Текст книги "Когда была война (СИ)"

Автор книги: Александра Арно

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Белозёров растерянно потоптался около него.

– Что-то хреновато ты, старлей, выглядишь. Честно тебе говорю.

– Да хорошо всё, – заверил его Максим и встал. Голова закружилась, и он автоматически поискал опору, и, так и не найдя её, сунул руки в карманы шинели. – Просто что-то температурю слегка.

– М-м, – недоверчиво протянул Белозёров и окинул его взглядом с ног до головы. – Странно. Ты даже после Курска таким не был... Ну ты давай, иди, что ли, полежи пока. Ты мне в форме нужен, а не вот такой. Расклеенный.

– Всё хорошо, – повторил Максим и кое-как выдавил из себя улыбку: – Приду в себя. Устал просто.

Белозёров цыкнул и покачал головой, указал кивком на наспех разбитую у самой кромки поля командирскую палатку.

Через пять минут он уже лежал на неудобной твёрдой лежанке, покрытой неизвестно откуда взятой сухой соломой и мешковиной. Вместо подушки он использовал собственную скатку. В голове гудело и стучало, и хотелось только одного – уснуть.

А когда его, наконец, сморил сон, он очутился на пшеничном поле, что простиралось до самого горизонта. Из жёстких стебельков пшеницы выглядывали нежные синие васильки. Их тонкие лепестки трепетали от лёгких ласковых касаний ветра, а над ними жужжали юркие пчёлки.

Полина была совсем рядом – на расстоянии вытянутой руки. Максим со смехом привлёк её к себе, но она вывернулась из его объятий и со хохотом побежала по полю – поймай, мол! Он ринулся следом, и уже через несколько секунд она снова оказалась в его объятиях. Такая же нежная и трепетная, как эти самые васильки, она с улыбкой смотрела ему прямо в глаза и улыбалась.

– Я скучал по тебе, – признался Максим. – Я люблю тебя!

Он провела указательным пальцем по его щеке.

– И я тебя очень люблю.

Они лежали прямо посреди поля. Максим с наслаждением вдыхал медвяный аромат августовских трав, вслушивался в жужжание насекомых, смотрел в безоблачное, глубокое синее небо – мирное небо! небо без войны! – и никак не мог поверить своему счастью. Полина вернулась, она здесь, рядом! Всё это было ошибкой: её гибель, вся та боль и тот ужас. Всё это оказалось лишь страшным сном. Максим ощущал касание её пальцев на своей ладони и понимал, что теперь он самый счастливый человек на свете.

Где-то играла музыка. «Строчит пулемётчик за синий платочек...». «Погиб пулемётчик за синий платочек, что был на плечах дорогих»... Максим в задумчивости пожевал соломинку и перевернулся на живот.

– Поль, а ты веришь, что я мог бы погибнуть за тебя?

– Верю. – Она помолчала. – Только надобности нет тебе погибать. Потому что я уже погибла.

Дыхание на секунду перехватило.

– Как это погибла?! Вот же ты... тут!

Полина засмеялась, а Максим снова почувствовал, как горло сдавливают невидимые тиски. Она посмотрела на него своими пронзительно-синими глазами.

– Ты же знаешь. Я умерла. Давно.

– Нет, – возразил Максим.

«Погиб пулемётчик за синий платочек»... Она села, сорвала жёлтый стебель пшеницы и помяла его в пальцах. Сверкнуло в лучах солнца обручальное кольцо – то самое, простенькое, что он подарил ей в день их свадьбы.

– Да, – твёрдо сказала она, откинула соломинку в сторону и, наклонившись к нему, взяла его лицо в свои ладони. – Я люблю тебя, но я погибла, и меня больше нет.

Максим проснулся. Сердце учащённо билось, в горле и во рту пересохло. Залитое солнцем пшеничное поле сменила отсыревшая походная палатка, а вместо Полины он увидел усердно стучащего ключом радиста.

Всё было сном.

Максим сел и с силой сжал пальцами виски. Полина ни разу ему не снилась после того, как погибла; отчего же он увидел её сейчас? Неяркий зимний свет, что проникал сквозь маленькое клеёнчатое окошко в палатке, резал глаза, причиняя нестерпимую боль. Он кое-как поднялся на ноги. Тело тоже болело. Что это с ним сегодня? Правильно Белозёров сказал: расклеился. Нужно взять себя в руки.

