Текст книги "Стальной Лабиринт"

Автор книги: Александр Зорич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Так было с моим дядей, – кивнула Нина. – Он пробыл в коме четыре года.

– И с моим дедом тоже… И с прабабушкой! И с тетей! Даже врачи не дают умирающим освобождения! – продолжал Растов, страстно жестикулируя. – Наш мир не принимает смерти! И готов платить любые деньги, лишь бы никогда, никогда с этой «щекотливой темой» не соприкасаться… Погляди, какие зарплаты у санитаров в морге! Да они как у профессоров университета! Наши соотечественники боятся и презирают смерть. Они не оказывают ей почтения. В то время как забыть о смерти – это все равно что забыть о жизни. Именно поэтому Российская Директория, за очень редкими исключениями, населена благонамеренными бездумными роботами… И кричать им «проснитесь!» бесполезно… Пока бесполезно… Может, в таких криках будет толк после войны? Мой однокашник Юлик Найденко любил повторять: «Мы тратим деньги, которых у нас нет, на то, чтобы купить вещи, которые нам не нужны, для того, чтобы впечатлить людей, которых мы ненавидим». Наверное, это он цитировал кого-то, мне не хватает эрудиции сказать, кого именно. Но не так важно, кто это сказал.

– Важно, что это правда… Все, что ты сказал, – ты сказал обо мне, – тихо произнесла Нина. – Но разве в армии – как-то не так?

– Нет. В армии – не так. Просто поверь мне на слово. Я знаю, что говорю. Я пришел на срочку изнеженным барчуком, сыном «того самого Растова». А дембельнулся мужчиной, который смело смотрит в лицо опасности, принимает взрослые решения, не боится ответственности. Потому что на своей чертовой субмарине я дважды был на грани гибели, и на этой-то самой грани я с гибелью примирился… В армии я потерял страх смерти, Нина! И приобрел уважение к смерти, я начал по-настоящему благоговеть перед ней! Я начал ценить ее, как партнера, как царицу, которая дарит покой и счастье тем, кому поздно рассчитывать на что-либо иное… Смерть – она освобождает и открывает новую страницу. Смерть – это пролог. Поверь, я знаю, что говорю, я много раз видел, как умирали смертельно раненые… И я не один такой умный, Нинок! Среди кадровых военных нас таких много. Хотя, быть может, немногие из нас способны так гладко, как я, «формулировать»… В конце концов, зачем-то же меня учили в моей околоэлитной калужской школе? В общем, то, как людей преображает близость смерти, я видел десятки, сотни раз! Я не врач-онколог. Я не стану врать умирающему, что он излечим. Но я, как командир, честно говорю своим: «Ребята, надо осторожно». Они уже знают, что именно «осторожно». Ребята уже знают, что торопиться некуда. Что там стоит Она, фигура в сияющих одеждах… Стоит – и ждет.

– И? Ты хочешь сказать, что умирать не страшно?

– Нина, умирать не страшно.

– Не страшно? – повторила Нина как во сне.

– Да. Просто умирать не нужно. Не нужно, Нинок. Нужно жить. Пока дают. – Растов набрался храбрости и все-таки взял Нину за руки. – И радоваться тому, что ты жив. Каждая минута на поле боя – она как год в обычной жизни.

– Выходит, ты старше меня на сотню-другую лет? – попробовала пошутить Нина.

Растов улыбнулся – он вдруг застеснялся своего пафоса, своей многозначительности, которая даже показалась ему глуповатой. Тем более что издалека уже махал незнакомый офицер, ответственный за эвакуацию гражданских. Мол, закругляйтесь с прощаниями, товарищ Растов-младший.

– Да какая разница, на сколько лет я тебя старше, Нинок! Главное, что близость смерти научила меня понимать: мне нужна только такая женщина, за год жизни которой я мог бы умереть на поле боя…

Нина примолкла, потрясенная.

– А за меня, за мой год ты… мог бы? – спросила она несмело.

– Да.

После этих слов Растова Нина быстро-быстро обвила руками его сильную шею и поцеловала его самым непубличным из непубличных поцелуев.

Так целуют взрослые женщины, которым «нечего терять» – без нажима и грубости, но очень крепко, и в то же время нежно, скользяще, текуче. И когда их губы стали единым целым, когда живое золото этого поцелуя потекло по артериям и венам, Растов понял, что он никогда больше никого не полюбит, просто потому что не бывает, чтобы такое случалось дважды.

