Текст книги "Культурные особенности (СИ)"

Автор книги: Александр Зарубин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

– Назад, – рявкнул вдруг господин. На земном. Тихо, но замерли все. Нож свистнул под ухом и исчез, убрался от горла. Эмми скосила глаза по сторонам – ощущать на себе столько глаз было неприятно и страшно до дрожи. Воцарилось молчание. На миг, потом странный господин посмотрел на неё ещё раз, снял очки и – внезапно – улыбнулся. Глаза у него были серые, глубокие. Обычные человеческие глаза. Только бежать теперь Эмми сразу раздумала.

– Землянка, – проговорил он, медленно выговаривая слова, – на моей плантации. Тысячеглазый, что вы здесь делаете. Здесь, среди дикарей?

Эмми сморгнула. Раз, другой. Попыталась отвести глаза, выдохнуть, продумать ответ, Не получилось. Мозг заклинило между «разрыдаться» и «сказать, все как есть». Других вариантов все равно не было.

– Не знаю, – ответила она наконец, с трудом подбирая слова. Голос дрожал, но – умом она понимала, что рыдать тут сейчас – плохая идея. Странный человек улыбнулся ей вдруг. Это ее подбодрило. Почему-то.

– Не знаю. Я недавно здесь. Экраноплан взорвался, меня выбросило на берег. Схватили и привели.

Сверкнул в такт словам чёрный камень на рукояти трости. Её словам. Человек кивнул. Эмми приободрилась.

– Ничего не сказали, дали палку в руки и погнали цветы собирать. Я даже не знаю, где я, господин… Тут Эмми, замялась, не зная, как обращаться к этому странному человеку.

– Жан-Клод Дювалье, доктор медицины, – прервал её тот, – и владелец этой плантации заодно. Извините, мадам, эти дебилы больше на меня не работают.

Ноздри защекотал едкий дым. Эмми про себя усмехнулась. И задрала нос – так вежливо в жизни её ещё не называли, даже в шутку.

А свеженазванный Жан-Клод Дювалье протянул ей руку, слегка поклонился.

– Вижу, вам пришлось пострадать, и, отчасти, по моей вине. Приношу извинения. Будте моей гостьей, пока…

Загудели голоса, наперебой, гулом встревоженных ос. «Босс»– кто-то невидимый крикнул над ухом Эмми. Волновался – голос звенел тревожным, надтреснутым басом. Дювалье прервал крики взмахом руки – коротким, не терпящим возражений. Шум смолк – вмиг, будто и не было. Дювалье улыбнулся еще раз и продолжил:

– Будте моей гостьей, мадам. Ваши беды пока закончились.

Так, что Эмми поверила. Не зная сама, почему. Взяла руку странного господина и пошла. Пандус летающей крепости на глазах приближался. Раненный туземный воин еще хрипел за спиной. Солдаты вскинули автоматы «на караул». Эмми скосилась на спутника – тот шёл рядом, ровно, не глядя по сторонам. Странно, он оказался Эмми чуть выше плеча, хотя недавно казался гигантом. Опять надел свои очки на глаза. Черные, в тон коже на полных губах и высоких по-туземному скулах. Ладонь его…

«Черт, это же не перчатка. Он же негр, – с опозданием сообразила она, – Как я сразу не заметила? Отсвечивало, да и было не до того. В любом случае, неважно. Мне бы до цивилизации добраться…»

Цивилизация ждала её прямо за дверью. Лестница вверх, перила, мягко сверкающей медью поручни. Гладкие стены, лиловый пластик и дерево, мерцающие огни тысячи ламп. Ветер в лицо – мягкий, безвкусный поток воздуха от кондиционера. После безумной жары – даже приятно. Под ногами мягкий ковёр – Эмми замялась слегка, боясь ступить на желто-красное ворсистое великолепие. Дювалье заметил её смущение и усмехнулся:

– Приходится путешествовать. Люблю делать это с комфортом.

У Эмми не нашлось слов в ответ. По краям лестницы – приятная глазу тьма. Мимо пробежали какие-то люди. Трое, в рабочей форме. Несли ящик. Один поклонился, почтительно. Дювалье отослал его взмахом руки – коротким. Прочь, мол, с глаз. Ветер с улицы ворвался внутрь, закружил, принёс запах пряной тари и чёрного, едкого дыма. Эмми закашлялась. Лесной дух надоел. Пандус за спиной поплыл вверх – беззвучно.