Максим наспех выпил воды из фляжки, завинтил пробку. Потряс головой, прогоняя остатки сна. К языку прилип неприятный привкус, и он несколько раз с трудом, шумно сглотнул.

Он не знал, где была похоронена Полина, и была ли похоронена вообще, но дал себе обещание найти место её гибели после войны. Седой однорукий старик в архиве, где Максим наводил справки, сказал, что Полинин полк взяли в окружение недалеко от маленькой речушки под названием Рогозна. Она чёрной змеёй петляла меж поросших лесами косогоров и полян, что теперь были сплошь перекопаны взрывами мин и снарядов, и впадала в Сейм.

– Родом я оттудава, – хмуро пояснил он и как будто нехотя добавил: – Сын мой тоже там полёг. Однополчанин, видать, супружницы твоей был. А лучше б я там лежать остался...

Он отвернулся, но Максим успел заметить слезу, что выкатилась из-под дряблых сморщенных век и поползла по глубоким морщинам, которым было сплошь изборождено его худое лицо.

Старик открыл потёртую картонную папку, послюнил указательный палец и, перебрав бумажки, шлёпнул перед ним на стол тонкий прямоугольный листок.

– Вот.

– Спасибо, – пробормотал Максим, взял листок и нахлобучил на голову фуражку. Руки вдруг затряслись от волнения, и он вместе с листком спрятал их в карманы, чтобы скрыть дрожь.

Дверь с протяжным недовольным скрипом выпустила его в узкий безлюдный коридор. Сквозь высокие, заклеенный крест-накрест окна сочился свет закатного солнца и рыжими пятнами оседал на старый исцарапанный паркет. Максим медленно пошёл вперёд, сжимая в кулаке архивный листок и неосознанно стараясь ступать тише. Ему казалось, будто во всём мире вдруг наступила тишина, нарушать которую было кощунством.

Он боялся вытащить листок из кармана, боялся увидеть отпечатанное на машинке имя своей любимой и равнодушные строки сверху: «Выписка из книги донесений о безвозвратных потерях».

Безвозвратных... Больше всего Максима страшило именно это слово. Безвозвратных – и будто весь мир рухнул, в одночасье прекратив своё существование.

Он вышел на улицу и, полной грудью вдохнув воздух, на мгновение задержал его в лёгких, а потом решительно вытащил из кармана листок и развернул. «Извекова Полина Дмитриевна (Маршакова). Дата выбытия: 12.07.1943г. Причина выбытия: убита». Далее шли сухие данные: номер войсковой части и военно-полевой почты, место и дата рождения, место призыва, семейное положение, родственники. В глаза бросилась ещё одна строка: «Муж – Извеков Максим Андреевич».

Максим аккуратно сложил выписку и спрятал обратно в карман. Не муж. Уже не муж – вдовец.

Больше узнать что-то о Полине ему так и не удалось.

Танковая поддержка прибыла только к рассвету, когда небо на горизонте уже начало розоветь. Максим стоял у палатки и смотрел, как ровный утренний свет заливает лагерь: медленно ползёт по крышам деревянных бараков и кирпичных зданий, стекает на мёрзлую чёрную землю и разливается сиянием по заиндевелой прошлогодней траве. Острые шипы колючей проволоки кололи его, рвали на части. «Halt! Stoj!» – предупреждала его табличка на воротах. Но он всё равно упорно полз вперёд.

И только одна мысль крутилась в голове: почему же до сих пор никто не знал о существовании под Освенцимом лагеря? Почему он не был отмечен на картах?

Белозёров что-то говорил, отдавал солдатам приказы, но Максим едва ли понимал его. В ушах шумело. Он знал, чувствовал, что за воротами этого лагеря увидит ещё больший кошмар, чем на фабрике «Кохинор». Поэтому когда танк снёс решётку и они с Белозёровым ступили, наконец, на территорию лагеря, он поспешно, стараясь не смотреть по сторонам, пошёл вперёд – практически побежал. Белозёров едва поспевал за ним.

– Нужно проверить административные здания, – говорил он. – Наверняка, хоть какие-то документы да остались. Проверить нужно обязательно.

Максим кивнул.

