Текст книги "Поколение пепла (СИ)"

Автор книги: Алексей Доронин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

* * *

– Пусть никто не разевает рты, – предупредил Демьянов всех по рации. – Мы не в музее.

Бойцы и не разевали, это было неудобно в их дыхательных масках. Но все равно молча поражались месту, куда их занесла судьба.

Только малая часть подземных катакомб имела внутреннюю отделку – не мрамор, а утилитарный железобетон. Остальные щерились голым гранитом, пугали нависшей каменной толщей, рядом с которой крепления казались тонкими, как паутинки. Должно быть, тут были применены технологии, которые только начинали входить в гражданское строительство. Мощные перекрытия станций вызывали шок уже от одной мысли, что человек мог такое построить.

Сколько еще простоят они, если даже взрыв ядерных фугасов, оплавивших стены тоннелей, не смог обрушить их?

Одетые в железобетон тоннели выглядели как метрополитен нестоличного города. Да они и были метрополитеном, подумал Данилов. «Метро-3», если называть специальную метро ветку в Москве «Метро-2».

Были у этого метро и свои станции – без названий, с буквенно-цифровым индексом вроде А1 или C2, в котором буквы обозначали широту, а цифры долготу. Некоторые из них были поделены на жилые модули, другие отведены под технические нужды, третьи под гигантские хранилища. Но большинство стояли пустые.

– Петрович, ты же работал проектировщиком, – услышал Александр тихий голос Дэна. – Оцени смету.

– Триллион убитых енотов по курсу года начала строительства, – так же полушепотом произнес бывший оборонщик.

– Твари. Это ж все наши деньги…

– А мне не жалко, – высказал свое мнение Данилов. – Допустим, я недополучал какую-то часть стипендии… Но зато Ямантау поможет нам выжить.

– Пока что оно чудом не помогло нам умереть.

Александр не нашелся, что сказать, да и не время было для разговорчиков. Он думал о тех, кому Ямантау уже «помогло». И все равно это место завораживало. Он вспомнил строчки из Шелли:

 
«И сохранил слова обломок изваянья:
„Я – Озимандия, я – мощный царь царей!
Взгляните на мои великие деянья,
Владыки всех времен, всех стран и всех морей!“»
 

Кажется, Александр понял, чем руководствовался тот, кто довел это начатое еще при СССР строительство до конца. Не только страхом за свою шкуру.

Рано или поздно понимаешь, что жизнь коротка, а коллекционировать виллы и копить на счетах миллиарды бессмысленно. С собой все равно не унесешь. Можно обрюхатить всех балерин, можно скупить хоть весь аукцион «Сотбис». Но это все бренное. Любовницы иссыхают еще при жизни, полотна и драгоценности, хоть и подлежат реставрации, но тоже не вечны, а их ценность относительна. Да и владеть ими можно только тайно, увы. В этом положение «дуче», диктатора, проигрывает доле обычного олигарха. Дворцы в курортных зонах простоят дольше, но после твоего ухода эти спецдачи уйдут с молотка, и там поселятся рядовые нувориши: нефтетрейдеры, стальные, колбасные или пивные магнаты.

Вот тогда и хочется создать что-нибудь монументальное. И когда все твои поступки – и глупые, и подлые, и просто сумасбродные, и редкие нужные – забудутся, это место, вырубленное в камне, еще будет вселять в сердца трепет. Фараону нужны были свои пирамиды, и ничто в стране лучше не подходило на эту роль. Гражданский метрополитен осыплется, подмытый подземными водами, уже за сотню лет, но кто знает, сколько тысяч могут пережить эти катакомбы?

Глава 4. Homo hapiens

Господи, почему так плохо… Неужели голова всегда будет болеть.

Маша вспомнила свой первый день в Убежище. Еще когда она была Чернышевой, и думала, что пересидеть придется максимум час. Тогда пробуждение было таким же неприятным.

Иван. Сквозь забытье откуда-то она слышала его голос.

Иван? Рядовой срочной службы, который первым пришел ей на помощь в тот страшный день, в подземном переходе на Университетском проспекте. Целую эпоху назад.