«И все-таки, – думала она, глядя, как стальная плита ползёт вверх, закрывая её от палящего солнца, – все-таки, что это только что было?»

* * *

– Что, вашу мать, тут только что было? – шипел Эрвин под нос оглядывая еще дымящееся поле недавнего побоища. Под вечер того же дня, солнце, светившее недавно Эмми в лицо успело сделать по небу круг и теперь медленно уходило к закату. Багровым шаром за горизонт, алым, сумеречным полотном, кутая тенями поле недавнего боя. Туман плыл от леса, мешался с дымом, скользил над землей, скрывая воронки. Странный, иззубренный столб посреди – Эрвин пригляделся и с трудом понял, что это всего лишь дерево. Срубленное и размолоченное в труху снарядами автоматических пушек. Влажная белая щепа – короной на фоне темного неба. Стервятник хлопнул крылом.

– Что, вашу мать, тут было, – прошипел Эрвин еще раз. Заскрипела турель. Стервятник скосился красным глазом на бтр, отвернулся и отлетел подальше. Не ответил, само собой. А больше отвечать было некому – летающий дом давно улетел, унес прочь господина Дювалье, Эмму и всех, кто пережил утренний бой.

– Не знаю. – Тихо ответила Миа из-за руля. Туземка не умела бледнеть, лишь закат пробежал по лицу – алой, искрящейся лентой. Эрвин прыгнул через борт. Осторожно прошел пару шагов, поворошил золу носком сапога, огляделся. ДаКоста за ним. И Миа.

– Эрвин, что там? – спросила Ирина, перегнувшись через борт. Негромко, вся бледная – еще не оправилась после отравления. Стервятник почуял голос – лениво ударил крыльями, взлетел в небеса. Эрвин пожал плечами. Хрустнуло стекло под сапогом. Раздавленные очки. Убитый охранник.

– Это плантация алого цвета. Была, – пояснила Миа, пока мужчины осматривали труп. Эрвин наклонился над телом. Осмотрел. Снял у мертвеца с пояса растрепанную семихвостую плеть, посмотрел, откинул в сторону – брезгливо, двумя пальцами.

– Туда и дорога. Только кто это их так?

– Эрвин, глянь, – окликнул его ДаКоста.

Еще одно тело… Туземец, лицо раскрашено – в две краски, красным и черным. Боевой раскрас, страшный на вид. Рядом оружие – короткоствольный флотский шотган.

– Похоже, это налетчик. Глянь, крест на лице.

И вправду, узор на лицах похож на крест. Восьмиконечный крест, только нижня перекладина загнута странно… и… Тут Эрвин нагнулся, подхватил с земли ствол. Лязгнул затвором, посмотрел, понюхал. Кинул назад, сплюнул и выгругался – глухо, страшно, смешав слова десяти языков. Миа невольно шатнулась назад.

– Что за дерьмо? – озабоченно спросил ДаКоста.

– Из него не стреляли, – выдохнув, пояснил Эрвин, – Все это театр. Мать его театр для генеральских глаз. Или еще чьих-нибудь, непонятно.

Взгляд опять упал на тело у ног. Черная краска стекала со лба и висков, оставляя на зеленой траве грязные разводы.

– И еще, – спросил Эрвин опять, немного подумав, – разве местные разрисовывают лица? Краской, я имею в виду. Пока я видел только татуировки. Миа, глянь, этот мертвец похож на крестовых?

Миа покачала головой. Отрицательный жест, слева-направо. Эрвин плеснул на тряпку воды. Провел по лбу мертвеца – под краской выжжена чернильная вязь. Молния, перечеркнутая короткой вертикальной линией…

– Похоже, кто-то копает под нашего капеллана.

– Тогда надо ему сообщить.

– Лады. Поехали, до города недалеко уже. А там разберемся. На дорогу выйдем, там по карте какой-то великий тракт как раз по пути.

– Великий тракт? – переспросила Миа, садясь обратно за руль, – как мы его перейдем?

Эрвин лишь устало вздохнул. Как объяснить дикой дочке лесов для чего существуют дороги?