– Потом лично доложу Завьялову о том, что найдём. Надеюсь, на этот раз он... хм... не пожлобит хотя бы «За отвагу»? Ну или «За боевые заслуги»?..

У Белозёрова явно было приподнятое настроение. Максим его радости не разделял – он вообще чувствовал себя измученным и разбитым. Поскорее бы это всё кончилось, а там гори оно синем пламенем...

– Папа! – раздался вдруг за спиной детский голос. – Папа, подожди!

Максим замер на мгновение, а потом порывисто обернулся и наткнулся на полный надежды взгляд больших детских глаз, что выделялись на бледном лице двумя тёмными кляксами. Прямо на него смотрела девочка лет семи – закутанная в продранное одеяло, худая и измождённая, она напоминала призрак. Растрескавшиеся губы подрагивали.

– Папа, – снова позвала она. – Папа, это я, Даша!..

Сердце захлестнуло жгучей ледяной волной. Максиму показалось, что он теряет сознание: звуки вдруг пропали, земля закачалась и ушла из-под ног, воздух стал настолько плотным, что вдохнуть никак не получалось. Горло сжало. Он будто сейчас услышал другие слова, сказанные таким родным и любимым голосом: «Если будет девочка, назовём её Даша»...

Он на ватных ногах подошёл к девочке и присел перед ней, обнял за талию. Она тут же прижалась головой к его плечу и всхлипнула.

– Ты ведь мой папа?..

«Да», – ответило сердце. Максим осторожно снял с неё полосатую лагерную шапку и бережно погладил по коротким светлым волосам. В одно мгновение он понял: да, он её папа. Он чувствовал, что перед ним их с Полиной дочь – пусть и не они её настоящие родители.

– Да, – твёрдо сказал он. – Я твой папа.

***

Даша мирно спала у него на руках. Максим старался сидеть, не шевелясь, чтобы не побеспокоить её – ведь она, наверное, так давно нормально не спала. Дождь шуршал по черепичной крыше приземистого одноэтажного дома, в котором они с Белозёровым остановились на постой, и длинными струями стекал по высокому окну. Иногда Максим смотрел на них, ни о чём не думая. Впервые за долгое время в душе его наступил покой.

После того, как они вошли в городок Освенцим, прошло четыре дня. Их полк расквартировали по оставленным местными домам – заброшенным и пустым, но уставшим солдатам и такие были в радость, ведь они смогли хотя бы просто помыться и уснуть пусть и без матрасов, но на кроватях, а не на голой земле.

В город Максим вошёл с Дашей на руках. Она крепко обнимала его за шею и льнула к плечу, боясь отпустить хотя бы на секунду. Да и Максим не хотел её отпускать – а вдруг потеряется? Вера в то, что она и правда его дочь, крепла с каждой секундой, но откуда она взялась, он не знал. Просто словно вдруг кто-то свыше подсказал ему, шепнул на ухо, что вот он, твой так и не родившийся ребёнок. Вот она – твоя семья, которую ты потерял на этой войне.

Иногда Даша озиралась вокруг, заглядывала Максиму в глаза и улыбалась – так искренне, радостно и ласково, что щемило пронзительно сердце, а потом снова утыкалась носом в его шею. Максим прижимал её к себе и уверенно шагал вперёд.

Теперь они – семья. Отец и дочь.

Даша внезапно распахнула свои ясные карие глаза, потёрла их кулачками и тут же снова взяла Максима за руку. Он слегка сжал её маленькие тонкие пальцы в своих.

– Выспалась?

Она кивнула.

– Папа... а когда мы поедем домой?

– Скоро, малыш, – улыбнулся Максим. – Совсем скоро.

_________________________

*Работать! (нем.)

Русская волчица

1.

21 июля 1941 года.

Брестская крепость,

БССР.

Брестская крепость сопротивлялась долго. Настолько долго, что это вызывало удивление: на чём же держатся её защитники? Ни воды, ни электричества, ни связи с внешним миром в крепости давно уже не было – перед началом штурма там хорошо поработали немецкие диверсанты. Провианта и оружия, скорее всего, тоже не имелось, но на каждую атаку русские всё равно огрызались яростным огнём. Над крепостью клубился чёрный дым, обожжённые стены грозили вот-вот обрушиться.