– Я буду тебя ждать живым, Костя, – сказала Нина.

А потом она, ссутулившись и схоронив стремительно покрасневший нос в платочке, ушла.

Растов же, по-прежнему ощущая на себе десятки завистливых взглядов, на ослабевших ногах поплелся восвояси.

– Это жена твоя, что ли, была? Ничего такая! – сказал Улянич, он нагнал Растова у приметной семипальцевой орхидеи в джунглях.

– Не жена, – буркнул Растов. – Но это только пока… Временно.

Глава 2
В КАНТЕМИРОВКУ

Февраль, 2622 г.

Джунгли

Планета Грозный, система Секунда

Через три дня после этого душераздирающего прощания паре клонских тяжелых истребителей «Варэгна» удалось перехватить и завалить в джунгли «Андромеду» с несчастливым номером 26.

Погибли абсолютно все, включая несколько десятков гражданских.

Командование решило, что надо отказаться от рейсов громоздких и уязвимых «Андромед».

На обслуживание «дороги жизни» были поставлены скоростные, малозаметные «Кирасиры». Помимо прочих достоинств они умели садиться и взлетать вертикально.

Под них в джунглях оборудовали полдюжины новых посадочных площадок – взамен более приметных и уже скомпрометировавших себя перед клонской космической разведкой полос для приема «Андромед».

Две таких площадки построил лично Растов и его люди.

– Недавно маме письмо писал. Хвастал, как мы тут геройствуем. Ну, конечно, без подробностей, – говорил Чориев, утирая со лба пот. – В следующем письме, чувствую, напишу так: «Мама-джан! Я все наврал тебе про геройства! Твой сын не пехлеван, твой сын ишак! Неделю тут деревья в джунглях валим! Заколебались уже совсем! Так что мыслей о невестах нету. Пожалей меня, мама-ханум! Я такой бедный, вэй!»

– Напиши… чтоб и меня… пожалела, – добавил Фомин. – А то от моей… не дождешься…

После контузии Фомин делал в речи устрашающие паузы. К счастью, от механика-водителя бойкой болтовни не требовалось, а все приказания Растова он по-прежнему выполнял расторопно и четко.

– Отставить разговорчики! – положил конец этому сеансу взаимного жаления Растов. – Если не мы, то кто?

– Как кто? Наши доблестные военно-космические силы! – резонно заметил комвзвода Соснин. – Могли бы объемно-детонирующую бомбу сбросить, тонн на четыреста тротилового эквивалента. У нас такие есть. Бомба падает, хлоп – и все деревья в радиусе двухсот метров лежат. Да не просто лежат, а лежат рас-плю-щен-но!

– Так ты посмотри, какие мы площадки строим! Они же замаскированные! От бомбы останется черная плешь на два футбольных поля, не говоря уже о самом взрыве, который сразу внимание клонов привлечет. А мы работаем филигранно, скрытно… И даже экологично! Щадим животных и птиц…

Соснин все это прекрасно понимал, поэтому лишь покивал в ответ.

– А я себя утешаю тем, что про нас фильм когда-нибудь снимут, – мечтательно сказал Чориев.

– Если доживем.

– А если не доживем, тогда точно снимут.

Растов спрятал улыбку. Ребята были правы. Причем – все сразу.

Первый «Кирасир» совершил посадку на площадку роты Растова первого февраля.

Машина, и это было по всему видно, три недели не выходила из боев.

От многократных экстренных торможений в атмосфере давно сгорело все: опознавательные знаки, номера, эмблема авиакрыла. Некогда сияющие ослепительным золотом хризолиновые дюзы потускнели, покраснели, пошли по краям крошащимся кружевом. Близким взрывом с «Кирасира» сорвало лоскут термозащиты, и вместо нее умельцы авиатехнического дивизиона накатили черную заплату керамического лака.

В общем, вид машина имела бывалый.

С вкрадчивым шипением на безжизненную подстилку из коричнево-красных листьев опустилась кормовая рампа. По ней съехал на землю грузовик, доверху забитый ящиками с камуфляжной сеткой и саперным инструментом. Вторым номером явилось громоздкое четырехосное шасси с каким-то новым и, само собой, шибко секретным комплексом радиотехнической разведки (Растов в этой технике никогда не разбирался).