Глава 14 Вопросы веры

Ирина проснулась в час, когда над миром неслышно скользнул первый луч рассветного, яркого солнца. Солнца третьего дня от того досадного происшествия, вечером на лесной поляне. Птица, змея, гнездо. Маленький храбрый птенчик – яд от укуса давно покинул кровь, хотя шрамы ещё болели. Слегка. И вообще… Солнечные лучи скользили параллельно земле, раскрашивая туман и траву колдовской, перламутровой дымкой. Зелёную, влажную от росы траву. Брильянтовой россыпью сверкали капли росы. Птица запела над головой, невидимая в густой, пряной листве. Чирик-цвик-ара… Нет, чудо того дня не повторилось больше – в свисте Ирина больше не слышала слов. Просто… У подушки – сорванный белый цветок. Почему-то захотелось улыбнуться. Пряному ветру, солнцу в лицо и мягкой, влажной траве. Лагерь вокруг ещё спал. А мир уже изменился.

Она еще не понимала как, просто чувствовала – мир стал каким-то новым, другим. Звон капель в траве, шуршание ветра, мелодичный, хрустальный напев струй бегущего невдалеке ручейка – вселенная встречала утро звонкой, торжественной песней. Ирине казалось – стоит еще немного вслушаться и начнёшь разбирать слова. Тонко запищал, мигнул датчик движения – «скворечник», вбитый в дерево стальной карандаш. Птица в ветвях свистнула недовольно – чирикание словно поймало машинный звук, обернуло, запутала в трель. Получилась красивая песня. Такая, что Ирина улыбнулась слегка. А потом еще раз, поняв, как мир изменился. Звуки стали чуть тоньше, а краски – ярче, насыщенней. Золото солнца на влажной листве, изумрудная зелень, охра и камедь лесной чащи. На ладони – ряд мелких бисерных точек. Узором навроде крыла. Там, где зубы прокололи кожу. А теперь след укуса – изящная виньетка, таинственный знак, похожий на местную татуировку.

«Интересно, он значит что-нибудь?»

Сверху спланировало перо. Желто-зеленое птичье перо, с алой каймой, блестящей в лучах рассвета. Красивое. И в косу удобно вплести, давно руки чесались – разбавить ярким пятном унылую синь униформы.

Хрустнула ветка, даже, как будто дрогнула земля. Ирина не обернулась, и так почувствовала – Эрвин идёт. Видимо, он встал ещё раньше, нарубил дров для костра. Охапка веток в руках, флотский, казённый топорик – за поясом. Тяжело идёт, прочно. Он всегда ноги ставит так – крепко. Но шумный, гремит на ходу, что твой Сотрясатель. Увидел Ирину проснувшейся, улыбнулся, помахал ей рукой – привет, мол. Ирина невольно улыбнулась в ответ. Чирикнула птица. В ветвях дерева над головой – маленький жёлтый комочек. Хлопнул крыльями, застыл, косясь на Эрвина чёрным, недоверчивым глазом. Чирикнула еще раз. Эрвин прыгнул – нет, не прыгнул, будто перетёк с места на место. Теперь – беззвучно тихо и быстро, лишь опять дрогнула под сапогами земля. Раз – и вот он уже стоит рядом, смотрит наверх, загораживая её от пёстрой птички. И топорик в руке проворачивается. Медленно. Нехорошо так.

– Эрвин, не надо, – окликнула она его. Птица вверху ударила крыльями, перелетела с ветки на ветку. Топор в руке Эрвина провернулся еще раз.

– Надо, – тихо прошипел он. Грозно, сердито, хорошо хоть коротко, – Одна такая тебя покусала, забыла уже?

Птица ударила крыльями, перелетела опять – повыше. Каркнула, кося на Эрвина чёрный, без радужки глаз. Достань меня мол. Эрвин сощурился, замер на миг. Нехорошо, так что Ирина вздрогнула – поняв: Попадёт.

«А птицу жалко, красивая» – подумала Ирина и свистнула вдруг – аккуратно, чирикающим звонким напевом. И добавила тихо, уже человеческим голосом:

– Не надо. Пожалуйста.

Топор исчез. Птица сердито крикнула им сверху и улетела.

– Все нормально, Эрвин. Не надо на них так…

– Извини, но я волновался.

Похоже, что да – вид у него и впрямь был растрёпанный. Рубашка расстёгнута и волосы торчат. Черный шеврон с группой крови – слева, на широкой груди – надорван и висит на одной нитке. А улыбка на лице – до смешного широкая… Такая, что Ирина улыбнулась в ответ.

– Хорошо, что ты выздоровела. И, кстати, я тут… – Эрвин опустил руки в карманы, замялся на миг. Странно для него, мгновение назад ледяного и собранного. Достал свистульку. Деревянную, простую – десяток собранных пакетом трубочек… такие они резали в детстве. Дома.