Порой дело доходило до штыковых атак, в одной из которых погиб близкий друг Вальтера, Адельберт Вандт. Русский штык с хрустом вошёл ему прямо в горло, и он повалился на усеянную битым стеклом и кирпичами землю, зажимая рану ладонью. Вальтер уже ничего не мог сделать, хоть и пытался: друг буквально захлёбывался собственной кровью.

Самого же Вальтера ни разу даже не зацепило: ни штыком, ни пулей, и он был твёрдо уверен, что его бережёт маленькое деревянное распятие, что перед уходом на фронт ему подарила мама. Вальтер не знал, откуда взялась эта уверенность, но горячо молился, стиснув распятие с такой силой, что края креста больно впились в ладонь. Он не боялся русских, не боялся войны и всецело доверял фюреру, верил в благополучный исход блицкрига против СССР, но всё же ему хотелось вернуться в Кёнигсберг невредимым.

Сдалась крепость только через тридцать два дня, когда майора Гаврилова, последнего защитника, наконец-то удалось взять в плен. Вальтер смотрел, как из Холмских ворот выходят усталые и измотанные боями люди с поднятыми руками. Они смотрели прямо перед собой невидящими взглядами, грязная изорванная форма свисала клоками с худых тел. Некоторые шли босыми, многие были ранены. Они вереницей тянулись по деревянному мосту. Их было не больше двадцати человек; как же они умудрялись давать такой яростный отпор им, хорошо подготовленным, вооружённым до зубов солдатам? На чём продержались так долго?

Зелёный луг глядел на Вальтера разноцветными глазками полевых фиалок и ромашек. Солнце грузным огненным шаром нависло над горизонтом и раскидало свои мистически-красные лучи по разрушенной крепости, загорелось багряным отблеском в медленном, ленивом течении узкой речушки. По мосту вслед за пленными прогрохотали два мотоцикла и покатили по пыльной просёлочной дороге.

Вальтер почти ничего не чувствовал – лишь одну только тяжёлую усталость. Она нещадно давила на плечи и отдавалась монотонным гудением в ногах. Однако командование решило устроить в крепости пир, чтобы отметить успешное начало блицкрига, которое Вальтер таковым не считал. Русские должны были сдаться через день, максимум два, но не сдались вообще. Вальтер знал: их борьба продолжается и сейчас, когда никого из защитников крепости уже нет в живых. Чувствовал.

Пир продолжался до глубокой ночи. Пьяные солдаты слонялись по улицам разрушенной крепости и во всё горло распевали немецкие песни и военные марши. Вальтер практически засыпал за столом – сон сковывал мысли и настырно тащил в свою уютную тёмную пропасть. Стучали стаканы, бряцали солдатские котелки, кто-то хохотал во всё горло и палил в воздух из винтовки. Вальтер снова и снова вздрагивал и просыпался, пока кто-то не навалился на него сзади всем телом.

– Фон Дельбрюк, – пьяно протянул Йозеф Каульбах, обдав его смачным перегаром. – Наш родовитый ефрейтор! Чего ты тут расселся?

Он икнул и довольно загоготал, будто сказал что-то очень смешное. Вальтер скинул с себя его руки и повернулся.

– А где мне рассесться?

Йозеф покачнулся, переступил через скамью и плюхнулся рядом. Две верхние пуговицы рубашки были расстёгнуты, а рукава небрежно закатаны до локтя. Он лихо сдвинул пилотку с нашивкой вермахта на затылок и ткнул ему в грудь свой котелок.

– На. Выпей. Просто отличный шнапс!

Вальтер взял котелок за донышко и осторожно глотнул. Алкоголь обжёг горло и прокатился по пищеводу огненным шаром, растекшись на языке полынной горечью. Он поморщился и сдавленно выдохнул.

– Да уж!.. Забористое пойло, слов нет.

Йозеф отобрал котелок и неаккуратно отхлебнул, отчего шнапс выплеснулся через край на китель. Йозеф ругнулся сквозь зубы, отряхнул его рукой и грохнул опустевший котелок на заставленный посудой стол. Гранёные стаканы жалобно звякнули.

– Где ты такое взял? – без интереса спросил Вальтер.

– Там, – Йозеф махнул рукой. – В магазинах ещё кое-что осталось... Пойдём покажу!