Ну а за техникой вывалила гурьба чистеньких, подтянутых и весело балагурящих молодых офицеров – в основном лейтенантов, хотя попадались среди них и капитаны.

– Это что, пополнение? – Соснин смотрел на командира изумленно.

– Хэ зэ, – не удержался от грубости Растов.

Вечером Растова затребовали в штаб дивизии.

Но в знакомый кунг, где капитан уже бывал, – с радистом и начштабом, – его не пригласили. Вместо этого Растова ждала свежая землянка, пахнущая грибами и квашеной капустой.

Землянка была очень просторной, но отделкой похвастаться не могла. Стены, чтоб с них не осыпалась земля, были просто закрыты брезентом, прихваченным свежими стоевыми брусьями, а потолок подшит горбылем.

В землянке толпился комсостав.

Скучая, Растов насчитал восемь командиров танковых рот и семь других офицеров ротного звена. Были и совсем незнакомые ему личности, но тоже все старлеи да капитаны.

Полковник Святцев занимал место во главе самодельного стола. Отец-командир казался оживленным и даже веселым. Было видно, что такого количества гостей у себя он давненько не видел.

Сердце Растова сладко екнуло от предчувствия: «Неужели наконец наступление?! Но где тогда комбаты? Или Святцев с ними уже успел все обсудить?»

Комдив заговорил:

– Товарищи офицеры, будучи кадетом я был убежден: партизанщина – удел слабых. Но, видит бог, – Святцев, словно оперный солист, потряс перед собой воздетыми руками, – наша сегодняшняя слабость бьет конкордианскую силу. Теперь, я думаю, уже всем ясно: оборона в расчлененных боевых порядках и рейдовые действия – дело сильных, дело решительных, война настоящих мужчин. Такая война позволяет наилучшим образом раскрыться потенциалу взводных и ротных командиров.

В землянке заулыбались.

– Все вы показали себя первоклассными командирами, отличными специалистами и преданными сыновьями Отчизны. И я от лица России, а также от себя лично объявляю всем вам благодарность за службу… Спасибо, сынки! – В глазах Святцева блеснули слезы.

– Служим!.. России! – отозвались присутствующие.

«К чему он клонит? – не понимал Растов. – Война закончилась, что ли?»

– Только что мы получили с Земли пополнение. Прибывшие офицеры восполнят убыль взводных командиров. Шестеро самых лучших взводных займут места заместителей командиров рот. А шестеро замкомрот будут передвинуты на ступеньку вверх и примут роты…

Кто-то в задних рядах красноречиво присвистнул.

– …На резонный вопрос, куда будут переставлены шестеро ротных командиров, я имею недвусмысленный ответ от маршала Плиева лично. Михаил Геннадиевич затребовал от нашей дивизии шестерых ротных в Гвардию, конкретнее – в Кантемировскую дивизию… И не делай такое замогильное лицо, Растов! В Первую Гвардейскую Кантемировскую дивизию. На Землю, в Кубинку. Вот фамилии тех, кто отправляется в Гвардию: Кирилюк, Мальцев, Пряжин, Растов, Седых, Тер-Авакян.

Растов поверить не мог, что прозвучала его фамилия.

И да, у него было то самое лицо. Замогильное. Надо же! Приложить столько сил, чтобы не видеть остохреневшую Кубинку никогда! Но самое главное, – и эта мысль причинила Растову почти физическую боль, – он будет в Кубинке, а Нина – на Восемьсот Первом парсеке. Считай, на другом конце Галактики. Ну где справедливость, а?!

Глава 3
СОРОК ЧАСОВ МОТОРЕСУРСА

Май, 2622 г.

Наро-Фоминск – Синайский полуостров

Планета Земля, Солнечная система

Новую матчасть пригнали совершенно внезапно.

Просто в один прекрасный день на космодром «Кубинка» опустились войсковые транспорты «Жан Жорес» и «Черноморец». Из них десятками, сотнями на бескрайний бетон, сбрызнутый майским дождем, выкатились… самые обычные многоосные транспортеры МАЗ-800.

На транспортерах, наглухо закутанные в брезент, покоились новейшие танки Т-14. Определения «опупительные» и «офигенные» подошли бы к ним, если бы только не были излишне скромными.