– Держи. Делать было нечего…

– Спасибо, – машинально ответила она. Делать ему было нечего как же. Вон, с утра запаренный весь. А звук у трубки вышел отменный – мелодичная птичья трель. Ирина улыбнулась. А с неба, словно в ответ – протяжный крик и хлопанье крыльев. Птицы вернулись, свили карусель над их головой. Широкие крылья, мощные лапы, хохлатые умные головы. Пух на перьях – зелен, жёлт и переливчато-ал. Как радуга. Или закат на родном Семицветье. В небе закружилось, спланировало в руки перо. Нежно-алое, искрящееся по краям перламутром. Точно в ладонь, словно подарок.

Эрвин застыл. Ирина вплела подарок в косу… Вышло на вид, здорово, Эрвин подтвердил. Не словами, их он опять не нашёл. Но рожа у него была до того выразительная.

Потом оглянулась и увидела страшное. Их поляна в лесу – дальний край поляны был пуст. Два дерева, тент, а посреди – пусто. Пропал БТР. Их БТР. Только следы – черные, дымящиеся влагой рытвины там, где взрыли землю колеса.

– Эрвин… А…, – аккуратно спросила она, показав пальцем назад. Туда, где меж вековых стволов пугающе стыло пустое место. Пугающая – это да. Перспектива шагать пешком по влажному, звенящему на тысячу голосов лесу откровенно пугала.

Эрвин проследил её взгляд и улыбнулся. То есть попытался улыбнулся, пожать плечами и махнуть рукой – одновременно. Было бы смешно, если бы Ирине было до смеха.

– Все в порядке, Ирина. Просто Миа встала пораньше. Тренируется.

«Зачем ей, – мелькнула обидная мысль. Тут же сменившись другой, страшной, – эта татуированная БТР не угонит? Или не убьёт? Без машины в лесу…»

– Не загнемся, – Эрвин улыбнулся, будто прочел ее мысли, – все хорошо, Миа справляется. Я потом схожу, посмотрю.

– Погоди, я с тобой, – ответила Ирина, резво накидывая форменку на плечи. Эрвин был прав. Зрелище того стоило.

Невдалеке от лагеря, за лесистым холмом – овраг, заросший плотным подлеском. Высокие деревья, пузатые, широкие в кронах стволы звенящие серебряной листвой в небесной, лазурной выси. Колючие кусты, выцветшие, пыльные ветки. Зелень листвы и яркие пятна алого цвета. И бэха, пляшущая между них, то скрываясь из глаз, то наоборот – выныривая на склон в облаке выхлопных газов. Змейка, горка, разворот – на трех точках, быстро под скрип колес и рычание мотора. Замереть, вывернуть руль, переключится на заднюю, повторить. Стандартный набор упражнений. Но выполнялся в три такта, в четком, бьющемся ритме.

В руках у Мии бэха танцевала.

Эрвин рядом присвистнул – у него невольно разгорелись глаза. Будто это он там крутил руль, слившись в танце с огромной машиной. На глазах Иры беха нырнула в кусты, вынырнула, развернулась под треск и скрип тормозов – так выныривает из глубины стальная летучая рыба. Блеснуло солнце на лобовом – венцом, короной из ярких бликов. Опять разворот – почти пируэт, плавный и четкий. С наклоном, под песню рессор. Антенна качнулась, описала круг у Мии над головой – изящно, так машут платком танцовщицы на юге. Чуть укололо сердце – тоскливой моросью по спине, стыдом за себя, и недавние мысли. Ирина встряхнулась, поднесла подарок Эрвина – дудку к губам, свистнула – протяжно, в тон ревущей машине. Птичья стая сорвалась вниз, закружилась вокруг, закричала, захлопала крыльям. И, на глазах изумленного Эрвина, собралась в почетный эскорт впереди и по бортам бэхи. Впереди, по бокам, крыло к крылу, строем – четким как на параде. Алое золото перьев, суровая зелень брони. Протяжный крик затрепетал в воздухе, сливаясь с ревом мотора в торжественный гимн. Эрвин вернул челюсть на место. С трудом. Беха сбавила ход, остановилась. Изящно и медленно, не глуша мотор.