– Зачем? – Вальтер весело расхохотался. – Ты что, шаришь по магазинам и домам, как мародёр?

Йозеф обиженно сверкнул глазами и приосанился, подняв вверх указательный палец.

– Не путай победителя и мародёра! Мародёр ворует, а победитель берёт то, что завоевал! – Он тяжело поднялся со скамьи и схватил его сзади за воротник расстёгнутого мундира. – Идём! Считай, что я тебя приглашаю, барон!

Вальтер нехотя поднялся. Идти куда-то не особо хотелось, а тем более в компании с мертвецки пьяным Каульбахом. Ночь окутала город тёплым сверкающим покрывалом, в траве вовсю стрекотали цикады, а в небесах висела в бледном мутном мареве круглая, жёлтая, как сыр, луна. Она печально взирала на развернувшуюся внизу картину: всё ещё дымящиеся развалины, усеянная мёртвыми телами центральная площадь, чёрные воронки от взрывов и покорёженные остовы зданий. Кое-где ещё полыхало пламя, освещая улицы. Огонь лизал кирпичные стены, запускал свои щупальца в тёмные квадратные провалы окон и с треском отплёвывался дымом и искрами.

Темнота наползала из всех углов. Липкая, леденящая душу, пропахшая порохом и смертью темнота. Вальтеру казалось, что из неё на него налитыми кровью смотрят призраки. Они тянут вперёд свои бесплотные тонкие руки, разбитые губы шевелятся в молитве, а рты открываются в беззвучном крике.

Вальтер вздрогнул и огляделся. По коже ползли мурашки, сердце пропускало удары, ухая вниз, а потом начинало колотить где-то в горле. Да уж, фантазия у него что надо – ему бы книги писать! Наверное, кишащая призраками захваченная крепость будет просто отличной темой. Он глубоко втянул носом воздух и задержал в груди на несколько мгновений. Никаких призраков тут однозначно нет – потому что их вообще не существует.

Йозеф привёл его к относительно целому зданию. Оно походило на коробку: такое же квадратное, с абсолютно плоской крышей. На узких окнах стояли решётки. Низенькое деревянное крылечко с резными, опутанными тонкими стеблями вьюнка перилами чуть скрипнуло под ногами, когда они заходили. Внутри пахло пылью, колбасой и чем-то сладким, половицы жалобно стонали под ногами. Йозеф включил фонарик и осветил небольшое, заставленное деревянными ящиками пространство. Один из углов отгораживала от общего пространства дырявая матерчатая ширма, у стены тянулся длинный полированный прилавок, а за ним одна над другой висели полки, на которых теснились шеренги бутылок. Их пузатые бока засверкали мутным отблеском, когда на них упал круглый луч фонаря.

– Видал? – довольный собой, сказал Йозеф. – Тут полно всего!

– Тебя что, не кормят? – усмехнулся Вальтер и шагнул вперёд.

Под подошвами захрустели осколки стекла. Он отыскал в потёмках табуретку и, присев, зашарил по карманам в поисках сигарет. Йозеф ловко поднырнул под прилавком и зазвенел бутылками на полках. Большая половина из них была разбита, но ему всё же удалось найти целую. Он всучил её Вальтеру и, отбросив в сторону ширму, выдвинул на середину круглый стол из морёного дуба.

– Кормят, но трофей есть трофей! – Йозеф умеючи отвинтил пробку, плеснул в свой котелок щедрую порцию русской водки и, шумно отхлебнув, утер рот рукавом. – Хороша! В спиртном русские знают толк!

Он передал Вальтеру котелок и, присев на корточки, принялся открывать длинным ножом один из ящиков. Внутри ровными рядками лежал хлеб. Йозеф выхватил один батон, бухнул его на стол и затем взялся за другой ящик.

– Сегодня едим только русскую еду, – скалился он.

Вальтер отломал ломоть хлеба и впился в него зубами. Йозеф раздобыл ещё колбасы, ссыпал на стол маленькие корявые огурцы и несколько крупных красных яблок, и сел напротив, задумчиво разглядывая консервную банку с сине-белой этикеткой.

– Что это? – полюбопытствовал Вальтер.

Йозеф пожал плечами, повертел банку в руках и снова вытянул из-за голенища сапога нож.

– Сейчас узнаем.