Кроме собственно танков прибыли и боевые машины на их базе: тяжелые бронетранспортеры Т-14Б и смешанные лазерно-твердотельные зенитные самоходные установки «Протазан».

На следующий день о прибытии легендарных монстров (слухи о новых сверхтяжелых танках ходили еще с января, но никто их не видел даже на рисунке) узнали и в Кантемировской дивизии.

Личный состав учебного полка выстроили на плацу Наро-Фоминского гарнизона, где новая техника уже стояла рядами, до времени укрытая брезентом.

Ожидание нарастало.

Вдруг на плац вырулил шикарный, синий, как спелая слива, «Руссо-Балт» с серебристой фигуркой оленя на капоте. Он заложил крутой вираж и встал по центру строя.

Из «Руссо-Балта», не торопясь, вышел невысокий энергичный человек в парадной маршальской форме. Бледное лицо человека казалось высеченным из цельного куска соли. Взгляд серых глаз был бесстрашным и спокойным.

Это лицо знал каждый: то был маршал бронетанковых войск Михаил Геннадиевич Плиев.

Плиев оглядел строй. Вдохнул. Выдохнул.

Расторопный адъютант поставил перед маршалом блестящую треногу с микрофоном.

– Раз-раз… Слышно меня? Здравствуйте, товарищи танкисты!

– Здравия! Желаем! Товарищ! Маршал! Бронетанковых! Войск!

Плиев, довольный слаженным приветствием, улыбнулся. Затем поглядел на небеса, где гуляли сердитые тучи, и наконец заговорил:

– Товарищи! Вам должно быть известно, что 12-й гвардейский орденов Суворова и Кутузова Шепетовский и Бейрутский танковый полк имени Маршала Бронетанковых Войск П. П. Полубоярова полностью погиб в январе сего года в боях на планете Клара. Знамя части, однако, было спасено благодаря самоотверженности тогда еще старшего лейтенанта, а ныне гвардии майора Зуева. Сегодня я привез приказ о воссоздании 12-го гвардейского танкового полка…

Маршал сделал паузу. И, по-видимому, решил насладиться коктейлем из разноречивых чувств, что роились в душах стоящих перед ним танкистов. Там, в коктейле, была и нестерпимая печаль о погибших, и радость, что «воссоздание», и удивление: «надо же, все так неожиданно»…

Помедлив минуту, маршал продолжал:

– Полк воссоздается под своим прежним славным номером, но в новом качестве. Отныне это будет тяжелый танковый полк прорыва. Всю матчасть полк получает новую, и притом самую современную. В составе полка будут сформированы два танковых батальона: один на новейших танках Т-14, другой на уже известных вам тяжелых танках Т-12. Далее, тяжелый батальон мобильной пехоты на БТР Т-14Б. Т-14Б – это тяжелые гусеничные бронетранспортеры на базе нового танка. Далее, зенитный дивизион с установками «Протазан», артиллерийский дивизион с самоходными гаубицами «Самум» и дивизион огневой поддержки с плазмометными системами ТПС-1.

«Дивизион плазмометов в составе полка! – восхитился Растов. – Вот это уровень! Вот это я понимаю!»

– Вот вся эта техника, товарищи, – маршал показал рукой за спину.

В этот же миг сотни мехводов, дежуривших при своих машинах, принялись срывать брезент, и спустя минуту все смогли лицезреть чудеса техники, которые были только что перечислены маршалом.

Смотрели во все глаза, но комментировать, конечно, было нельзя, не по протоколу.

Однако вдруг головы танкистов повернулись в сторону, противоположную новым танкам.

От стеклянной коробки столовой, откуда только что приехал маршальский «Руссо-Балт», прямо по бетону бежала крохотная собачка породы «московская бабочка», гавкучее ушастое чучело на паучьих ножках, похожее одновременно и на крысу, и на тушканчика, и на пустынную лису фенек. Шикарный изумрудно-зеленый ошейник исключал версию о том, что собачка ничейная.

За ней, грохоча сапогами, неслись два молодых лейтенанта с красными лицами.

Собачка подбежала прямиком к маршалу и, присев у его ног, просительно, требовательно тявкнула, глядя вверх.

– Мушка ты Мушка, глупая ты псина… – вздохнул Плиев, наклонился, и малыш с прытью, не подразумеваемой его небойцовой комплекцией, запрыгнул на сгиб маршальской руки.