– Господи, боже мой, – аккуратно прошептала Ирина. По бортам и капоту – гирлянды лент и цветов. Радиатор, скаты, лобовое, антенна – все в желто-зелено-алом, пестром узоре разноцветных, трепещущих на ветру маленьких лент. Остро захотелось заглянуть в кабину, посмотреть на педали и рулевое колесо. Но, почему-то Ирина была уверена и так – на трех педалях завязан аккуратный, кокетливый бантик.

– Зачем? – невольно пробежало в мозгу. Впрочем, вопрос нелеп. Вон, как изящно крутилась у Мии в руках могучая стальная машина. Бэхе понравилось. Явно. И, значит, Ирине грех возражать. И плевать, что по уставу не положено. Ирина перевела дух.

А Миа спрыгнула через борт – быстро, коснувшись на мгновенье брони. Спрыгнула и замерла на миг, прижавшись спиной к нагретой, дрожащей стали. Тихо, лишь дыхание рвалось через губы ввысь, сминая и топорща на высокой груди рубашку. Глаза затуманены, полузакрыты. Тонкие губы шепчут на чужом языке: «Спасибо». Железной машине. Мотор довольно урчал, стальная броня дрожала, возвращая ладоням случайную ласку. Яркий отблеск рассвета – волной по лицу. И в уголке губы – тонкая струйка крови.

Ирина подумала, что надо что-то сказать. Наверное. Но не смогла решить сразу – что. Слишком дикая, необычная глазу картина. Слишком быстро закончилась. Миа выдохнула, шагнула вперед и просто кивнула ей, сказав обычное: «доброе утро». Простые слова. Ирина услышала – почти физически – как треснуло и сломалось в воздухе непонимание.

«Девчонки, вы молодцы», – тихо выдохнул Эрвин. Ире в руки упало перо. Алая пушистая молния – с неба. Прямо в ладонь. Ирина сложила губы, просвистела «спасибо». Невольно. Птица ответила. У Мии округлились глаза. Странно, на самом деле – их пересвист, будто разговор. А перо красивое, в тон черным Мииным волосам или узорам на броне бэхи.

«Мии пойдет.», – подумала Ирина. Почему-то. Птицы взмахнули крыльями над головой, улетая. Иришка передала перо Мии – сама не зная, зачем, просто показалось на миг, что так правильно. Та приняла. Вежливо, с легким поклоном. Пальцы соприкоснулись, Ирина почувствовала, как дрожит Миина теплая ладонь. Вот бедолага.

– Девчонки, пора ехать, день уже, – прервал Эрвин безмолвный немой разговор. А перо и впрямь пошло – бэхе, на лобовое. Красиво – но это Ирина отметила уже потом. А пока были сборы, сворачивание временного лагеря, завтрак и погрузка всего в бтр. Они стояли здесь всего ночь – а Эрвин успел наделать и очаг из камней и умывальник из палок и пластикового пакета и еще пропасть всего. Даже жаль уезжать… А в своем спальнике возле подушки Ирина нашла россыпь цветов. Маленьких белых цветов – венком. В беспорядке, будто случайно сюда упали. Только стебли срезаны, белый сок пузырится на срезе. Острым флотским ножом – вроде того, что у Эрвина на поясе. Улыбка скользнула – зарей по губам.

А Эрвин убрал глаза, буркнул – под нос, неразборчиво.

– Местные говорят – они дурные сны отгоняют. Да и… – не договорил, отвернулся. Начал орать – флотский стандартный разнос Лиианне с ДаКостой за беспорядок и слишком дымный очаг.

«Мне что, снились дурные сны?» – улыбнувшись, подумала Ирина. Попробовала вспомнить. Вроде нет. Хотя. Это смотря в каком смысле, дурные… – подумала она, непонятно зачем улыбаясь встающему солнцу.

* * *

В сотне миль к северу, через окно летучей крепости улыбался солнцу господин Дювалье. Тому же самому ярко-алому солнцу, медленно ползущему в зенит над джунглями планеты Счастье.

Причины улыбаться у господина Дювалье были и немалые. Во первых – несмотря на вопиющую, хоть и вполне ожидаемую – криворукость исполнителей вариант с плантацией удался. Чертовы союзники, как водится, наломали дров – в буквальном смысле. Дров из крепких бревенчатых стен внутренней лагерной караулки. Она, по плану, должна была уцелеть, парни в черных очках из внутренней охраны – остаться в живых и дать показания. О дикарях с крестами на лицах и флотскими «мирами» в руках. Напали внезапно, из леса. наемное «коммандо» внешней охраны дало бой и погибло, вместе с работницами. План дал сбой, впрочем – давно предусмотренный и, поэтому, неважный. Просто, судьба пошла по другой ветке, вот и все. Неважно, в хорошем плане к успеху ведут все ветви а не одна. Страховку Дювалье предусмотрел. В виде брошенных на поле флотских шотганов и штурмовых лазпушек с крестами на боеукладке.