Откуда он здесь? Да, она знала, что он в ополчении, и ему часто выпадает стоять на часах или патрулировать улицы в ночь. И часто маршрут, которым он походил, лежал рядом с ее поликлиникой. Она над этим подсмеивалась, а Володя, когда узнал, что это ее бывший, стал дико ревновать и устраивать скандалы, которые очень разнообразили жизнь.

Что они с ним сделали?

Откуда-то пришла железная уверенность, что он мертв. Выстрелов не было, но это еще ничего не значило. Они могли воспользоваться ножом или этим пистолетом с глушителем.

А потом Машенька усилием воли разлепила глаз и обнаружила, что лежит на полу в луже собственной крови. Она не могла понять, откуда взялась эта кровь, пока не взглянула на свою руку.

Комната расплывалась перед ней; лампочка на потолке горела ярко, но перед глазами у нее было темно, а сам потолок казался далеким как небосвод. Кровь продолжала сочиться, оставляя на полу темно-вишневую дорожку.

– Ваня, ты тут? – шепотом спросила она. – Ответь, пожалуйста.

– Ты ему сначала голову на место пришей, тогда заговорит, – ответил вместо Ивана глумливый голос и тут же тоненько, как гей, засмеялся: «И-хи-хи-хи-хи!»

Веревки глубоко врезались в запястья и разорвали кожу. Слава богу, кляп вынули. Но пошевелиться было трудно. Маша начала разминать руки, потирая одну о другую. Ей не препятствовали.

– Ты гляди-ка, очухалась, – снова услышала она голоса над собой.

– Живучая, кукла.

Голоса были знакомые. Над ней стояла все та же двоица в поношенных черных куртках с эмблемами зимней Олимпиады в Сочи, штанах «германках» – зимой и летом одним цветом – и растоптанных сапогах. Обувь была грязная, в глине, в городе такую днем с огнем не найти.

– На хрена… – сумела, наконец, выговорить Маша. – Зачем вам это?

– А ты не поняла, овечка? – ближайший силуэт грубо схватил ее за подбородок. – Заканало все. Не город, а архипелаг ГУЛАГ. Нам обещали нормальную жизнь. А где она? Шакалы все имеют.

– И всех, – поддакнула вторая фигура.

– Ага. А мы работаем за похлебку! За ворота не выйти. Вставай по расписанию, шаг в сторону побег. Тебе легко, Марусь; ты шалава командирская. Этот твой Володя еще сильнее на голову ударенный, чем майор. Ты чистенькая, жрешь сколько хочешь, спишь вволю. А мы вкалываем от зари до зари за буханку.

«За бухалку, скорее уж», – подумала она.

Но говорить ничего этого Маша не стала. Не надо дразнить зверя, даже если он всего лишь гиена, а не тигр.

Сколько она их знала, они никогда не перенапрягали силы. Всегда за них работали другие. Этим летом хорошо уродился подсолнечник, вот они и сидели на карачках, стаей, как воробьи на проводе, лузгали семечки, сплевывая шелуху сквозь зубы. И подгоняли тех, кто помладше и послабее.

За это они уже по разу оказывались в штрафном отряде, но правосудие города было гуманно. Сергей Борисович руководствовался подходом, что неисправимых нет, и каждого надо тащить из дерьма.

Но злить их сейчас было не надо. Эти нехорошие глаза выдавали самоподзаводную истерику. В таком состоянии даже не плохой, а средней паршивости человек может натворить много мерзкого.

Поэтому она попыталась подойти к ситуации прагматично: пусть делают, что угодно, лишь бы не убивали. Все плохое можно потом вытеснить из памяти. Главное, остаться в живых. Потому что очень не хочется в землю.

– Скоро здесь будет Бурый, – нарушил молчание тот, в ком она узнала отпрыска обеспеченных родителей. – И тогда нас пошлют в бой. Надо оторваться, пока есть возможность.

– Мажор, я ж тебе говорил, не трепли языком.

– Да кому она расскажет?.. Ну, что с ней делать будем? Чур, я первый. Уступи другу, ты ж нормальный поц. У меня вон раньше вообще только свеженькие были, телку с пробегом считал как второй сорт.