Банка была заполнена какой-то густой клейкой субстанцией. Вальтер макнул в неё палец и осторожно понюхал, потом с опаской попробовал на вкус.

– Сладко, – сказал он. – Не знаю, что это такое. Что написано на этикетке?

Йозеф сосредоточенно засопел, разглядывая банку со всех сторон.

– Да чёрт его знает. Я плохо говорю по-русски, изучал его в школе, но уже почти всё забыл. Я понимаю только слово «молоко».

– Значит, это сладкое молоко, – после недолгого раздумья пришёл к выводу Вальтер. – Только зачем русские его консервируют?

– Чтобы оно дольше сохранялось, – раздался из темноты голос.

Вспыхнул фонарик, по столу скользнул луч жёлтого цвет и упал на пыльный истоптанный пол. Рассохшиеся доски протяжно застонали, и в помещение шагнул обер-лейтенант Штольц – командующий третьей стрелковой бригадой их полка. Вальтер вскочил на ноги и отдал честь.

– Сидите, – Штольц махнул рукой. – Сегодня обойдёмся без этого. Лучше найдите мне какой-нибудь стул.

Йозеф резво приволок откуда-то из заваленной хламом темноты ещё одну табуретку, на этот раз трёхногую. Штольц вытащил из нагрудного кармана кипенно-белый носовой платок и, прежде, чем сесть, тщательно смахнул с сиденья.

– Русские то ли совсем не убирают свои дома, то ли делают это крайне редко, – со смешком сказал он. – Я был прав. Они живут как свиньи.

Он брезгливо отбросил платок в сторону.

– Позвольте не согласиться с вами, – возразил Вальтер. – Тут шли бои. Копоть, сажа, пыль. Всё это осело на мебель.

– Возможно, – безразлично бросил Штольц. – Но я говорю из личного опыта. Я был в России четыре года назад. Мой отец инженер, и мы приезжали сюда в тридцать седьмом. Он проектировал завод по переработке торфа. Я успел повидать русский быт.

– Вы были здесь прежде? – удивился Йозеф. – Здесь, в Бресте?

– Нет, не именно здесь, – усмехнулся Штольц. – В Смоленске. Но разницы большой всё равно нет, они везде живут одинаково. Сталин гноит свой народ в лагерях и нищете. Он создал настоящую империю зла, и поэтому я не понимаю, почему они так сопротивляются нам. Ведь мы принесём хоть частичку культуры в их дикие первобытные земли.

Йозеф согласно закивал.

– Вы полностью правы, герр обер-лейтенант. Просто они не понимают. Вы же сами отметили, что это дикий народ.

Штольц засмеялся – сдержанно, без улыбки в суровых глазах, как и подобает хорошему немецкому офицеру. Вальтер поднял свой котелок и отсалютовал им.

– За нашу скорую победу!

Небо вдруг осветилось заревом пожара, мощно загудел огонь, и они все разом, как по команде, повернулись к окну. Горело здание на другой стороне улицы, а рядом плясали несколько тёмных силуэтов. Они радостно хохотали и палили в воздух из винтовок и автоматов. Воздух, казалось, вибрировал от выстрелов. Один из солдат окатил и без того полыхающее здание пламенем из огнемёта. Ярко-оранжевые языки брызнули на объятую бушующим огнём стену, слились с ней и потянулись вверх. Равнодушные звёзды сверкали в тёмной вышине россыпью бриллиантов.

– Как дети, – снисходительно фыркнул Штольц и снова повернулся к столу.

Йозеф опять шнырял где-то в темноте, звенел посудой, стучал крышками ящиков. Наконец он вернулся с двумя стаканами и с довольным лицом поставил их на стол.

– Выпьете, герр обер-лейтенант?

Штольц кивнул. Йозеф плеснул ему в стакан водку из пузатой бутылки и снова уселся на свою табуретку.

– Хорошее местечко вы нашли, – одобряюще сказал Штольц. – Мне уже давно хотелось отделиться от этой всеобщей пьянки. – Он с хрустом надкусил яблоко и обвёл взглядом тонущее в полумраке помещение. – Что здесь было раньше?

– Магазин, – ответил Вальтер. – По всей видимости.

Он глянул на наручные часы. Время уже приближалось к полуночи. Спать хотелось всё сильнее, веки отяжелели. Он поднял голову, чтобы спросить у обер-лейтенанта позволение удалиться, но так и замер с раскрытым ртом.

