лад среди рода людского. Мать, прокляни свою дочь неладную, – пусть не сладится жизнь у предавшей правду. Отец, перестань возносить жертву за дочь: много детей у тебя, что тебе в деве неладной? Внук твой поднимет оружье на деда, внучка прольёт дедову кровь. Прокляни их сейчас, – пусть иссохнут во чреве, пусть станут отравой для материнского тела, пусть погибнет дурная кровь!»

Так ответил Волод: «Пусть море поглотит меня, пусть доброе море яростным станет, разрушит мой дом, жену заберёт, пусть все дети мои погибнут, пусть никто на земле не вспомнит отныне род Волода, Владыки морского, Коней укротителя, – если скажу хоть полслова дурного об Уне, если дурное только подумаю. Уна неладной не будет, и Бог ей судья».

Так ответила Сура: «Пусть муж забудет меня, пусть дети прогонят меня от порога, пусть рожать буду змеев ужасных, пусть землю наполнят они, – если скажу хоть полслова дурного об Уне, если дурное подумаю. Лад да пребудет с нею, Вечная Правда, Вечный Порядок. Не отступает Уна от лада, но нам не всегда понять удаётся, где лад, где нелад, где Правда, где Ложь. Бог ей судья, а родительский дом всегда для неё открыт. Дочь любимая, вспомни меня, когда солнце твоё почернеет, когда луна твоя скатится с неба! Я с тобой, я всегда с тобой!»

* * *

Сентябрь длился уже достаточно долго, чтобы мы успели забыть о лете. Среди непроходимых буден я сидел за компьютером в огромном пустом зале, отделённый от этого зала маленькой прозрачной каморкой – неким подобием личного кабинета. Все прочие сотрудники редакции располагались за длинными столами вдоль стен, – стол по одной стене, стол по другой стене, десять компьютеров на одном столе, восемь на другом. Моя будка стояла у дальней стены зала; я назывался не просто корреспондентом, но спецкором, и потому мне полагались льготы, – в виде собственной конуры. Кроме этой конуры никаких иных льгот я не имел. Конура выключала меня из общего редакционного братства, позволяла не участвовать в дружеской болтовне, не видеть лица сослуживцев за мутным пластиком и считаться до некоторой степени крутым, – но ни один из перечисленных пунктов не был мне нужен и даром. И разумеется, меня, как обитателя будки, люди называли Барбосом, – за глаза, разумеется, но порой расшалившиеся дамы позволяли себе и в глаза… в виде дружеской шутки, разумеется… и с кокетливым тявканьем: «Ав! Ав! Привет, Барбосик!.. С утра в конуру? У, наш Барбос сегодня не в духе… Р-р-р-р!..»

В тот день за пределами моей конуры было пусто: все разбежались по заданиям, а может быть, просто так разбежались, а может быть, они и вовсе в тот день не появлялись на работе, – и огромный наш зал, – бывшая игровая комната детского сада, – пребывал тих и пасмурен, словно дача в ноябре. Редактора тоже на месте не было, лишь в бухгалтерии кто-то копошился с повизгиванием и сдавленным хихиканьем… Я сидел за компьютером и выщёлкивал интервью с генеральным директором строительной компании «Империя». «Спасибо за этот вопрос. Дело в том, что кризис – понятие относительное, и все работники нашей компании…» В редакционный зал кто-то вошёл и не очень уверенно направился к моей будке. «Да, несколько проектов остались незавершёнными, но говорить о полном сворачивании…» Это не один человек вошёл, это двое вошли… И оба не вполне верят в то, что попали туда, куда и стремились. «Разумеется, увольнения были, но основная масса…» Я успел написать целый абзац, пока шаги не приблизились вплотную к мутному пластику моего бункера. «Однако не может не радовать то обсто-…» За стенами тускло замаячили две мужские фигуры. Толстый и тонкий. Дверь открылась, в будку просунулась голова. Коротко стриженная, лысеющая, седеющая. Не бритая. Нос уверенно выступает над всей прочей мелочью, как то: глазки, ротик, зубки и др. «Неприятное лицо», – успел подумать я, прежде чем вскочил с восторженной улыбкой, раскрыл объятия и закричал: «Мишка, что ли?! Ты как здесь?!. Михей, здорово!!»