– Баран ты, – прогудел мнимый олигофрен. – Свеженькая, она ж ниче не умеет. Всему ее учи. А эта, видать, опытная. Ладно, дуй первый.

В темноте Маша увидела, как недомерок подошел к ней и остановился в двух шагах. Расстегнул ширинку. Постоял минуту, потом застегнул, сплюнул и непечатно выругался.

– Не, в другой раз, – он смотрел в пол. – Мандраж. На серьезное дело идем… не до этого.

– Сдрейфил? – закатился, давясь смехом Лось. – Не встает? Таблетки принимай. Да ладно, я никому не расскажу. Теперь моя очередь. У меня-то проблем нет.

Маша прикусила губу до крови, когда дверь негромко хлопнула, и в комнату вошел третий. Гематоген, этого она узнала сразу.

– Че вы тут третесь? – зло прошипел Роман. – Она моя. Я еще вчера застолбил.

– Ты уверен? – попробовал возразить Мажор. – Старый хрен сказал ее не трогать. А мы так… только потискать.

– Да в гробу я видал этого доходягу. Скажем, она выломиться пыталась, почти удрала. Вот мы ее и приложили по темечку, – мужик погладил увесистый кастет. Этим в отличие от носка можно было вырубить насовсем.

– Гема, не гони лошадей, – включился в спор «умственно отсталый». – Можь, еще как заложница пригодиться. Она подстилка очень крутого мужика.

– Ну так пусть поплачет, – зло бросил Ромка, и Марии стало не по себе от его голоса. – Все равно зарежу. Я из-за нее в штрафной отряд угодил, когда эта тварь у меня перегарыч унюхала.

Ах вот оно что, щелкнуло у Маши в голове. Она с трудом вспомнила этот эпизод. Естественно, определила не она сама, а прибор-анализатор. Для рабочего времени «сухой закон» в городе был незыблем, так уж повелось с самого начала. А этот человек был шофером, а не землекопом. Поэтому и наказание было суровым. Ага, тогда он ляпнул первое, что пришло в голову. Что выпил кефира. Все бы ничего, но кисломолочных продуктов в городе не делали. Никто не стал бы тратить молоко. За вранье в глаза ответственным лицам ему срока еще добавили: если уж не умеешь лгать, то не пытайся.

Вот почему он ее ненавидел. Из штрафного отряда он сбежал прямо за стену.

Роман продолжал буравить ее осатаневшим взглядом, то и дело переводя его на своих подельников. Наконец, те не выдержали.

– Да ладно, забирай, – Мажор отрывисто кивнул и отошел в сторону, стелясь, как павиан-омега перед альфой. Похоже, даже эти двое побаивались вошедшего. – Чего ты там кушаешь? Че за нямка?

– Котлетка «мяу-мяу». Вкусняшка. На плитке изжарил. Как курочка, мммм… – Гематоген обглодал кость, бросил на пол, облизнул пальцы и грубо ущипнул Машу за бедро. – Такая же нежная, гы. Идите жрите, а я пока с ней покувыркаюсь.

Оба вышли, направившись на крохотную кухню, где работники поликлиники сами готовили себе еду. Пищеблок стационара не работал, как и сам стационар. Держать дармоедов на больничном из-за одного чиха в городе было не принято.

Бедный котик, подумала Маша. Выродки, долбанные выродки. Самих бы вас на фарш, на котлеты, нет, лучше свиньям на прокорм…

Гермогененко повернулся к ней, торжествующе скалясь. И в этот момент, словно пение петуха, прогоняющее нечистую силу, где-то совсем близко истошно завыла сирена. Маша никогда бы не подумала, что будет рада этому звуку, который когда-то вырвал ее из прежней мирной жизни и перенес в постъядерный ад.

В дверь начали молотить, потом заорали благим матом. Что-то произошло, и явно не по их планам.

Обезьянья рожа Гематогена перекосилась от злости.

– Тогда я тебя просто убью, сучка.

И ударил ее в солнечное сплетение кулаком. На этот раз сознание никак не хотело уходить, и не покидало бренное тело, даже когда она почувствовала хруст своих костей от ударов его сапог. К счастью он не воспользовался кастетом, успела подумать она.

