Текст книги "Триумф «попаданцев». Стать Бонапартом!"

Автор книги: Александр Романов

Соавторы: Александр Конторович
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Заканчивалось обращение следующими словами: «Представители! Паоли больше семидесяти лет; он больной человек – иначе он бы давно предстал перед вами, чтоб пристыдить своих врагов. Мы обязаны ему всем. Он всегда будет пользоваться нашим уважением. Отмените же ваш декрет от второго апреля и возвратите всему народу его гордость и славу. Услышьте же наш голос, исполненный скорби…»

Довольно ясно выраженная позиция, не правда ли? Если Паоли и был сепаратистом, то Бонапарт тогда стоял с ним в одном ряду. Что называется, к плечу плечом.

А еще он в те же дни пытался захватить Колонна-Лекка – цитадель Аяччо. Но настроенный паолистски комендант – а мы помним, что французских войск в Аяччо уже не было – сумел предотвратить эту попытку. Точнее, две попытки, потому что Наполеон одним разом не ограничился. Вне сомнения, захват цитадели означал контроль французов над Аяччо. Но что хотел этим добиться Бонапарт? Информаторы Падре предполагают, что он таким образом желал предотвратить отпадение острова от Франции. В принципе, такое предположение не лишено логики, поскольку Аяччо главный порт острова. Но тогда вся история с «сепаратизмом» становится сильно шаткой: Наполеон явно искал способ примирить Конвент с Паоли. И готов был ради этого пойти на многое (собственно, захват цитадели запросто мог стоить ему головы. Причем от рук тех, ради кого он и действовал – соотечественников). В общем, весьма запутанная и драматическая ситуация…

Но тут гром грянул второй раз…

Только уже персонально для Бонапарта.

Люди Паоли перехватили пришедшее на Корсику письмо от Люсьена Бонапарта, в котором брат Наполеона хвастался, что это он подвиг Конвент на отдачу приказа об аресте. Произнеся в Тулоне в «Обществе республиканцев» блестящую речь об измене Паоли Отечеству и о том, что Паоли английский агент… Речь произвела фурор, тулонские депутаты переправили ее в Париж и там зачитали перед Конвентом. А Конвент под впечатлением этого гениального креатива немедленно приказал арестовать предателя. Что называется: «Аффтар – пеши есчо!..» Если б в романе прочитал – не поверил бы…

И вот тут – гадство! – информация агентов Падре опять заканчивается. И опять на самом интересном месте!

Запись четвертая.

Осень 1793 года.

Нет, я был не прав! Прогресс все-таки есть!

«Длинный фрегат полковника Аларкона» раздвинул сроки навигации и, так сказать, ширину трафика: чисто случайно, но почта этого лета как раз успела с ним прийти из Европы.

И нам не пришлось «ждать проды» целый год!

В общем, получается, что Наполеон поначалу не связывал своих революционных планов ни с чем, кроме Корсики. И если бы не братец Люсьен… Натуральное влияние личности и случайности на Историю… Вот любопытно: не вылези Люсьен с этой своей речью, или не довези тулонские депутаты ее до Парижа (а и то и другое вполне вероятно) – то что бы мы имели в результате? Наполеона Бонапарта – героя обороны Корсики от англичан? Или бы нашего фигуранта тупо прирезали в межклановой вендетте в разборках за власть? Впрочем, не станем отвлекаться. В нашей – восемнадцатого века – реальности все пошло иначе… (у Тарле, кстати, опять же ничего о тех событиях нет).