Мишка Воробьёв смущённо заулыбался и в свою очередь раскрыл мне объятья. Мы не без радости постучали друг друга по плечам. Десять лет прошло, не меньше, – это надо понимать!.. «Погоди, погоди, – бурчал Михей под свой выдающийся нос. – Смотри, кого я ещё привёл!» Чуть в сторонке стоял толстяк в сером свитере: Вовка Пирогов, – но с ним мы виделись совсем недавно, всего лишь год назад.

Ах, кому какое дело до встречи трёх однокурсников? О чём мы говорили, какие сессии, пьянки, какую любовь вспоминали? И кому из вас, друзья, интересно, что Генка Бякин совсем спился, а Людка Палкина стала директором местного телевидения в городе Долгопятове?.. Это мне и самому не интересно. Если бы Воробьёв и Пирогов не пришли ко мне в тот день, я так до конца жизни и не подозревал бы, что Мусин-Кошкин после двадцати лет безнадёжного воздыхания женился-таки на Цараповой, – я не знал бы об этом и не чувствовал себя в чём-то ущемлённым. Мне чужда ностальгия по людям. Я тоскую по городам, по лесам и рекам, по комнатам в общежитии, по квартирам старых подруг, по давно закрытым кафетериям, по скверам, на месте которых ныне высятся импортного вида отели; я скучаю по тому самому духу ушедших времён, который не воскресить никакими встречами однокурсников. Я могу сколько угодно пялить глаза в этот непропечённый блин пироговского лица, вчерашний блин, который в серёдке прокис, а по краям зачерствел, – и разве это хоть на шаг приблизит меня к тем годам, когда Пирогов считался первым красавцем на факультете?.. Только отдалит, только отдалит… А зачем мне это надо?

Тем не менее, я радостно рассказал Пирогову и Воробьёву, что у Машкина нашли рак, а Римма Дулина уже год, как померла от сердечного приступа; Пирогов и Воробьёв ещё не слышали такого и в полной мере оценили весомость моих известий.

– Ну, а Новосёлов? Ты с ним как – поддерживаешь?.. – спросил Пирогов, загадочно пожёвывая толстыми губами.

– Новосёлов! Ну, ещё бы!.. С этим-то частенько сталкиваюсь. Иной раз даже поздоровается! Осчастливит! Или хотя бы просто посмотрит со значением: «Мол, помню тебя, помню, но сейчас не до того!..»

– Журнальчик-то его читаешь?

– Альманах «Сумрак»? Ну, сейчас ещё не время. Вот слягу, наконец, в дурдом, – тогда и возьмусь. Тогда сразу целую подшивку!..

– Не скажи! – укоризненно покачал маленькой головой (или, правильнее – покрутил огромным носом) Воробьёв. – Журнальчик любопытный. Я тут прочёл два последних номера… А ты знаешь, что Александр II был сыном тибетского ламы? Доказано! Доказано!

– Кем доказано, Михей? Олежкой Новосёловым? Ну ты сам подумай… – Пирогов кисло улыбнулся. – Нет, дело в другом…

– Да, – согласился Воробьёв, горестно кивнув головой (клюнув носом). – Дело-то не в этом. Убить хотят нашего Олежку. Вот в чём дело-то. Ты не слыхал про такое?

– Убить? Олежку? Мистера Ньюкантри?

Я не то, чтобы удивился. Не первый мой знакомый гибнет от рук злодеев. К людям и более приличным, чем Новосёлов смерть приходила с бандитской пулей, с ножом подружкиного мужа или врезалась в череп бутылкой случайно встреченного хулигана. Теоретически и сам я не зарекался от подобного конца, – а чем лучше мистер Ньюкантри?