* * *

Обстановка, в которой встретились три старших должностных лица Подгорного, была неформальной. На столе была бутылка коньяка, закуски и горячий чайник. Да и комната была не рабочим кабинетом, а комнатой отдыха, которую для себя прежний мэр устроил на совесть, с мини-баром и сауной.

Но доклад, который делал зам по безопасности Масленников, был всамоделешний.

– Пришли ко мне, значит, неделю назад саксаулы… то есть аксакалы из диаспоры и говорят: «Есть у нас три паршивых барана. Из города ходят, долго пропадают, вай-вай. Мы за ними следим, все видим, все слышим. Но если что-то учудят, они нам совсем чужие, да».

– Хитрые какие, – исполняющий обязанности главы города Богданов, кивнул и отхлебнул зеленого чая.

– Это еще не все. Сегодня они пришли снова и говорят, что эти орлы вчера на какое-то время отлучались из города.

– На работу они сегодня выходили?

– Выходили.

– Ну и добро. Если куда-то еще пропадут, сразу сообщай. Это все?

– Еще Морозов у меня вызывает подозрения и шантрапа из его компании.

– Опять буянят?

– Наоборот, пашут как тимуровцы. И это подозрительно.

– Так и запишем… встали на путь исправления. Продолжай оперативную работу. Сам понимаешь, могли бы их задержать. Но чем мотивировать? Народ не поймет, – со значением произнес временный глава города. – Эх, скорей бы уже Борисыч возвращался. Погодите… куда запропастилась Маша, блин? Она же обещала придти.

– Не знаю, Володя. Нам она не отчитывается. Где-то задержалась.

– Телефон не отвечает, – Владимир опустил трубку, – Нет, ну я балдею от этой самодеятельности. Говорили же ей, русским языком: никуда не ходить. И где теперь ее искать?

Вопрос был риторическим, и оба промолчали. Им обоим показалось, что за внешней яростью друга скрывается что-то совсем иное. Боится он за нее.

– Э-эх, – снова вздохнул Владимир и сделал неопределенный жест рукой. – Намучился я с ней.

– Ты же знаешь, все бабы – слово на букву «б», – пробасил Колесников.

– Да иди ты, – беззлобно пробурчал Владимир. – Она не такая.

– Ты бы лучше про экспедицию побеспокоился, – заметил Масленников. Опер был ниже их по росту, но едва ли слабее, плотный и коренастый.

– Чего про них думать? Мы им ничем помочь не сможем.

– А как не думать? Топлива полно, патронов достаточно, даже живность есть. Одна мелочь. Еды нету, – развел руками бывший работник органов, пережевывая волокна консервированного мяса.

Остальные сдержанно посмеялись. На самом деле, в обычные дни их стол не многим отличался от того, чем питались рядовые жители города. Но надо же иногда расслабляться тем, на ком лежит много ответственности…

– Если не вернутся, к Новому году все будем еле ноги волочить.

Тут уже было не до смехуечков. Все понимали: где голод – там болезни. И кто их защитит, если они все будут доходягами?

– Я тут разговаривал с профессором, – поднял глаза от чая Богданов. – Он говорит, климат будет неустойчивым несколько лет, плюс-минус пару десятилетий. Это само собой, не для чужих ушей. Поэтому еда, которую они обещали привезти, нам позарез нужна. Мы пока не дотягиваем до самообеспечения.

– Да вернутся они, че вы в натуре, каркаете! – попытался подбодрить всех Колесников.

В комнате было жарко и он сидел в одной телняшке, из под которой был виден большой нательный крест и волосы на груди, похожие на меховую жилетку. Такими же волосатыми были руки, одной он ломал хлеб, другой быстро черпал ложкой суп.

Богданов подумал, что если сам он мог бы играть в кино фашистов, то старлей легко получил бы роль бандита из девяностых, когда только ленивый боксер не был связан с криминалом.

Несколько минут они молчали, Масленников и Олег пили коньяк, Богданов потягивал горький, но страшно полезный чай.