Письмо Люсьена было по распоряжению Паоли распечатано и распространено по всему острову. А Наполеона – приказано арестовать, поскольку Люсьен был на материке, а Жозеф находился в Бастии, где засели французы (наш фигурант оставался единственным боеспособным Бонапартом в пределах досягаемости паолистов). Но даже и тогда еще Наполеон не имел намерения бежать с острова. В сопровождении верного человека – некоего Санто-Бонелли, прозванного Санто-Риччи, – он отправился в Корте, где была ставка Паоли, с целью лично встретиться с Babbo. Ни много ни мало. Хотя уже в самом Корте родственники, у которых он остановился, решительно отговаривали его от такого поступка. Но Наполеон, видимо, на что-то еще надеялся и оставался в городе. В результате чего на следующий день был арестован (по приказу, естественно, Паоли, которого, судя по всему, эти Бонапарты достали окончательно). И только стараниями Санто-Риччи (вот даже не знаю: брать этого Санто-Риччи в разработку или нет?) удалось посредством хитрости: тюремщиков уговорили отпустить Наполеона пообедать в дом некоего Морелли, а оттуда через «задний кирильтсо» можно было выскользнуть на соседнюю улицу и удрать. Причем Морелли эти нисколько не были сторонниками Наполеона и гнались за беглецами с криками: «A morte il traditore della patria!» («смерть предателям родины!»). И даже догнали… Но тут, к счастью, подоспели те самые родственники, у которых Наполеон квартировал, – и в начавшейся свалке Бонапарту удалось скрыться. Вот такая вот корсиканская романтика…

Наполеон вернулся в Аяччо, где решил сесть на корабль, чтобы добраться до занятой французами Бастии морем. Здесь его опять чуть не арестовали – только нерешительность жандармов и наглость хозяина дома, где скрывался Бонапарт, поклявшегося, что Наполеона тут нет, спасли нашего героя. И 10 мая он прибыл наконец в Бастию.

Самое смешное, что Паоли тем временем практически удалось-таки оправдаться перед Конвентом. И приказ об его аресте был приостановлен – до окончательного разбирательства. С целью какового на Корсику были посланы два специальных комиссара… Но тут опять «грянул гром» (вот они – исторические случайности!)! В Марселе начался мятеж. И приехавшие как раз в этот момент комиссары были арестованы. Впрочем, они все равно не успевали бы вовремя. 26 мая в Корте состоялось собрание депутатов корсиканского народа, самое многочисленное и значительное из всех собраний на острове, на котором народ снова провозгласил Паоли отцом Отечества. Собрание заявило далее, что верная присяге Корсика и впредь предана Франции, но что народ отказывается повиноваться Саличетти, преследующему свои собственные интересы, а также и двум другим комиссарам. Ну, знакомо в общем: за Советы, но без комиссаров! Кстати, – сходства здесь больше, чем шутки. Как раз в это время до Корсики дошли декреты Конвента о продаже конфискованных земель и о санкциях против «неприсягнувших» священников. А заодно декрет о введении бумажных ассигнаций. Ни первое, ни второе, ни, тем более, третье корсиканцам категорически не понравилось: продавать земли каким-то приезжим (у самих-то корсиканцев с деньгами было негусто) они категорически не хотели, священники пользовались там исстари большим уважением, а бумажные ассигнации абсолютно никого не вдохновляли. В сумме все это и оказалось той соломинкой, что переломила хребет верблюду: за исполнением декретов следили-то – комиссары!.. Тогда же было принято и решение по поводу Бонапарта. Семьи Бонапартов и Арена (одного из комиссаров – сподвижников Саличетти и обвинителей Паоли) предавались вечному проклятию и бесчестью «как рожденные в грязи деспотизма и воспитанные на средства привыкшего к роскоши паши (графа де Марбефа)». Последствия не заставили себя ждать. Дома «врагов народа» (и некоторых их сторонников) были разграблены, а частью и разрушены. Что касается «членов семей врагов народа», то тут кому как повезло. Летицию предупредили друзья, и она с детьми успела уйти в горы, прошла полсотни километров (по прямой), практически половину острова, и 3 июня прибыла в Кальво – городок на побережье, примерно на полпути между Аяччо и Бастией. Один из трех, как мы помним (Кальво, Бастия и Сан-Фиоренцо), где еще оставался французский гарнизон. Железная тетка…

А что же делал в это время Наполеон? Покупал билеты на материк?

Ничего подобного.