Его так обозвали ещё на первом курсе. Тогда у нас было модно англизировать свои фамилии: Николаев был Никсоном, Иванов Джонсом, а вот Новосёлов стал мистером Ньюкантри. Я, помню, тогда возражал, говорил, что Олежкина фамилия происходит не от «нового села», а от «новосёла», и, соответственно, именовать его следует мистером Ньюсеттлером. Но народ не внял, и Олежка остался при своём прозвище. Более того, мода на англоманию миновала быстро, все Ивановы уже через месяц забыли про то, что были когда-то Джонсами, но мистер Ньюкантри остался таковым до самого выпуска, – и дальше, и дальше… Теперь все читатели журнала «Сумрак», издаваемой Олегом Васильевичем Новосёловым, (а её читают от Питера до самых до окраин), знают, как дразнили их кумира в далёкие студенческие годы.

Хотя «дразнили» – это не то слово, совсем не то: «почтительно именовали» – вот как надо сказать, – и Олежка Новосёлов снисходительно-одобрительно улыбался в ответ, и сам себя не стеснялся поминать в третьем лице, приговаривая что-то вроде: «Вы, мол, думаете, что мистер Ньюкантри ничего не понимает? Нет, Ньюкантри понимает всё! Ну, может быть, не всё вообще, но всё, что мистеру нужно он понимает хорошо!» Представьте себе: толстощёкий малый, ещё на первом курсе не без животика, заросший по телу рыжим волосом, занавешенный рыжей бесформенной шевелюрой, опускавшейся временами до плеч, с рыжей щёткой-бородёнкой, с утиным носиком-кукишем, обнаруживаемым между бородой и чёлкой, с вечно прищуренными хитрыми глазками…

Вот, кстати, о хитрости: всем было ясно, что Ньюкантри – жук; все догадывались, что Олежка хочет схитрить ещё за полчаса до того, как он начинал хитрить, – и, тем не менее, все всегда попадались на его хитрости. И я в том числе!.. Как это объяснить?..

И пять лет ходил он гоголем по факультетским аудиториям да по общажным коридорам, учился без провалов, зацепился в Питере, работал в многотиражке на ПТО им. 12 марта, женился – очень быстро развёлся, ещё раз женился – ещё быстрее развёлся, как корреспондент многотиражки вписался в клуб оккультистов-любителей «Звёздная пыль», – и вот тут-то нащупал он свою золотую жилу. В два года он написал две книги: одну про НЛО – на основе бесед с очевидцами, и вторую о полтергейсте – на основе собственных наблюдений, и вклеил в свою родную многотиражку листок-приложение «Северный мистик». Работникам ПТО им. 12 марта было куда интереснее читать репортажи об аномальных явлениях, чем отчёты дышащей на ладан парторганизации, и потому «Северный мистик» рос не по дням, а по часам. Из постоянной рубрики он превратился во вкладыш, из вкладыша-двухполосника – в четырёхполосную газету-приложение, затем грянул судьбоносный август, родная многотиражка переместилась в глубокий астрал, а «Северный мистик», вооружась плотненьким пакетом акций материнского ПТО, начал свободное плавание. Вскоре к Ньюкантри примостился некто, называющий себя Ведиславом Трояном. Я с этим человеком знакомство не водил, но судя по всему это был замечательный журналист: за год Ведислав Троян преобразил новосёловскую газетку до неузнаваемости. Ведь Ньюкантри по сути продолжал шлёпать всё ту же заводскую многотиражку и его интервью с экстрасенсами ничем не отличались от интервью с передовиками производства «– Каким образом вы смогли достичь столь впечатляющих результатов? – Перенимая опыт своих предшественников и творчески осмысливая его, я пришёл к выводу о необходимости повышения уровня теоретической подготовки. При этом нельзя забывать и о практической стороне дела…» – скажите, с кем эта беседа? С токарем-многостаночником или с гадателем на картах Таро? Не скажете… И никто не скажет… Впрочем, вначале 90-х оккультная тема была так свежа, что на дубовый ньюкантриевский стиль никто не обращал внимания. Но к 1995 году стало ясно, что читателю эта сухомятка изрядно приелась. Тогда-то и появился Ведислав Троян – талантливый журналист и начитанный оккультист. Он полностью взял в свои руки газету, но, насколько я могу судить, сам оказался в лапах у Ньюкантри: Новосёлов разрешал ему делать всё, что угодно, не разрешал лишь сорваться с поводка. Троян поменял в газете всё, и первым делом название: «Северный мистик» превратился в «Сумрак». Именно под этим названием газета вышла из довольно-таки узкого кружка доморощенных питерских магов и колдунов, и стала всероссийской и всенародной. Как-то при встрече я спросил у Ньюкантри:

– Как его на самом деле зовут – этого твоего Трояна?

– Ведиславом, – ответил Олег простодушно.

– Нет, я имею в виду его настоящее имя…

– А Ведислав – это по-твоему не настоящее? – с любопытством спросил Ньюкантри.

– Ну, знаешь ли… Не бывает таких имён…

– Не бывает? А ты все на свете имена знаешь? Народов много, имён много. Троян – это, по-моему, что-то турецкое, – ты как думаешь? Не знаю, я его никогда об этом не спрашивал.

– Что же, он и у бухгалтера в ведомостях так числится?

– Вот уж брат, куда я не лезу, так это в бухгалтерию!.. Бухгалтер у меня отличный, – пусть трудится без моего вмешательства!..

Ведиславу Трояну сильно портила карьеру его склонность к таинственности: он редко появлялся на публике, никогда не вылезал на телеэкран, не ставил своё фото над материалами и вообще держался в глубокой тени. В результате вся слава «Сумрака» доставалась Ньюкантри: уж он-то не упускал случая покрутиться на виду у народа, порассуждать о своей роли в развитии современной духовности и сделать одно-два предсказания на грядущие пять лет. Предсказания его были поразительны: на 1996 он предрекал кровавую войну России с Казахстаном, на 1999 – фашистский переворот в США, на 2001 – скорейшую реставрацию монархии и вторичное воцарение дома Романовых, на 2005 – массированное вторжение инопланетян в Африку… В пророчествах Ньюкантри не признавал полумер: никаких «то ли дождик, то ли снег». Нет, – определённо и категорически: «Град! землетрясение! цунами! и Третья мировая!» Его спасало только то, что сам он не замечал своих провалов: начисто забывал о вчерашних прогнозах и с прежним жаром выдавал свежие. Пребывающая в глубоком трансе публика тоже забывала о том, что ей посулили вчера, и с ужасом внимала предсказанию на завтра.

В 2001 году вся редакция «Сумрака» вкупе с несколькими свободными журналистами отправилась в Сибирь раскрывать тайну Тунгусского метеорита. Но что-то там случилось с этой славной экспедицией, – что-то нехорошее, о чём предпочли умолчать. Было несколько погибших, было уголовное дело… Разумеется, Ньюкантри выкрутился, хотя кого-то из свободных журналистов посадили, – я так и не понял, за что именно… Между прочим, из той экспедиции не вернулся Ведислав Троян, – хотя в числе погибших он не значился. Я как-то спрашивал Ньюкантри о судьбе его ведущего сотрудника, но ответ Олега был немногословен:

– Тут, видишь ли, такое дело… Это, понимаешь…

И всё. Поскольку встреча происходила на бегу, я не смог настаивать на подробностях.