Обсуждали, как сильно шеф сдал за последнее время. Все трое сошлись на том, что зря товарищ Демьянов поехал. Может не вернуться. После всего, что они вынесли, даже железные нервы не могут гарантировать человеку защиту от нервного срыва. А он и раньше здоровьем крепким, похоже, похвастаться не мог. Еще в убежище они привыкли работать и существовать на пределе человеческих возможностей. И они уже видели этот предел – ту черту, после которой еще живой человек сдается и просто падает на землю, отдавая себя на милость судьбы. Никакой характер не поможет тебе сохранять ледяное спокойствие, когда вокруг громоздятся горы обгорелых трупов. Тут надо быть или машиной, или уродом. А Сергей Борисович не был ни тем, ни другим.

Посидели еще, закусили. Консервированные помидоры и огурцы были еще из добытых в Новосибирске, но на вкус вполне сносные. Таких уже через год-два не останется. А домашние консервы в достаточном количестве пока не закатывались. Овощей было мало.

Потом Олег с ювелирной точностью разлил по двум рюмкам то, что оставалось в бутылке. Он был хоть и спортсмен, но от случая выпить мог. Постепенно напряжение спало само собой.

Как-то незаметно разговор

Снова повисла пауза. Внезапно Богданов с силой хлопнул себя по лбу

– Муха?

– Да какая муха. Жена. Она должна была уже придти. Чтоб, значит, забрать меня от вас в целости и сохранности.

Оба его товарища рассмеялись.

– Да чего ты так испереживался за нее? Забыла девка. Каталоги свои листает, поди. Да я бы не за нее беспокоился, а за тех, кто ей попадется.

– Надо проверить, – Владимир уже поднимался с места и надевал куртку.

С кобурой он, как и Масленников, не расставался. Мысленно матеря всех недолепленных дочерей Евы, пришлось и оперу последовать за ним. А за ними потянулся и Колесников, прихватив автомат, без которого он

– Давайте через заднюю дверь, – сказал Богданов, – Так быстрее.

Они уже собирались выходить, когда на одном из мониторов увидели подозрительное движение. И обомлели.

* * *

В город они попали легко. Сама стена только с виду выглядела страшно. Как и говорил Дед, она стояла только для острастки. Прожекторы хорошо освещали только пространство снаружи, но с обратной стороны к фортификации можно было подобраться незамеченными. Здесь несколько самых ловких уголовников вскарабкались на нее с помощью простой веревки, используя выступы и неровности в бетоне. «Егоза» наверху была быстро перерезана. Никакого тока по ней не проходило. Это выяснили еще давно.

Справились силами одних засланцев, взявших охрану в одной из караулок в ножи. Обошлись даже без помощи «крыс» – местных отщепенцев, которых неожиданно легко удалось завербовать. Но ренегаты, которые были все сплошь колдыри и «синяки», своими кривыми руками могли все испортить, поэтому им наказали сидеть тихо до условного знака. Среди них было только пятеро толковых, но те были вайнахи, а чурбанам Бурый тоже не доверял. К тому же единожды предавшему веры нет.

Первое пулеметное гнездо было обезврежено без шума, во втором возникла секундная заминка, но и здесь часовые не успели выстрелить и поднять тревогу. Один получил в грудь нож и успел только захрипеть, но второй горожанин оказался сильнее накинувшего ему удавку зэка и просто сбросил того со стены. Еще двое лазутчиков застрелили часового из бесшумного оружия, но теперь у банды имелся один тяжелораненый, который мог идти, но не мог воевать. К сожалению, пулеметы оказались закреплены так, что развернуть их на город для огневой поддержки не вышло.

Подгорный спал. Это был не один из прежних мегаполисов, где публика могла бродить по улицам и площадям до утра или гудеть в клубах, ресторанах, где шныряли ночные такси, и обжималась в переулках подвыпившая молодежь. Тут жили трудяги, которые укладывались спать вскоре как стемнеет, чтобы проснуться с первыми петухами.

И хотя для тех, кто крался этой ночью по улицам спящего городка, слово «петух» имело другое значение, от курятины они бы не отказались, хотя и привыкли совсем к другому мясу. Но они знали, что домашняя птица в городе водится, как и другая живность: и овцы-бараны, и даже кролики, и кони. Последние тоже были очень вкусны, как знали уголовники, разорившие не один колхоз.