Он разрабатывал план захвата Аяччо (просто мания какая-то…)! И не просто разрабатывал, но с одобрения комиссаров (во главе с Саличетти. Этого типа явно надо брать в разработку: если не убьют, может оказаться полезным агентом влияния) осуществлял его на практике.

Трудно сказать, насколько этот план был реален. Скорей – нахален. У французов имелось в наличии совсем немного войск, меньше, чем во время экспедиции на Маддалену (вся эскадра – как и в тот раз – состояла из корвета и мелких транспортных парусников). Весь расчет основывался на том, что жители города настроены профранцузски и что высадка десанта окажется внезапной. Второе предположение оправдалось: высадке никто не препятствовал. Но при попытке приблизиться к цитадели оттуда последовал полновесный залп из всех наличных стволов. Обращение к населению тоже вызвало эффект, обратный ожидавшемуся: горожане принялись записываться в ополчение и усиливать оборону города. Видя такое развитие событий, комиссары (Саличетти и еще один входили в состав экспедиции) поняли, что им тут ничего не светит, и приказали поворачивать оглобли. Единственным светлым моментом для Бонапарта стало известие, что хотя дом его разрушен, но семья успела скрыться. Флотилия вышла в море и третьего июня прибыла в Кальво, где Наполеон и встретился со своими. (Есть, правда, информация, что встретился он с ними под Аяччо – куда семью привели после прибытия десанта – и сам доставил в Кальво, но тут ничего точно сказать нельзя: и так и так говорят. А совпадение дат – 3 июня – ну мало ли какие совпадения бывают…)

Тут-то и было принято решение о том, чтобы покинуть Корсику. У французов недоставало сил для овладения островом, а Бонапарты были лишены всех прав и состояния, и ничего хорошего им не светило. И хотя в трех городах еще оставались французские войска, положение было слишком ненадежно, чтобы рисковать. К тому же комиссар Саличетти (и еще один из двух других – второй оставался на Корсике для продолжения борьбы) в сопровождении Жозефа Бонапарта должен был отправиться в Париж для доклада Конвенту. Для какового доклада Наполеон собственноручно написал пояснительную записку: «Position politique et militaire du département de Corse au 1 juin 1793», то есть «Политическое и военное положение в департаменте Корсики 1 июня 1793» – где впервые прошелся по Паоли, не жалея черных красок. Уж насколько объективно – сейчас судить трудно. Во всяком случае – до того, как мы помним, он отзывался о Babbo прямо противоположным образом… Во всяком случае больше оно похоже на то – и агенты нашего святого отца тоже так считают – что данный документ являет собой политическую декларацию, означающую, что Наполеон принял разрыв с Паоли, о чем и заявил окончательно и бесповоротно. А, собственно, что еще ему оставалось? Заодно с ними отправилась и вся семья Бонапартов.

По сведениям, которые успели разузнать информаторы Падре, эмигранты прибыли в Тулон 13 июня и поселились в небольшой пригородной деревушке Лавалетт, так как там было дешевле (а у них практически не было с собой никаких средств: ну какие средства могут быть с собой у корсиканцев?..). Сам же Наполеон после этого отбыл в Ниццу – в расположение альпийской (итальянской?) армии, где в это время находилась часть его Гренобльского полка.

Вот такая вот «Корсиканская история».

Что называется, следите за продолжениями! В следующей серии – захватывающие приключения Бонапарта под Тулоном…

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Престол все еще ни фига не виден

«Высокоморальное поведение всегда практично, таково мое скромное мнение».