Лейтенанты, корча виноватые мины, остановились поодаль, ожидая нагоняй.

– Ну что же вы? Эх, разини, – беззлобно сказал лейтенантам маршал. – Собаку вам доверить нельзя…

Затем он широко улыбнулся танкистам. И сразу же нашел выход из положения.

– Ура, товарищи! – гаркнул маршал в микрофон.

– Ура! Ура! Ура! – с облегчением грянул строй.

Вместе с новой матчастью и знаменем 12-го полка танкисты получили воз технических руководств, а с ними – предписание о передислокации в новый учебный полевой лагерь бронетанковых войск Эль-Ариш, на север Синайского полуострова.

Все то время, пока полк ехал монорельсом из Подмосковья в Скадовск, грузился на паромы и плыл в Египет, Растов неистово штудировал «Руководство по технической эксплуатации и боевому применению тяжелого танка Т-14». Этот танк должен был стать для него родным.

Там же, в пути, формировались экипажи.

В механики-водители Растову достался Всеволод Помор, уроженец разгульного южного города Ростова-на-Дону, угрюмец и плут.

В наводчики – старший лейтенант Валентин Кобылин, белобрысый, белобровый дылда из Якутска. Как и Растов, он уже успел повоевать с клонами. Только не на Грозном, а на Кларе.

Четвертым в экипаж попал некто Михаил Игневич, тридцати лет от роду. Биография у него была из разряда «туши свет».

Свою службу Игневич начал в военно-космическом флоте еще в 2610 году. Влюбленный в механизмы парень, он сразу прикипел душой к ГЭУ – главной энергетической установке монитора «Очаков». Пережиток славной эпохи Большой Колонизации, типичный планетарный стационер, монитор «Очаков» кочевал вдоль тысячепарсековых границ великой космической России. Игневич повидал малиновые грозы на газовом гиганте Турок, кочующие кратеры северного полюса Екатерины и, как сам он уверял, не менее трех «больших черных звездолетов» неопознанных чужаков… В экипаже приветливого и всегда готового услужить Мишку обожали и давали ему блестящие характеристики на учебу в лучшие академии военно-космических сил.

Игневич был кадетом трижды. И трижды его выгоняли за разные мелкие мелочи.

Один раз – за драку с сыном начальника…

Второй раз – за самоволку во время общефакультетских учений…

Третий раз он попросту не справился с экзаменом по тактике боевых звездолетов. И с двумя пересдачами тоже не справился…

В общем, не судьба была Игневичу стать офицером. В итоге 2619 год он встретил старшиной группы двигателистов все того же родного монитора «Очаков», а в войну вступил в звании мичмана и на должности замкомандира всей группы движения, как говорили во флоте – вторым старшим маслопупом…

Монитор сравнительно успешно провоевал весь январь, прошел ремонт в феврале, но 16-го марта на Восемьсот Первом парсеке схлопотал две торпеды от клонских «Гэдиров». Потушить пожар не удалось, и команда покинула монитор…

Раненый Игневич находился в жесточайшей депрессии почти месяц.

Командование уже подумывало уволить беднягу в запас. Но Игневич, пролежавший три недели в ожоговом отделении с танкистами и наслушавшийся их рассказов о мощи и неуязвимости стальных монстров, вдруг почувствовал: открылось «второе дыхание». С упорством человека, завидевшего давно чаемую цель, он начал требовать перевода.

В ход пошли все козыри – и три полностью оконченных курса в трех разных академиях, и мольбы, и философия. Игневич был бойким малым. За убедительными фразами в карман не лез. «Призвание», «второй шанс», «такие, как я, ветераны и выигрывают войны, это из истории известно».

В общем, мичман Игневич попал во вновь формируемый 12-й тяжелый танковый – командование не могло устоять перед возможностью посадить в новый танк опытного двигателиста.