Им казалось, что они слышат, как храпят и сладко посапывают во сне глупые фраера, такие же беззащитные, как зверюшки в сараях. Терпилы – от слова «терпеть». Это те, кому на роду суждено молча выносить превратности судьбы и произвол таких, как они – сильных людей, настоящих мужчин.

Скоро им придется проснуться и обнаружить, что пища, на которую они так рассчитывали, тю-тю! Выгнать бы их на улицу в одних трусах и покуражиться, заставить ползать на карачках и кукарекать. И чтоб тут же на их глазах пустить по кругу их жен и дочерей. Да блин, зачем по кругу! Тут на каждого из братвы хватит по одной, а то и по две.

Как хочется, но нельзя. Пахан конкретно сказал: тому, кто сунется в сторону, лучше себе сразу гроб сколачивать.

Они пришли, чтоб сорвать крупный куш. Машины и мотоциклы ждали в надежном месте за стеной.

Растянувшись длинной цепью, уголовники крались дворами, вдоль заборов, выбирая брошенные дома и держась как можно дальше от светящихся окон главной улицы.

Электричество тут экономилось, поэтому ночное освещение было тусклым.

Вожак считал секунды. Он знал, что в это время его отборные головорезы вместе с «крысами» уже занимают места, чтоб напасть на лидеров города. В идеале убьют их или даже схватят живыми. Или хотя бы захватят их близких. Будет хороший рычаг для давления.

Но они не начнут действовать, пока не получат сигнал от него по рации, или пока не начнется кутерьма и стрельба. Надо до последнего момента сохранять эффект внезапности. Когда прозвучит первый выстрел, и скрывать свое присутствие больше не получится, еще две команды устроят взрывы и пожары в разных концах города, чтоб местные забегали и распылили силы. Все это отвлечет ополчение от главной цели их нападения.

Этот Подгорный был крепкий орешек, поэтому Бурый удержал себя от соблазна взять город с наскока.

Даже когда все спали, минимум пятьдесят человек несли здесь дежурство. Здания Комендатуры – бывшего горотдела милиции, и Горсовета, бывшей администрации – были укреплены и охранялись. В многоквартирных домах и общежитиях, где обитали холостяки и молодежь, были оружейные комнаты, а у многих из живущих в своих домах семейных людей оружие хранилось в сейфах. Как только не поубивали друг друга по пьяни?

Этим летом все мужское население, и служившие, и не служившие, прогнаны через военные сборы, где они прошли расширенный курс молодого бойца. И, как говорят, несмотря на сжатые сроки, учили их хорошо, не для галочки. При этом всех мало-мальски подозрительных от сборов освободили и к оружию на пушечный выстрел не подпустили, их альтернативной службой были работы на полях.

Наконец, не меньше двадцати деревень и поселков в радиусе двадцати километров от Подгорного были от него зависимы, и вполне могли прислать помощь.

Все эти добытое Дедом агентурные данные Бурый учел, планируя операцию.

Нет, тут возможна одна тактика: ударить и удрать. Пять тысяч человек, половина из которых умеет стрелять, это не шутка. Опомнятся, похватают автоматы, и придавят как мух, даже если город будет обезглавлен.

Они учли все мелочи. Облажаться было невозможно. Знали маршруты передвижения часовых, места стационарных постов. Знали даже то, что собак в городе было не больше десятка, и ближайшая была неблизко. Но чтоб отбить незнакомый человеческий запах, они тоже кое-что придумали. Теперь барбосов можно было не бояться.

– Где все люди? – тихо спросил, поравнявшись с главарем, Волосатый. – Еще вроде рано.

Казалось, бывший байкер чувствовал себя неуютно без своего мотоцикла, который остался за стеной.

– Какие в сраку люди? – злым шепотом ответил Бурый. – Говно на блюде. Все уже сплят. Это ж тебе не Тверская. Это ты никогда не спишь, потому что на колесах не только ездишь. Давай, иди шорох наводить.