Прямо за спиной Штольца стояла девушка. Её длинная сорочка, вся в разводах грязи и крови, белым пятном выделялась из темноты, на чёрном от сажи лице блестели большие глаза. Спутанные волосы пшеничного цвета торчали в разные стороны, как кусок соломы, губы были плотно сжаты. Она стояла босиком прямо на осколках стекла и с холодной ненавистью смотрела Штольцу в спину, сжимая в руках МП-40. Приклад упирался в худое плечо. Белое, как пергамент, лицо, выделялось в темноте, а хрупкий тонкий палец лежал на спусковом крючке, готовый вот-вот вдавить его.

Она поймала взгляд Вальтера, и губы её изогнулись в ироничной усмешке. Дуло автомата сверкнуло чернотой и уставилось Штольцу в затылок чёрным немигающим глазом.

– Там женщина, – странно тонким голосом сказал Вальтер. – С автоматом.

– Где? – изумился Штольц, но обернуться не успел.

Треснула короткая очередь, и он с грохотом повалился на пол вместе с табуреткой. Фуражка слетела с головы, руки раскинулись в стороны, как у тряпичной куклы, мгновенной остекленевший взгляд устремился к потолку. Вальтер машинально стёр с лица брызги крови и посмотрел на свои пальцы.

Йозеф смотрел на девушку испуганным взглядом.

– Фрау, – умоляюще бормотал он. – Фрау, не стреляйте! Мы сделаем всё, что вам нужно! Не стреляйте!

Девушка жёстко сверкнула глазами и сделала шаг вперёд. Она была настолько хрупкой, настолько воздушной, что казалась ненастоящей. Словно призрак. Йозеф медленно встал с поднятыми руками и вдруг опрометью кинулся к своей прислоненной к стене винтовке. Из дула снова брызнула очередь, и он неуклюже, как мешок с опилками, рухнул на пол, ткнулся лицом в доски и затих.

Вальтер не мог пошевелиться, будто его сковали цепями. Он во все глаза смотрел на девушку и беззвучно молился всем известным ему богам. Она не человек – призрак. Вальтер был твёрдо уверен в этом. Разгневанный мстительный призрак, который пришёл забрать их жизни за то, что они сделали с ним.

Девушка сощурила глаза и поднесла палец губам, призывая к молчанию, а потом бесшумно ступила назад и растворилась в темноте так, будто её и не было. Вальтер так и остался сидеть наедине с двумя трупами, будучи не в силах сдвинуться с места. Йозеф глядел в пустоту страшным мутным взглядом, рот его чуть приоткрылся, на рубашке расплывалось тёмное бесформенное пятно – прямо в середине груди. Полусогнутые пальцы чуть подрагивали.

Вальтер сполз с табуретки. Горло сдавливала невидимая железная рука, вдохнуть никак не получалось. Стены угрожающе раскачивались и отплясывали безумную сарабанду, а темнота медленно надвигалась холодной тяжёлой волной. Её будто становилось всё больше и больше, она уплотнялась, тянулась из угла к углу и устремлялась прямо на него, чтобы опутать в своих сетях, поглотить навеки. Он дотянулся до винтовки Йозефа и сжал её дрожащей рукой, потом поднялся на ноги и, шатаясь, побрёл к выходу.

Кучка пьяных солдат увлекла его за собой. Вальтер шёл, с трудом переставляя ноги, мысли мелькали, как рыбки на мелководье. Нужно доложить генералу Шлиперу... О чём? О призраке, что убил его друга и обер-лейтенанта Штольца? За такое ему в лучшем случае дадут три наряда вне очереди.

Вальтер остановился и схватил за рукав ближайшего солдата.

– Там, – он судорожно сглотнул и махнул рукой. – Там двое наших убитых. Их убил призрак женщины с автоматом!

Глаза солдата округлились.

– Что?.. – И тут же захохотал: – Ты перепил, ефрейтор, иди-ка спать.

Вальтер замотал головой.

– Нет, постойте. Там двое убитых наших. Я сам видел женщину, у нее в руках был действительно автомат!