Шорг. Он же Линия Девять, он же Иван Кузьмич

ГЛАВА ПЕРВАЯ
Шале-Медон. Свидание с будущим

«Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!» ©

1

Ветер свистел в стропах. Над головой ходила ходуном, как живая, гудела и вздрагивала огромным барабаном прорезиненная туша оболочки. А внизу, в двухстах метрах под гондолой, точно взбесившееся штормовое море, колыхалось летное поле Шале-Медон: то проваливалось вниз, то резко вздымалось вверх, то скользило куда-то в сторону со всем, что на нем было – казармами на краю поля, огромными сараями (которые еще никто не называл ангарами) для хранения воздушных шаров, газодобывающим цехом в отдалении, вторым шаром, прикрепленным к земле пуповиной привязного каната, как и тот, в гондоле которого находились мы с капитаном Огюстом Берже. Маленькие фигурки людей, задрав головы, толпились у лебедок, ожидая команд сверху, – шли учебные подъемы…

– Блин – как вы тут работаете? – спросил я, крепко ухватившись рукой в перчатке за туго натянутую стропу: иначе устоять было невозможно – борта гондолы едва доходили до пояса. А учитывая, что гондола висела не прямо, а накренившись под углом градусов в сорок, так и наружу сыграть ничего не стоило. До нормальной подвески здесь еще не додумались: привязной канат крепился просто к днищу гондолы – маразм натуральный! Да и до корзин пока тоже, похоже, было далеко… Что значит – инерция мышления… Прицепили к первому шару чисто декоративную лодку – так и пошло! В результате не полет, а цирк какой-то получается. Под куполом неба, ага…

– Сегодня дует сильно! – пояснил Берже, с превосходством бывалого воздушного волка, перекрывая шум рвущего нас с привязи ветра. И тоже крепко держась за стропу. – Обычно не так уж и болтает! Но привычку иметь надо!.. – и в свою очередь задал сакраментальный в такой ситуации вопрос: – Ну как вам все это нравится, гражданин генерал?

Ветер, по правде сказать, особо сильным называть не стоило. Вряд ли он был больше десяти метров в секунду. Просто плохо обтекаемый из-за своей шарообразной формы аэростат, совершенно не приспособленный к полетам на привязи, трепало, словно бочку в кильватерной струе. Отчего качка становилась особо жестокой. И вряд ли могла кому-то особо понравиться. Но жаловаться я как раз не собирался. Не для того я сюда добирался из города…

– Обзор отличный! – резюмировал я. Придерживая второй рукой едва не улетающую треуголку. Несмотря на пасмурную погоду, вдали на севере – километрах в десяти – и в самом деле были видны юго-западные предместья Парижа Сен-Мишель и Сен-Жермен. А несколько ближе и западнее раскинулся во всем своем великолепии заброшенный нынче Версаль. – Для наблюдения за полем боя это отличное средство! Вот только вывалиться отсюда – как не фиг делать… Вы ничего по этому поводу не придумали?

Берже пожал плечами:

– Трусам не место в небе! – сообщил он с великолепным презрением профессионального героя. И добавил, демонстрируя немалую образованность: – Плыть необходимо, гражданин генерал, жить – не столь уж необходимо!..

Ну вот и поговори с ними тут… А ведь умный, вроде, человек… Но – гонор превыше всего! А гонор французский в совокупности с древнеримским снобизмом… Очень, кстати, характерно именно для революционной Франции: все помешались на древнеримской истории и культуре. Точнее – на том, как они эти вещи понимают. Иногда получается забавно – как с женской античной модой. А иногда – наоборот… Когда какой-нибудь адвокат воображает себя Цезарем. Или Гракхом. Или вообще Нероном… Но вот в армии это увлечение дало неожиданный эффект… Сформировав новый революционный кодекс чести, взамен отмененного дворянского. Солдаты представляют себя легионерами Республики. Офицеры – трибунами и центурионами. И, как ни странно, эти детские фантазии работают… Да еще как! Впрочем, не сейчас же об этом рассуждать…

– А как отсюда передавать команды на землю?

Тут спеси у капитана поубавилось.

– По-разному пробуем… Можно сигнализировать флагами. Можно сбрасывать письменные донесения с грузом…

– Чем вы их пишете при такой сарабанде?!