Оставалось сложить все вместе и заснять на камеру. Получилась картина: «религиозные фанатики и флотские дезертиры терроризируют честного предпринимателя». Серьезной проверки, конечно, запись не выдержит, но – кто ее будет проводить, эту проверку? Флот? Корпорация? Господин генеральный комиссионер, наверное, не дурак. Далеко не дурак, раз живой и на такой должности. Но рыть будет в другом направлении – поначалу, а потом… А никакого «потом» у него здесь не будет. Если…

Дювалье замер на миг, откинулся в кресле, закрыв глаза. Дерево возможностей встало перед глазами. Дерево будущего. Его, Жана-Клода Дювалье возможного будущего. Возможности, что ростки – растут, ветвятся от каждого семени – события. Что деревья – пускают побеги и листья сплетаются, опутывают всех участников большой игры. Здесь на этой планете.

Флотских.

Госпожу губернатора – тут Дювалье улыбнулся. Слегка. Одними губами.

Крестовых из Сан Торреса, тысячеглазый бы побрал черных пасторов и их ручных дикарей. И их капеллана. Но этих опутало плотно, не вырвутся. Даже глупая ошибка на днях дала всходы – хорошие, крепкие ветки вероятностей. И они тянутся туда же, к успеху. Как к солнцу. И флотских путают заодно. Этих, как их там Штакельберга и Строгову. Затрат никаких – разве что тому идиоту – вождю на золотые зубы. Впрочем, вождь – полезный идиот и траты на него считать не стоит. Пока. А грызня между флотом и армией пошла такая, он бы не срежисировал лучше и специально. А это – возможности. Опять. Хорошие, крепкие ветки, нежные ростки. Перспективные надо поливать, ненужные – выпалывать. Пока не придет время собирать урожай. А оно придет. Вчерашняя стычка – на крови всегда растет густо…

Господин Дювалье подумал еще раз и решил, рассуждает, как садовник. Верная ассоциация, хотя отец не одобрил бы. Франсуа Дювалье, бандит старой закалки, считающий достойным мужчины делом только бизнес, стрельбу и дурацкие скачки по пересеченной местности. Но в одном он был прав. Если бы он радовался всякий раз по такому поводу – как раз собой он бы не был. Собой, Жаном-Клодом Дювалье, шай-а-кара… Дела – на то и дела, чтобы идти так, как им задумано.

Так что господин Дювалье открыл глаза, усмехнулся, и попробовал радоваться чему-нибудь другому. Искрящемуся дымку и запаху специй над чашкой черного кофе. Тонкому звону вилки о фарфор. Серебряной вилки о тарелку с выцветшим вензелем. Вкусу сочного мяса на языке. Повару удалось-таки сготовить мясо так, чтобы хиккаморский крылатый орлан стал похож на земную курицу не только видом. Даже в глаза той курицы не видя. Повар молодец, надо будет поощрить такое рвение…

Солнце светило в окно, дробилось в цветных витражах, лучи падали, ложась на пол изломанными желто-зелено-палевыми полосами. Картиной Дали – на пол, под ноги господину Дювалье. На противоположную стену, играя золотыми бликами на раме и темным – на красках холста. Франсуа Дювалье смотрел на потомка сверху вниз с парадного, в золотой раме, портрета. Грубая рабочая куртка, острое, иззубренное ветрами «Счастья» лицо. Глаза художник нарисовал чуть шире и выше оси – казалось, отец смотрел свысока на сына-эпикурейца. Презрительно так.

Но тот поймал нарисованный взгляд, усмехнулся, отправив новую вилку в рот. Предок сверлил потомка взглядом со стены, кривя оттопыренные черные губы – будто хотел сказать пару ласковых изнеженному потомку. Тщетно – этот спор Дювалье – младший закончил давно. Оставалось смотреть со стены, как Жан-Клод Дювалье заканчивает завтрак. Черный земной кофе, мятный, острый омлет – на валианский манер, из яиц дикого морского змея. Мягко стукнула вилка, ложась на стол. Лапа механического стьюарта потянулась из-под стола – убрать. Дрожащая, членистая лапа. С третьей попытки ей это удалось.