Дело в том, что на Т-14 стояли многотопливные гибридные двигатели МТД-5. Прихотливые в обслуживании и ремонте, они являлись «осухопутненными» элементами вспомогательной силовой установки люксогеновых двигателей «Восток-35» – таких же точно, какие стояли на «Очакове». Не приходилось рассчитывать, что в случае поломки или каприза обычный рядовой сможет что-то с этими МТД-5 сделать. А вот на мичмана Игневича можно было рассчитывать…

Растову повезло. Ему достался опытный и закаленный кадр, вдобавок близкого с ним возраста. Говоря по совести, непрерывно играть отцовскую роль в отношении очередного временного экипажа, состоящего, конечно, из восторженных молокососов, ему за три месяца службы в учебном полку страшно надоело…

Экипаж с самого начала понравился Растову. Показался надежным и… особенным. Правда, чем именно «особенным», Растов пока не знал.

На Синае «тэ четырнадцатые» и их экипажи провели чуть более трех недель.

Синай в мае – место не для северян. Накаленная добела пустыня нещадно высушивала, истончала человеческое тело, даже помещенное во чрево кондиционированного танка. А теплое море то же самое тело нещадно просаливало…

– Когда я был маленький, на Азовском море жил, в деревне Страусиная… Мы там пацанятами ловили рыбу, потом ее сушили… Вот я себя эдакой рыбой теперь чувствую. Пеленгасом таким. Дескать, воздалось мне кармически, в плохом смысле… – жаловался Растову мехвод Кариев, любитель восточных единоборств, а заодно и философии.

Командование людей не жалело. Экипажи упражнялись весь световой день. Пять часов с утра. И пять часов вечером. Днем была сиеста: перерыв на сон и обед.

Перерывом на сон, заметил Растов, пользовались почти все. А вот кушали его бойцы плохо.

Страшная синайская жара отбивала аппетит даже у самых прожорливых. Сам Растов, который никогда не жаловался на пищеварительную вялость, и тот ловил себя на крамольных мыслях: котлеты не хочется… бефстроганов тоже не кладите… и рыбу не надо!

А чего хочется? Чего надо? Клубники. Огурцов. Холодного адыгейского сыра… Черного риса с соевым соусом… Йогурт… Бабская диета! Стыдно кому сказать!

После первичного освоения новой техники, которое заняло неделю, пошла череда взводных и ротных учений.

Начало третьей недели ознаменовалось батальонным марш-броском.

Растов, поставленный, к слову, командиром первой роты первого батальона, то есть на самую почетную ротную должность, прошел со своими орлами маршрут Эль-Ариш – Порт-Саид. Но не напрямик, а по периметру всего Синая!

Сперва они прошли вдоль границы субдиректории Израиль (Европейская Директория) до Табы, затем свернули на Дахаб. Оттуда достигли южной точки Синая, города Шарм-эль-Шейх (российская аренда на 99 лет). И уже оттуда поднялись к Порт-Саиду.

Тяжелые машины намотали на гусеницы по девятьсот километров. Выжгли семь заправок (Т-14 были ох как прожорливы!), расстреляли по два полных боекомплекта.

В итоге на семи растовских танках из десяти двигатели МТД-5 выработали по полтора ресурса и вполне закономерно сдохли. У половины машин из-за перегруженной ходовой части обнаружились трещины балансиров.

– Ну и танки нам подогнали… Хрустальные! – пошутил бывалый мехвод Григорян.

Слетев с иронических уст Григоряна, слово «хрустальный» необычайно распространилось. Растова вызвал командир батальона Зуев.

Комбат орал так, что Растов подумал, у того пуп сейчас порвется…

– Что у тебя там за настроения в роте, Растов?!! У вас там что, одни очернители и предатели собрались?!! Докладывают: ругают матчасть! Саботируют приказы!! Переломали все дорогостоящие машины!!!

– Что значит «переломали»? – вступился за своих Растов. – Делаем все, как написано в руководстве. Не отступаем от него ни на йоту, я сам слежу! Фильтры вовремя меняем, за температурой следим… А то, что ресурс у Т-14 в четыре раза меньше, чем люди привыкли по «тэ десятым», так это научный факт! Им трудно объяснить, почему новое хуже старого!

– Что значит «хуже»?! – взвился Зуев. – Да эти танки – реально чудо! У них самая высокая скорость по пересеченке из всех бронемашин вообще! Они защищенные что трындец!! Они, в конце концов, красивые, хоть на открытку!!!

– Так точно, товарищ майор! Красивые, хоть на открытку!

Спорить с начальством – все равно что справлять малую нужду против ветра. В минусах только ты сам. Всегда.

– Ну и второе, – сказал Зуев, внезапно сбавив тон. – Из штаба дивизии пришел приказ. Ты произведен в майоры. Поздравляю.