Вместо ответа капитан продемонстрировал мне свинцовый карандаш. Закрепленный вместе с пачкой бумаги в специальном коробе на борту гондолы. Н-да… Таким инструментом писать, конечно, сподручней, чем гусиным пером… Но все равно каракули должны выходить такие, что связь с землей превращается в игру в «глухие телефоны». А ничего другого здесь пока еще нет. Разве что оптический телеграф… Но от него тут точно не будет никакого толка!..

– Ну как, спускаемся? – прокричал Берже. По-своему расценив мой мрачный вид.

– Нет, подождите! Давайте-ка еще повисим! Я не проверил, как в этих условиях пользоваться подзорной трубой…

– Да честно говоря, вообще никак! – откровенно признался капитан. – Мы ею и не пользуемся почти. Разве что в штиль… Вместо этого в аэростьеры стараемся отбирать самых зорких парней. Чтоб глаз был – как у орла. Так верней выходит – труба сильно сужает зрение. Да и рук на нее не хватает – если еще и писать приходится…

– Но я все-таки посмотрю, – заявил я, вынимая инструмент из кармана и с некоторыми проблемами растягивая. – Личные впечатления, сами понимаете…

2

Идея попасть в Медон возникла у меня давно, точнее, она возникла у Бонапарта. Хотя и у меня тоже… Еще когда стало известно, что там создается воздухоплавательная школа для подготовки аэростьеров, то есть воздухоплавателей. Так их тогда назвали. Но вот добраться сюда раньше никак не получалось.

А сейчас, после того как обломилась моя великая мундирная афера, я чего-то взял и решил развеяться… Ну надоело мне торчать в Париже! Весна, что ли, опять же повлияла… Все-таки Франция – не Россия: конец января, а по всем признакам – апрель. Снега практически нигде не осталось, когда тучи расходятся, то за ними становится видно такой синевы небо, что дух захватывает! К тому же мне повезло. Во время поисков партнеров по сделке я познакомился как раз с интендантом Воздухоплавательной школы. И достаточно легко договорился с ним при удобном случае доехать до Медона и проникнуть в расположение части. Ибо постороннего туда могли и не пустить. Да и идти пешком десяток километров по загородной дороге в весеннюю распутицу – не самая лучшая затея… Ну, в общем, я нашел этого интенданта и воспользовался договоренностью.

В самой школе затруднений тоже не возникло. Аэростьеры вызывали всеобщее законное любопытство. И желание боевого генерала познакомиться с новым средством ведения войны поближе встретило полное понимание. Правда, самого начальника и создателя школы – капитана (а по основной специальности физика) Куттеля не было в Медоне. С очередным сформированным отрядом он отбыл в Рейнскую армию. Но я вряд ли что потерял. Поскольку вместо него натолкнулся не на кого-нибудь, а на профессора Шарля. Жака Александра Сезара… Того самого – изобретателя воздушного шара. Настоящего – наполняемого водородом. А не монгольфьеровой коптильни. Именно в честь него такая разновидность аэростата и называлась тогда «шарльер». Сами понимаете, какого масштаба это была фигура…

Что он делал в Воздухоплавательной школе – я точно не понял. Работал не то консультантом, не то преподавателем. Но все его слушались. И в отсутствие Куттеля, похоже, он был за старшего… Отличный дядька! Выслушав мою просьбу дать познакомиться с воздухоплавательной техникой, Шарль, не задавая никаких вопросов типа «Кто вы такой?» или «Кто разрешил?», лично провел меня по территории школы. Давая пояснения и попутно прочитав маленькую лекцию по изобретению и истории воздушных шаров. А под конец, выйдя на летное поле, где как раз происходили тренировочные подъемы на двух шарльерах, предложил мне самому подняться в небо. Чтобы лично оценить это достижение научной мысли… Ну я, ясен пень, не отказался и так познакомился с капитаном Берже, инструктором, руководившим обучением…

В конце концов мне удалось все же занять такое положение, при котором гондолу, подзорную трубу и меня не мотало каждого отдельно друг от друга. Правда, для этого пришлось обхватить руками сразу несколько строп, которыми гондола подвешивалась к охватывающей оболочку сетке. А самому почти высунуться наружу. И заодно отдать треуголку капитану, потому что ее уже удерживать стало нечем…