– Тысячеглазый возьми федеральный закон. Такую мелочь отрегулировать некому, – проворчал Дювалье, откидываясь назад в своем кресле. Глухо стукнула дверь, чуть-чуть потянуло свежим, утренним ветром. Дювалье не обернулся – он и так знал, кто там стоит. Его первый зам и распорядитель. Черный Гарри. Или – избранные знали его по секретному, тайному имени.

– Доброе утро… – бросил Дювалье, поворачиваясь, наконец, к вошедшему. Здоровенному мужчине в летней полевой форме личной охраны. Белая рубашка с короткими рукавами, шорты и легкие башмаки. Шевроны на рукавах, неизменные у людей Дювалье черные очки и широкая шляпа. Зам был высок, крепок и широк в кости. Плоские скулы ему достались от туземки-матери, губы навыворот и угольно-черная кожа – от земного отца. Все вместе – удачно складывалась в образ респектабельного джентльмена южного, колониального образца. Впечатление портил широкий нож – серповидный клинок на поясе, острый и кривой как луна. С ним в руках – уже не человек, демон из страшных сказок. Впрочем, сказок о них двоих не рассказывали никогда. Некому было.

– Доброе утро… Абим, – кивнул Дювалье еще раз, называя своего зама секретным, тайным от посторонних именем. Что оно значит – Дювалье забыл за давностью лет. Но Абим имя ценил, как знак доверия. Почему-то.

Вошедший смолчал. Просто кивнул и расплылся в улыбке. Глаза, за черными стеклами смотрели вверх, левее и выше плеча. Миг или два. Их старая игра. Там, за плечом, на противоположной от парадного портрета стене – картина в деревянной раме. Любимая картина Жана-Клода Дювалье. Простой черный квадрат. Ну, не простой – за подписью Малевича. Оригинал. Однажды Дювалье в шутку спросил у зама, видит ли он смысл в нарисованном…

– Извините, босс, Не вижу пока. – Абим пожал плечами – слегка, признавая очередное поражение.

– Ищи, – усмехнулся Дювалье в ответ, – Он там есть. Только позже, пожалуйста.

И кивнул, разрешая Абиму говорить о делах.

– Как изволите. Вчерашняя запись сверстана и передана… кому условлено. Акт подписан, подтверждение получено. Проколов нет – перед отправкой просмотрел лично.

Дювалье кивнул. Медленно, больше собственным мыслям.

– Выдвижение продолжается. По плану. Наши подрались с «союзниками» у Великого тракта. Не поделили грузовик. Ничего серьезного, мы уладили. Разведка вернулась. В Сан – Торресе тихо, крестовые с Фиделиты расширяются к югу. Уже ставят надолбы на берегу.

– Против нас? Почуяли?

– Нет, на зверей. Наших ребят они не заметили. И…. Босс, туда еще сотня работниц сбежала…

– Туда – это в Фиделиту?

– Да. Я приказал усилить…

– Не надо. Тысячеглазый с ними, Абим. Хотя, – тут Дювалье замер на миг, подняв губы в мягкой улыбке, – Что же это делается, Абим. Мои жены бегут от меня к крестовому богу? Ай-ай. Где же их нравственность?

– Поискать, босс? – Судя по холодному, не меняющему выражения лицу – Абим шутки не понял. Впрочем, такому дать ему волю – найдет.

– Не надо… И срывать людей с операции тоже не надо. Лучше пожалей тех, кто уже бежал. Еще что?

– Вождь из дома Туманного леса просил перевезти его и людей через реку. Рвется мстить за выбитые зубы.

– Согласись, но предупреди, что оплата перевозки – головы флотских. Этих, как бишь там, Штакельберга и Строговой.

– Разве они нам еще нужны, босс? – тут Абим удивился. Искренне, округлив большие, навыкате глаза. На миг Дювалье даже стало его жалко.

– Совсем нет. Но и вождь нам тоже не нужен. Впечатление надо поддерживать – раз уж создали, да? Это, во первых. А, во вторых – так окажутся в нужном месте, чтобы сковать крестовых.

Абим кивнул. Еще раз. Он был вообще скуп на эмоции. Но нож его звякнул слегка. Чуть-чуть, но вполне выразительно.

– Что-то еще? – спросил Дювалье, почувствовав, что пауза затянулась.