Исчезновение Трояна уже не смогло повлиять на славу Ньюкантри. «Сумрак» с грехом пополам работал по заветам ушедшего Ведислава, и, хотя до прежних высот ему было далеко, никто из поклонников этого спада не заметил, как и прежде не очень-то замечали трояново присутствие. Газета шла инерционным ходом, и мощь этой инерции обещала ещё несколько лет полновесного процветания. Ньюкантри на всех встречах заявлял, что он – один из самых богатых журналистов России: «Это я говорю не для того, что похвастаться перед вами своим богатством: чего тут хвастаться-то? Есть и покруче меня люди… Я просто хочу сказать: любая газета вполне способна самоокупаться! А мне, понимаете, болтают тут об убыточности журналистики!..»

…И нисколько я не удивился словам Воробьёва. Ньюкантри хотят убить? Давно пора. Нет, не то, чтобы я был таким кровожадным, – просто Новосёлов столько лет красовался перед всем светом, столько лет кричал, хвастался, пророчествовал, столько поднимал шуму вокруг своей персоны, что у него наверняка скопилась целая армия ненавистников. А в армии всегда есть герои, готовые на самые решительные действия.

Я равнодушно посмотрел на Воробьёва и спросил:

– А про Любочку Пыльцову ты что-нибудь слышал?

Воробьёв не по-хорошему удивился:

– Какая Любочка?! Я тебе о чём толкую? Об Олеге нашем…

– Любочка – это беленькая такая, – помнишь, – в клубе бардов?.. У нас с ней уже под самый выпуск начало что-то наклёвываться, да она как-то вдруг сгинула без следа…

– Серёга! Не дури! – вмешался Пирогов. – Мы в конце концов к тебе по делу пришли. Серьёзный разговор, и всё такое… О девочках потом поговорим. Ты пойми: Ньюкантри хотят убить. И не то, чтобы просто хотят – мало ли, кто чего хочет… Тут всё гораздо хуже. Жить ему осталось два-три дня.

– Так, – сказал я, и гадкие, тошнотворные предчувствия заклубились в моей душе. – Стало быть, вы решили защищать его? До последней капли крови? И вы, небось, принесли мне парабеллум?.. Я должен прикрыть вас с левого фланга…

Воробьёв и Пирогов переглянулись украдкой, и от меня не укрылось – нет, не укрылось! – виноватое выражение на секунду проступившее на их лицах.

– Ага! – воскликнул я. – Понимаю! Это вы станете прикрывать меня с флангов, а я приму на себя главный удар! Таков ваш план, верно?

Пирогов испустил глубокий вздох и пришлёпнул толстыми губами.

– Видишь ли… – сказал он. – Мы же не можем тебе приказать… Мы просим. Штука-то в том, что никто тебя прикрывать не станет. Не получается, – не тот расклад. Спасение мистера Ньюкантри – это полностью твоя миссия.

– Да не пугай ты его! – вскричал Воробьёв. – Можно подумать, что надо кого-то грудью заслонить от пули… Всё очень просто, очень тихо. Никакого риска. Никаких героических подвигов. Ты просто берёшь Новосёлова и отвозишь его к себе. Там его не найдут.

Я сразу понял, к чему они ведут, но спросил:

– Куда – к себе? В Автово?

– Ну что ты дурака валяешь?! – завопили они оба. – К тебе на родину! В город Стрельцов! Кто его там станет искать? Посидит в Стрельцове месяц, а мы к тому времени подготовим всё, чтобы ему за границу спокойно уйти…

– Короче, ты согласен приютить однокурсника? – спросил Пирогов, надвигаясь на меня животом.

– Да погоди ты! – я отпихнул Пирогова. – Каждый солдат должен знать свой манёвр. Объясните мне толком, кто решил убить Ньюкантри?

Они всплеснули руками:

– Ну тебе-то какое дело?! Серьёзные люди! Такие если возьмутся, то уж не отступятся.

– Что Олежка натворил?

– Да не всё ли равно?! Меньше знаешь, крепче спишь. Думаешь, мы полностью в курсе? Мы просто хотим спасти товарища.