Собственно, мне ничего не требовалось проверять. Просто мне до чертиков не хотелось опускаться обратно на землю. В восемнадцатый век. К треуголкам, камзолам, парикам, масляному освещению и кремневым пистолетам со шпагами… С дурацкой гильотиной. И с не менее дурацкой Великой французской революцией. А хотелось хоть немного продлить это состояние посещения будущего. Подышать еще воздухом высоты – чистым, холодным и упругим, как родниковая вода. Каким никогда не бывает воздух на поверхности Земли…

3

– Ладно, давайте спускаемся…

Берже берет в руку флаг, высовывается за борт гондолы и машет им. Внизу курсанты начинают крутить кабестан лебедки. Да, техника на грани фантастики… Лошадь бы хоть приспособили! А так прошла прорва времени, пока нас подтянули к земле. Но это было еще не все! Швартовая команда, ухватив оставшийся кусок троса, вручную выбрала последние метры, преодолевая сопротивление рвущегося, как парус, аэростата. Затем, перехватившись за свисающие с гондолы специально для этого веревки, уже ровно прижала гондолу к стартовой площадке (до этого мы все время болтались не пойми в каком положении, молясь только об одном: чтобы нас не приложило о землю). Вот только теперь стало можно выходить…

Под направленным на меня множеством взглядов и каскадом белозубых улыбок – как же, сейчас развлечение будет! – я протиснулся между стропами подвески и, придерживаясь рукой за гондолу, спрыгнул на «твердую почву». Не надейтесь, ребята, – мы и не на таком еще летали… Потопав ногами, чтобы восстановить равновесие, я поблагодарил Берже – который, как ни в чем не бывало, уже командовал лезть в гондолу следующим пассажирам, железный человек! – и только тут с удивлением заметил, что профессор Шарль все еще торчит здесь. Явно дожидаясь мою персону. Или он все же отходил? А потом вернулся, когда мы стали спускаться? Не видел… Но все равно – что значит ответственный человек!..

Впрочем, сколь бы ни был Шарль ответственным человеком, сакраментального вопроса и он не избежал:

– Ну, как вам понравилось?

– Отличное средство наблюдения! – отрубил я по-генеральски. И без перехода оглоушил беднягу, не ждавшего от меня такого подвоха: – Но для поля боя не годится совершенно!

– Почему вы так думаете, интересно знать? – сразу же завелся профессор, оскорбившись за свое детище.

– Так ведь с него практически невозможно передавать наблюдаемые данные. И какой тогда от них прок? А кроме того… Вы сколько времени тратите на наполнение шара газом? Сутки?

– Трое…

– Ага! И все это время противник будет ждать, когда аэростат окажется готов? Несерьезно… А если сражения не будет? Или враг просто отойдет на один-два перехода? Потащите баллон за собой в наполненном виде? Так он для этого мало приспособлен… Эта штука вполне годится для применения в крепостях. Или при осадах. Но в полевом сражении его использовать нельзя.

– Тем не менее – их успешно использовали! Под Флерюсом аэростат определенно принес нашей армии победу!.. Хотя вы правы – большая часть применения происходила при осадах… Мобеж, Шарлеруа, Люттих…

– Ну вот видите? Он не мобилен. Монгольфьер был бы куда как более пригоден для такой цели – его можно запустить за несколько часов, а в случае чего, безболезненно сдуть оболочку…

– Да, пожалуй, – вынужден был согласиться профессор. Но, похоже, обиделся за такой откровенный наезд.

– Но это не все! – подлил я масла в огонь.

– И что же вас еще не устраивает?

– Болтанка. Шарообразный аэростат для работы на привязи годится плохо. Вам не приходило в голову придать баллону вытянутую форму?

– Интересно, – сказал Шарль без всякого интереса. – Вытянутую в какую сторону? В высоту? В длину? Или поперек?