– Да, босс, – Абим переступил с ноги на ногу, осторожно скосил глаза на портрет и спросил, понизив голос до шепота:

– Девчонка… Та землянка, что подобрали вчера. Мне ее как – по-тихому… или на ритуал?

Дювалье поднял бровь. Дрожь прокатилась, отозвалась звоном в ножнах – стали о медь. Дрожь предвкушения. Лунному ножу нравился последний вариант.

Вчерашний день, руина блокгауза, солнце, запах гари в воздухе и девчонка в углу – сжавшийся, перепуганный зверек. Только глаза холодные, разумные, ждущие своей судьбы…

– Торопишься, Абим. Я еще не принял решения.

– Но босс, – голос зама дрогнул, взвихрился – далеко от приличного здесь тихого тона, – вы же слышали сами.

– Слышал – что? – Дювалье удивился. Слегка, до поднятой брови. Он пока не понимал о чем речь. Абим удивился тоже, но пояснил:

– Пророчество, босс. Тот воин… Они же сбываются.

Ах, да. Теперь Дювалье понял, что к чему. Чертов Абим, угораздило же негра с Гаити родить этого лба от туземной женщины. Суеверия черный гигант брал от обоих народов – щедро, полной ложкой сразу из двух котлов. Абим плевался на черную кошку, носил на поясе духа-лоа, бил лоб об пол перед бароном Субботой, боялся говорящей-с-птицами и Эви – королевы змей. Верил во все подряд. Это было удобно. Для дела – очень хорошо. Но иногда приводило к ненужным инициативам.

– Босс. – Абим ждал. Дювалье думал. Пророчество. Умирающий воин «коммандо», там на границе смертной тени видит судьбу. Так верят туземцы. Так верит Абим. Что сказал тот раненный гигант, вчера, в разбитом блокгаузе?

«Брамимонда. Твоя смерть за спиной»… И указал пальцем. На Эмми. Как раз за спиной Дювалье. Точно. И не заметили же. Надо будет сделать выговор охране – с их стороны грубая ошибка.

А с девчонкой что? Дела…

«Моя смерть». И Абим в эту чушь верит.

Дювалье закрыл на мгновение глаза. Посмотреть на дерево планов – землянку он в них еще не считал. Какой побег из нее получится? Зеленая поросль или вредный для дела сорняк? В последнем случае – Абим прав. Но… Мало данных пока, судить рано.

Пауза затянулась. Абим ждал. Статуей у стены. В трех шагах от его стола, у двери и чуть левее – он всегда вставал так, чтобы держать в поле зрения портрет на стене. Смешно. И… Абим подождет пока. Его награждать еще не за что. И лунный нож подождет. А вот на девчонку надо посмотреть пристальней.

Дювалье отвернулся, щелкнул кнопками. На столе слева был пульт – пульт управления летучим домом. Камеры видеонаблюдения, гостевые, вывести на экран. И первый сюрприз. Камеры наблюдения не работали. Точнее, работали. Везде, кроме гостевой залы, куда, по приказу Дювалье вчера поселили Эмму Харт. По экрану бежали блики и серая хмарь. Недоуменно пожал плечами Абим.

– Мы проверяли, босс. Работало.

«Интересно, почему люди всегда говорят «мы», когда речь идет об их ошибках?» – подумал Дювалье. Мельком, пальцы в это время вводили пароль. Резервная система, секретная, тайная от всех. Жучки-камеры, тайные датчики, шифрованный канал. На экране – те же блики и надпись «Data error». Первый сбой можно списать на ошибку Абима, но второй… Неспроста.

– Абим, спустись и проверь замок. В комнату не входить, – бросил Дювалье и добавил пару слов, категорически запрещавших любую инициативу.

Черный гигант кивнул и исчез. Сделав два шага назад, держа портрет на стене в поле зрения. Старик Франсуа мертв уже десять лет, а Абим все боялся поворачиваться к нему спиной. Дювалье усмехнулся и щелкнул пультом опять. Третья линия наблюдения, секретная даже от тех, кто делал первые две. Простая и допотопная. Никаких процессоров, шифров и кабелей – воздуховоды, раковины и зеркала. Ломаться нечему, взламывать тоже. Единственная камера в системе поворачивалась из стороны в сторону. Наверху, в секретной комнате, куда сходились пути зеркал. И оно работало, в отличие от первых двух. Только гостевая комната была пуста. Совсем. Дювалье даже испугался, на миг. А потом журчание и плеск воды подсказали ему очевидное. Камера переключилась на другой ход.