– А вы, братцы, не предполагаете, что мистер и вправду заслужил?.. Я, например, не удивился бы. Новосёлов – он и подставить может, и наклеветать – не по злобе, конечно, а просто – в пылу вдохновения. Может быть, он кому-то жизнь сломал? Может быть, он миллионное дело провалил?..

– Да не дёргайся ты!.. – разволновался Воробьёв, хлопая ручками-крылышками. – Во-первых, мы не можем рассказать тебе всего, пока ты не изъявишь согласия. Во-вторых, мы и сами всего не знаем. В-третьих, будь спокоен: Новосёлов в этом деле чист и невинен. Типичный случай: задолжал, а отдавать нечем. Сейчас нечем, – а скоро будет чем, но этого «скоро» нужно дождаться где-то в укромном месте. Надо помочь человеку! Дело чести! Ведь это же наш товарищ! Однокурсник! Это святое! Пять драгоценных студенческих лет бок о бок с ним… Ты вспомни только!..

Я начал вспоминать. Вспомнил, как Новосёлов ни с того ни с сего выступил против меня на курсовом комсомольском собрании – рассказал во всеуслышание нечто, о чём я говорил ему с глазу на глаз… Вспомнил, как на моей свадьбе он напился и начал с настырностью маньяка клеиться к Татьяне, так, что пришлось применить кулаки – иначе дело не решалось… Вспомнил, как он перестал пускать меня в свою редакцию («Ты видишь: приёмная! секретарша! очередь! Что – особенный какой?!»)… Вспомнил, как я пытался пристроить к нему в газету несчастную Машу Чистякову, и каким кошмаром это для неё обернулось… Я разом вспомнил все его снисходительные усмешки, все вялые рукопожатия, торопливо отведённые глаза («Не заметил тебя, извини…»)… И ещё много, много всего я припомнил.

А они стояли справа и слева от меня и мучительно ждали ответа. Они не любили оккультизма и потому редко общались с Ньюкантри. Они помнили смешного, рыжего увальня, помнили драный свитер и рыжие космы; для Воробьёва, например, всякая мелочь из студенческой жизни теперь драгоценна: он в Питере бывает раз в пять лет, он никого из наших не видит, для него весь курс окружён одним общим ореолом прекрасного, невозвратимого прошлого, в котором давно утонули и обиды, и злоба, и ревность…

А я – неизвестно почему! – виделся с Новосёловым гораздо чаще, чем хотел! И я этому не рад! Я уже решил было никогда больше, ни за что, ни при каких обстоятельствах… И – на тебе!

– Ладно, я согласен. Как раз сейчас у меня отпуск на подходе… Прокачусь на родину вместе с Новосёловым. Но вы мне расскажите всё-таки…

Они облегчённо загалдели, не слушая друг друга. Оказывается, с мистером Ньюкантри им довелось встретиться не далее как вчера; вместе выпили, причём Олег уже после первой дозы расклеился, захлюпал носом и принялся прощаться навсегда. Поскольку выручить беднягу деньгами не представлялось возможным («Да вы таких денег и в страшном сне не видели!..»), решили помочь ему иначе. Воробьёв немедленно предложил Олегу укрыться в своём родном воробьёвском городе – в Кемерово, – но нет: оказалось, нельзя. В Кемерово жила какая-то добрая знакомая Ньюкантри («Они же в первую очередь туда полезут!.. Я же там каждый месяц бываю, это всем известно!..») Стали перебирать прочих знакомых, живущих вдалеке от Питера, – никто из них Новосёлову не подходил («Как я у него буду жить?.. Он же носки никогда не стирает? А к этому я не поеду, нет: он за свою жену убить может!..») Наконец, вспомнили меня, и мистер снизошёл («Да, Серый – он понимает. Я ему помогал не раз… Пускай-ка теперь он мне…»)