– Могу нарисовать, – я обернулся в сторону аэростата, намереваясь попросить у капитана Берже бумагу и карандаш. Но шарльер был уже метрах в ста от земли. – Черт, у вас есть письменные принадлежности?

4

Чем и на чем писать, нашлось в канцелярии школы. Причем профессор отвел меня туда совершенно очевидно только из уважения к моему генеральскому званию. Он явно уже навидался таких внезапных изобретателей и ничего хорошего от моей активности не ждал.

Я, однако, постарался не обращать внимания на откровенно демонстрируемую холодность. Поскольку правда была на моей стороне. А правду, как известно, говорить легко и приятно… Ага… Ухватив лист бумаги и перо, под любопытным взглядом писаря, чье хозяйство мы мобилизовали, я в несколько приемов изобразил схему змейкового аэростата. Не забыв пририсовать к нему нормальную корзину вместо дурацкой лодки. К концу моих трудов лицо у профессора стало совсем скорбным.

– Вот примерно так! – сообщил я, продолжая игнорировать профессорскую мимику. – Вытянутые тела сами по себе всегда ориентируются по потоку. Что мы можем видеть на примере, скажем, кораблей и лодок. А в наиболее ярко выраженном виде – во флюгерах. А кроме того – каплевидное тело более обтекаемо, нежели круглое. Тому свидетельствуют как животные – нет ни одной круглой птицы и практически ни одной рыбы круглой формы – так и вся практика судостроения: чем форма корабля вытянутей и обтекаемей – тем он устойчивей на курсе!.. Плюс вот эти стабилизирующие плоскости – подобные оперению стрелы и выполняющие ту же функцию. Подобный аэростат в потоке ветра и вести себя будет, как стрела в полете, – самостоятельно удерживаясь в одном положении. В конце концов это легко проверить, сделав экспериментальную модель малого размера…

Я еще успел сказать про баллонет, и про нормальную корзину, и про крепление привязного каната не к днищу гондолы, а к кольцу, замыкающему стропы, – ну, минимум необходимых переделок, позволяющих придать аэростату хоть сколько-то нормальный вид, – когда профессор достаточно бесцеремонно прервал меня:

– Вы знакомы с проектом Менье?

Хорошо, что я действительно был знаком с проектом… Именно я – не Наполеон. Поэтому я сразу понял, о чем речь. О проекте дирижабля. Между прочим, самом первом таком проекте. Собственно, Менье и считается изобретателем этого типа аппаратов. Жалко, что здесь он уже погиб, – в девяносто третьем году, под Майнцем… Но с проектом своим он все же не бегал по улицам, и у Наполеона о нем информации не было. Потому я ответил хотя и без особых раздумий, но обтекаемо:

– Слышал. Но сам проект не видел.

– Об этом нетрудно догадаться. Менье предлагал почти такую же схему – тоже с вытянутой оболочкой. И с баллонетом. Даже киль у него предполагался… Хотя и не такой, как у вас. И в этой идее есть здравое зерно. Однако… Как вы собираетесь крепить гондолу? Я вижу на вашем рисунке какие-то линии – очевидно, что это подвесные тросы… Но их слишком мало… Сразу видно, что вы не имели дела с аэростатами: так прикреплять тяжелую гондолу к тонкой оболочке невозможно. Именно для этого мы используем сеть из большого количества веревок, которая охватывает весь шар и распределяет нагрузку равномерно. А если пришивать стропы прямо к оболочке – и в таком малом количестве, как у вас, – они прорвут ткань…

И тут я понял, что лопухнулся в очередной раз.