Через полчаса в бывшем магазине собралась толпа. Солдаты глазели на убитых – кто с любопытством, кто с отвращением. Майор Манфред Беккер, хмурясь, оглядел помещение, прошёлся из угла в угол и встал у тела Штольца, заложил руки за спину и качнулся на каблуках.

– Что здесь произошло, ефрейтор фон Дельбрюк?

Его суровый взгляд впился в Вальтера. Тот переминался с ноги на ногу.

– Мы сидели, – начал он, – говорили о победе. Ели. И тут вдруг появилась она...

– Кто? – перебил его Беккер и вздохнул: – Вашу версию с призраком я уже слышал. Рассказывайте всё, как было, без мистики.

– Я... я не вру. Не придумываю. Она стояла прямо за спиной обер-лейтенанта и целилась ему в голову! Я видел её так, как вижу вас!

Беккер хмыкнул, обошёл тело Штольца и посмотрел на него с другой стороны.

– Хорошо. Что было дальше?

– Потом она выстрелила в него, – продолжил Вальтер. – В Йозефа тоже.

– Хорошо, – повторил Беккер. – Но скажите, ефрейтор... Почему она не выстрелила в вас?!

Его голос взвился, маленькие глаза загорелись нехорошими искорками. Колючий взгляд полоснул Вальтера по лицу, отчего тот потерял последние остатки самообладания.

– Я не знаю! – истерично заверещал он. – Я не знаю, герр майор! Она растворилась в воздухе! Я клянусь, она растворилась, как будто её не было! Никакого шума, она даже не дышала!

Беккер поморщился.

– Не кричите так громко, фон Дельбрюк, я вас и так прекрасно слышу.

Но Вальтер уже не мог остановиться. У него началась настоящая истерика: он пинком перевернул стол, за которым они ещё недавно сидели втроём, и испуганным зверем заметался по помещению. Двое солдат схватили его за руки и приткнули к стене.

– Это был призрак! – словно обезумевший, орал Вальтер. – Это был призрак! Призрак! Живой человек ходит, а она не ходила! Это был призрак!

Он изо всех сил пытался вырваться из крепкой хватки солдат. На лбу выступила холодная испарина, руки тряслись. Дыхание со свистом вырывалось из груди, сердце то и дело холодело и сжималось от ужаса, подступая в горлу стальным спазмом. Вальтер уже нисколько не сомневался, что ему довелось повстречаться именно с призраком – слишком уж бесшумной была та девушка.

– Это был призрак, – уже вполголоса повторил он. – Я уверен в этом.

Беккер махнул рукой:

– Уведите его. В лазарет. Пусть с его галлюцинациями разбирается врач.

В медчасти ему, несмотря на сопротивление, вкололи снотворное и оставили в одиночестве, предварительно стянув руки кожаными ремнями. Ну вот, теперь все думают, что он сошёл с ума! Вальтер до последнего сопротивлялся сну, но тот был сильнее. Он и не заметил, как провалился в его глубокий фиолетово-чёрный омут.

Проснулся он на рассвете. В густой паутине листвы весело чирикали беззаботные птички, солнечные лучи смело ныряли в ещё не прогретую речную воду. Плакучая ива низко склонилась над речкой, опустив в неё свои длинные гибкие ветви. Под потолком палатки жужжала муха.

Некоторое время Вальтер лежал без движения, пока не вспомнил вчерашние события. Он подскочил на кровати, в голову тут же ударила колкая ноющая боль. Связанные руки затекли.

Отпускать его никто не собирался, и он провалялся в медчасти ещё четыре дня. В крепости всё было тихо, никаких призраков в округе не наблюдалось, и он сам уже начинал верить, что ему всё привиделось до тех пор, пока выстрелы девичьего автомата не затрещали снова. На этот раз жертвой стал сам майор Беккер. Его убили прямо в штабе, когда он сидел за столом. Перепуганный конвойный дрожащим голосом и с выпученными глазами утверждал, что это была женщина. Хрупкая, как тростинка, в белой рваной сорочке и свалявшимися, похожими на паклю грязными волосами.

– Она стреляла в окно, – говорил он. – Я сам видел. Дверь была открыта, и герр майор изучал какие-то планы. И вдруг в окне появилась она, и как ударит прикладом по стеклу! Оно разлетелось вдребезги, и я ничего не успел сделать. Только кинулся вперёд, как она выстрелила!