– Как два пальца обдристать, – бритый амбал кивнул и исчез в сопровождении пятерых бугаев из своей спешенной «мотопехоты». На шестерых у них был пулемет РПК, снайперская винтовка и куча гранат – хоть жопой ешь. Диверсанты, мать их ети.

Бурый успел перехватить его ненавидящий взгляд.

«Соси мой шлем, придурок лагерный», – один раз по пьяни бросил ему в лицо Волосатый после очередного препирательства о полномочиях. Тогда они как следует расквасили друг другу рожи, но ни один победителем не вышел. Свидетелей не было, и вроде потом поручкались, выкурили дудку мира… Но Бурый не простил. Главарь подумал, что если этот козел наестся свинцом, это будет зер гут. Лишь бы свою задачу успел выполнить. А задача у него была самая серьезная: навести шухер в районе комендатуры и мэрии.

Еще три группы, ведомые авторитетными и опытными мужиками, отделились от основного отряда и скрылись в переулках – их вели командиры, которые на обращение «мужик» могли оскорбиться, ведь так называли заключенных без позиции в криминальной иерархии. Эти звезд за ляжки не хватали, но Бурый доверял им больше, потому что был слеплен из такого же арестантского теста. Эти должны были ударить город в уязвимые точки, лишить электричества и связи.

Остальных главарь вел сам. Очень внимательно он следил за тем, чтоб пацаны не растекалась по дворам почем зря, не ломились в дома, а строго следовали к намеченной цели; которая, судя по карандашному плану, составленному Дедом и запаянному в полиэтилен, находилась всего в пятистах метрах от стены.

Одного чушка за нарушение приказа пришлось на месте прирезать. Тот думал, что никто не видит, как он тихой сапой свернул в сторонку, но ошибочка вышла. Может, парень хотел облегчиться, может, залезть в спальню к приглянувшейся ему телочке, а может, это был стукач-предатель, который их всех бы сдал горожанам. В любом случае, теперь с перерезанной глоткой он проблем не доставит.

Вытирая нож о платок, Бурый насвистывал песенку про гоп-стоп. Ничего, другим острастка. Пахан знал своих людей хорошо. Никто из остальных и бровью не повел: этого недоумка недавно приютили из разграбленной деревни, но не задалась его разбойничья жизнь – Бурый у себя махновщины не терпел.

Городок смотрелся как елочная игрушечка: аккуратные домики покрашены и побелены, выметенные тротуары и дороги щеголяют хорошим асфальтом, какой даже раньше был не везде. Под ногами ни бумажки, ни соринки; зато даже тут, на окраине, всюду подстриженные лужайки и клумбы, а между ними скамеечки. Наверно, чтоб притомившиеся лопухи могли присесть и французской булкой голубей покормить. Ха!

От этой картины в душах у уголовников поднялась волна глухой злобы и одновременно сладкого предвкушения. «Эх, получите вы у нас, фраерки… – перешептывались урки. – Нагуляли жир, пора вас и на мангал. Будет седня шашлычок…»

Жизнь в тюрьме или лагере сама по себе не отупляет. Наоборот, это люди с воли могут себе позволить валять дурака, говорить и делать, что вздумается, а за решеткой надо каждую секунду бдить. Даже один год там приучает взвешивать каждое слово, каждый жест: и руку кому попало не протягивать, и вещи у кого попало не брать. Не говоря уже про долги… Это на воле товарищу можно сказать: «да ладно, проехали, забыли». А в тюрьме за такое можно дорого заплатить. Поэтому неумные люди, будь они хоть из сплошных мышц, попав на зону, легко могли попасть в «петушатник» и получить знак неприкасаемого – посуду с дырочкой. Хуже, чем дуракам, на зоне приходилось только интеллигентам.

Прямо по курсу, за поворотом двое. Бурый услышал шаги первым и подал сигнал разведчикам банды залечь в укрытие. Через секунду до них донеслись обрывки разговора.

Мля, это идут не припозднившиеся работяги или фермеры. Это вооруженный патруль. Как неудачно. Не обойти сволочей, а будешь делать большой крюк – потеряешь время.