Конечно, командование знало о проблемах Т-14 куда больше Растова и Зуева.

Ни для кого в Главном Бронетанковом Управлении не было секретом, что ресурс двигателя МТД-5 составляет разнесчастных 40 моточасов.

Однако маршал Плиев самоотверженно возражал против того, чтобы экономить этот ресурс на этапе обучения экипажей.

Опытнейший танкист, получивший боевое крещение за рычагами древней бронемашины «Тарбаган» в горниле засекреченного конфликта РК-25, маршал знал: полк, идущий в бой на неосвоенной технике, – это толпа смертников, оседлавшая гору баснословно дорогого металлолома.

Вот поэтому синайская эпопея 12-го тяжелого танкового полка была распланирована с нечеловеческой интенсивностью. И именно поэтому «Андромеды» доставили новые, в заводской упаковке двигатели МТД-5 прямым рейсом из Харькова на следующее же утро после эмоционального разговора Зуева с Растовым.

Монтируя новую игрушку, мичман Игневич радовался как дитя.

– Вот! Вот! Глядите, товарищ капитан… Виноват, майор! – Игневич тыкал черным пальцем в сплетение сияющих маслопроводов. – Это уже новое, усовершенствованное изделие! Вот сюда, – Игневич запустил руку в двигатель по локоть, похлопав ладонью снизу по чему-то невидимому, – они добавили два пневмомолотка. Спросите: зачем? Ну, спросите!

Растов поглядел на мичмана почти с нежностью.

– Зачем?

– А затем! Затем, что сквозь все пустынные воздухофильтры двигатель нагребает пыль! Чемоданами! А пыль – это твердые частицы. Они спекаются кожухом на лопатках турбины. Двигатель накрывается звездой. А у этого все учтено! При запуске молотки выбивают длинную дробь… Сбивают нагар… И все! Вуаля!

– Слышно?

– Что слышно? – испуганно переспросил Игневич.

– Ну, дробь эту… Длинную?

– Слышно, конечно. Если в правильный момент вот сюда, – Игневич любовно положил руку на корпус, – ухо приложить.

Растов боялся, что их будут учить чему-то еще и еще. Выкатают ресурс и этих, новых, двигателей. Снова примутся орать и требовать. Танкисты окончательно озвереют от ожидания непонятно чего…

А он уже не мог учиться. Душа просила того, ради чего, собственно, учатся.

Дела. Боя.

Но в высших сферах уже вызрели планы.

Люксоген уже был закачан в танки двухсот кораблей Второго и Главного Ударных флотов. В наглухо засекреченной межзвездной дали выросла оперативная база «Цитадель». А шесть лучших дивизий, доукомплектованных техникой и личным составом до полного штата, изготовились к крупнейшей десантной операции в истории России.

Поэтому на новых двигателях рота Растова прошла по Синаю всего два часа. А потом их всех загнали на МАЗ-800 и повезли на космодром Святой Екатерины, что располагался у подножия горы Джебель Муса.

– Эх, красотища какая, – сказал Игневич, созерцая, как над бархатно-синими горами занимается нежный, словно перси восточной гурии, рассвет. – Даже жалко улетать.

– Побойся Бога, мичман, – заныл Помор. – Через час солнце встанет, и снова начнется этот ад, снова как на сковородке…

Игневич аристократично подернул плечом.

– Ты так говоришь, будто знаешь, куда нас перебрасывают. Кто тебе сказал, что там, в месте назначения, климат будет лучше, чем здесь?

За Помора ответил Кобылин.

– У меня лично сомнений нет: высадят нас на Паркиду. Там, если верить справочникам, жарче плюс тридцати не бывает даже на экваторе… И это обнадеживает!

– Но пустыня же все равно? – Помор был непоколебим в своем пессимизме.

– Пустыня, да. Но жариться мы там не будем!

– Тогда зачем нас так мучают? Могли бы по Калмыкии спокойно кататься! Там попрохладней.

– А это все потому, лейтенант, – сказал материализовавшийся из ниоткуда Растов, расплываясь в плотоядной ухмылке, – что боец должен начальства бояться больше, чем неприятеля.

– Это садомазохизм, – проворчал Помор.

– Садомазохизм – в Европейской Директории. У нас это называется – «армия».