Катенарное крепление здесь еще неизвестно. Его изобретут почти через сто лет – Дюпуи-де-Лом, во время Франко-прусской войны. И до «лапки»-усиления, нашивающейся на оболочку как раз для крепления подвесных тросов, здесь тоже еще не скоро допрут. А я намалевал конструктивную схему аэростата двадцатого века, где все находки за предыдущее столетие как раз и были реализованы. Натуральную, в общем, вундервафлю. И намалевал ее человеку, который аэростат и создал как таковой. И отдал этому делу всю жизнь, на протяжении которой обмозговал все возможные варианты, какие только приходили в голову ему и другим таким же энтузиастам. И – не додумался до таких вот элементарных вещей… Да у него мозги должно было бы вообще заклинить от того, что я ему подсовываю! Он же понимает перспективность такой конструкции! Но вот как ее сделать – не представляет! А тут какой-то умник в генеральских эполетах чиркает по бумажке… А если еще сейчас я ему расскажу о катенарном поясе и о параллельном типе подвески по образцу Парсеваля – что он вообще решит? Что я гений? Или наоборот? Он ведь потому к сетке и прицепился, что для змейкового аэростата она абсолютно не подходит: она просто держаться на оболочке не станет… Между прочим, именно из-за этого навернулся как минимум один из дирижаблей Жиффара… То есть вся конструкция по нынешним представлениям просто нереализуема…

Что Шарль тут же и подтвердил. Озвучив эти мои мысли вслух. Сверх того добавив, видимо, по инерции уже:

– Что касается корзины, то итальянский аэростьер Лунарди предложил ее еще десять лет назад. Так же, кстати, как и расположение замыкающего сетку кольца под оболочкой, а не на середине ее. Но пока эти новшества не прижились…

Каковой информацией едва меня вообще не убил… Потому как если еще десять лет назад… А воз и по сию пору еще там… То господи-боже – что еще надо, чтобы до людей доходило очевидное?! Например, до меня. Чтобы не корчил из себя всезнайку. И не лез с вещами, которых не можешь объяснить.

– Извините, профессор, – признался я. – Я об этом не подумал…

– Ничего страшного, – утешил меня Шарль. Наверняка уже не в первый раз произнося подобную сентенцию. – В новой области деятельности, которой является воздухоплавание, новые идеи очень часто приходят людям в голову…

– Но выход есть, – если профессор полагал, что я на этом угомонился, то полагал он зря. – Эту схему я нарисовал больше умозрительно… Как вы правильно сказали, как человек, не сталкивавшийся ранее с аэростатами… Но тем не менее заявляю: без сетки обойтись можно!

– И каким же способом?

– А вот, смотрите… – я стал черкать на другом листе. По ходу дела давая рисуемому комментарии: – Если мы вдоль нижней части оболочки – как раз там, где будет баллонет – от носа до кормы… так скажем… пропустим жесткую балку… Как киль у корабля. Да хотя бы и обычное бревно. И прикрепим его к оболочке во множестве мест… Притом крепежные отверстия обделаем, скажем, медными люверсами – как на парусах, то нагрузка на каждое отдельное отверстие будет минимальная. При максимальной жесткости фиксации. А уж к этой балке мы спокойно сможем подвесить всего на нескольких тросах нашу гондолу… Хотя лучше корзину… И к этой же балке приделаем в хвостовой части стабилизаторы.

– Позвольте, позвольте!.. – забормотал профессор. Наклоняясь над столом и, похоже, разом позабыв все свои скорбные мысли. – Как? Киль, словно у корабля?! Вы сами это придумали? Когда?

– Разумеется, сам, – ответил я. – Только что. Разве это не очевидно?

Ясен пень, придумал не я. А немецкий механик Франц Леппих. И совсем уже недалеко по времени – меньше двадцати лет вперед: именно по такой схеме он и строил свой дирижабль в Москве в 1812 году… Против меня, кстати, строил – против Наполеона. Так что мне сам бог велел отобрать у него эту штуку. И стать изобретателем полужесткого дирижабля. Тем более что у Леппиха все равно ничего не получилось.

– Послушайте! – Шарль оторвался от моих каракулей и, моргая, уставился на меня. – Я не знаю, почему до такого никто не додумался до сих пор… Но вам обязательно нужно проработать проект подробнее – и непременно выступить с ним в Центральной школе государственных работ!