Снять их из мелкокалиберных винтовок, с помощью которых охотники банды хоть частично покрывали ее потребности в мясе – шума почти не будет. Но у Бурого был в рукаве и другой план.

– Лерусь, твой бенефис, – вожак подтолкнул вперед свою подругу, шлепнув заодно по заду.

Он сам иногда ее побаивался, настолько неадекватной была эта девка. По-хорошему, место ей было не в женской колонии, а в психушке закрытого типа. Первый раз она села, потому что выпустила кишки собутыльнику только за несвоевременный комплимент. Хотя какой можно сделать комплимент мужеподобной бабище с мышцами тяжелоатлетки? Тот невезунчик прожил еще лет пять, но до самой смерти ходил с баночкой-калосборником на боку. Право на УДО Лерка-Чума потеряла за то, что оставила сокамерницу без глаза, тоже за некстати сказанное слово.

Валерия принадлежала ему уже давно. Не будь его, другие урки отнеслись бы к кобле-лесбиянке плохо. И хотя Бурый только изредка снисходил до того, чтобы поставить ее на четыре кости и лично отпороть, другим не давал к ней подходить под страхом немедленной кастрации. Себе говорил при этом: это не из ревности, а просто чтоб уважения не теряли. Но это была не совсем правда. Хотя Бурый и предпочитал девок понежнее, чем-то эта лошадь его зацепила. Бабы из пленниц сменяли одна другую, а с Валерией они продолжали встречаться стабильно. «Может это любовь?», – думал он и сам глумливо ухмылялся.

Это была единственная из женщин, кого они взяли с собой на это дело, и не зря.

– Мужики, закурить найдется? – расслабленной походкой приблизилась она к двум часовым.

Голос у нее был приятный, почти ангельский. Лицо наполовину скрывал капюшон, который из-за погоды условий не вызывал вопросов. Одета она была так же, как одевались горожанки – джинсы, чистая спортивная куртка.

– Чего-то ты припозднилась, детка, – ветер донес до затаившегося Бурого голос первого. – Да и мы на службе вообще-то.

– Как тебя зовут, солнце? – это уже говорил второй, молодой. – Тебе оно надо курить? Бросай, на лыжи вставай.

Соплежуи, подумал Бурый, и горожане в его глазах упали. Ни один даже не коснулся ремня автомата, не говоря уже о том, чтоб навести оружие на незнакомку. Были уверены, что они у себя в безопасном и мирном доме. Ошибка, за которую оба расплатятся. Рядом с лицом первого, немолодого мужика, появился огонек. Протягивая женщине зажигалку, он прикрывал огонек от ветра, так что обе руки были занятый. Второй доставал из пачки большую ценность – сигарету с фильтром. Бурый и сам забыл, когда курил нормальные.

Первый, как более опасный, получил пулю в лоб сразу. Хоть Валерия и сидела за поножовщину, но тоже стрелять умела – завалила как кабанчика, выстрелив прямо от бедра. Дед натаскал их всех. Второй часовой успел испуганно отшатнуться. Оно и кстати – тут же получил две пули в туловище и свалился.

За время, пока продолжался спектакль, несколько метких стрелков вышли отвлеченным часовым во фланг и в тыл и сняли бы их, даже если бы у его подруги не получилось. Но Бурый знал, что та не подведет.

Она между тем уже деловито резала умирающего охотничьим ножом.

Бурый беззвучно пригрозил кулаком. Чертова маньячка, воздушный поцелуй ему послала. Он принял протянутую ей сигаретную пачку и спрятал в карман.

– Вы че, не знали, что курение убивает? – свистящим шепотом произнес он. – Идем дальше.

Пока все шло как по маслу. И не беда, что подземный ход нашли и засыпали экскаватором. Никаких мер после этого принято не было. Видимо, местные начальнички решили, что подкоп вырыт кем-то из тутошних деятелей для самовольных отлучек или мелкого воровства.

Тела были оттащены в ближайшую канаву и забросаны жухлыми листьями.

Какая-то заминка сзади…

Ага, уже разобрались. Какой-то старик, живущий на отшибе, заплатил жизнью за то, что имел туалет на улице. Задавили проволокой, потому что мог ненароком заметить крадущихся.