Текст книги "Шрам времени (СИ)"

Автор книги: Александр Верес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 8 страниц)

Глава 5

Глава 5. След на снегу

Герман вышел из управления, будто ступал на сцену. На нём была новая утеплённая синяя шинель, отливающие позолотой погоны, с большой пятиконечной звездой по центру, красные нашивки на петлицах, кожаная портупея с кобурой, в какой лежал тяжёлый военный “ТТ", на голове барашковая шапка-ушанка, а на ногах утеплённые чёрного цвета ботинки. Для человека ни дня не служившего в армии форма выглядела карикатурной, а для вора вообще несмываемым позором, но он сейчас был не в своём времени, поэтому уличить его в нарушение блатных правил было решительно некому. Ему до смешного хотелось поправить воротник шинели “по-ментовски” – он видел так в старом фильме с Комиссаровым, который крутился по телевизору перед самым Новым годом, в семьдесят пятом. Там капитан поднимал воротник и медленно шёл вдоль улицы, будто знал всё заранее. Герман попробовал повторить – воротник тут же встал колом, царапая щёку.

“Ладно… Буду просто идти”, – подумал он и поджал губы.

Снег скрипел под ботинками – тяжёлыми, чужими. Шаги отдавались в груди, будто он шёл в такт собственному страху.

Первое дело…

Ну давай, Шрам, не облажайся.

Он оглядел станцию. Вроде всё как в кино: милиционер у входа, проводница с красным носом, дежурный из мегафона на столбе бубнит себе под нос, что-то про перегон поезда. Только вот кино никогда не пахло угольным дымом, мышиным смрадом из складов и кислым потом, который шёл от людей, пока те стояли в очередях за покупкой горячей воды

какую продавали в специально обустроенной будке, называемой “кубовая”, где можно было получить кипяток и холодную воду, так как титаны для кипячения воды в поездах начали появляться недавно и были ещё не везде.

Герман подошёл к месту происшествия. На снегу – затоптанные следы, вперемешку с окурками. Он наклонился, взял один двумя пальцами, покрутил, понюхал.

“Беломор”. Старый, крепкий.

В 1976-м такие курили старики или курильщики со стажем. Молодняк предпочитал “Стюардессу” с фильтром или дешёвую “Астру”. Здесь же картонная гильза “Беломора" лежала вперемешку с какими-то длинными, потемневшими сигаретами. Не советскими. Он понюхал. Запах – резкий, с пряными нотами. Такая дрянь шла по блату. В его времени – да, редкость, но встречалась.

Он улыбнулся уголком губ.

Первый след.

Обернулся на своего помощника по имени Порфирий Прохоров, угловатого крепкого парня в звании лейтенанта который сопровождал его как тень.

– Видишь? – Герман сморщился, пытаясь говорить уверенно, как в кино. – Разные окурки. Кто-то сидел тут, как в засаде ожидая подельников пока пройдёт поезд, а это значит…

Он на секунду застыл.

А что это значит?

Он лихорадочно перебирал варианты.

Быстро, Герман! Думай!– …значит, один из них мог быть не местным, – выпалил он и выдержал паузу, будто это было очевидно.

Порфирий уважительно кивнул.

Фух.

Он почувствовал, что отыграл сцену, и даже неплохо.

Снежный ветер бил в лицо, а мысль в голове ныла: “Ты вор, а не сыщик. Ты должен искать как вор. Как бы ты сам сделал? Где бы спрятал награбленное добро? Куда бы рванул после?

Герман подошёл к краю платформы.

Налетел всполох памяти из его времени: как он сам однажды удирал через грузовой двор от патруля. Там, где куча ящиков, мусор, где можно затеряться, смешаться.

“Преступник – всегда выбирает тень, где не видно силуэта”, – сказал он себе.

Он перешёл через путя и оглянулся—слева был тёмный проход между двумя складами. Узкий, неприметный. Ну конечно,туда и пошли бы.

Он направился туда быстрым шагом. Порфирий – за ним.

Проход вёл к небольшому углублению, где снег был перемешан с грязью, а на земле твёрдой коркой лежали остатки вчерашнего дождя. Здесь вмёрзли три следа – глубокие, тяжёлые. И присутствовали маленькие тёмные капли, словно кто-то здесь, что-то разлил.

Герман присел.

Капли были бордовыми. Пальцем трогать не стал – и так понятно. Кровь. Явно кто-то из нападавших получил здесь травму, а вот и место, где этот некто поранился—из земли торчит кусок арматуры какой в темноте сложно было увидеть и на его краю так же заметны замёрзшие капельки крови.

Он встал, посмотрел по сторонам.

Слева – кусты. Справа – старый деревянный забор, покосившийся, прям как на окраинах его родного района. За ним – просёлочная тропа.

Там следы заканчивались.

Ветер посвистывал, а в груди у Германа что-то словно повернулось винтом: вот оно. Вот куда они ушли.

Но как сказать это по-сыскарски?

В 70-х таких фраз он насмотрелся в кинофильмах и поэтому желая создать необходимый образ поднял руку и уверенно бросил:

– Ушли здесь в обход. Через сторожку или кустарник к грузовым сараям. Двигаемся туда.

Порфирий покорно кивнул, не проронив ни слова. А Герман в этот момент мысленно ржал от нервов:

“Ну ты и артист, Шрам. Только бы не спалиться…”

Дальше – складская зона. Длинные тёмные ангары, металлические двери, из которых тянет холодом. У одного из сараев стояла бочка. На бочке – пустая бутылка из-под “Московской”. На бутылке – тонкий отпечаток пальцев, скрытый инеем.

Герман подошёл и на секунду прикрыл глаза, чтобы снова вспомнить старые ментовские фильмы: как там они брали улики… бесшумно, уверенно, будто всё под контролем.

Он поднял бутылку носовым платком, который Лида сунула ему утром “на всякий случай”. Вор бы так не делал. Но сыщик – должен. Повернул бутылку к свету, отпечаток нескольких пальцев был виден довольно хорошо.

– Отпечатки, – сказал он вслух. – Порфирий, есть с собой сумка? Очень аккуратно положи её туда, потом в отделение снимем с неё отпечатки пальцев и сравним по картотеке.– Порфирий кивнул, достал из кармана своей шинели большую холщовую сумку и со всеми предосторожностями уложил в неё пустую бутылку словно это была китайская ваза.

Шрам про себя снова подумал: как бы сказать это так, чтобы выглядело профессионально по ментовски низким голосом для важности:

– Запиши. Возможно, нападавшие уверенные, что за ними никто не погонится, здесь сделали короткую остановку, распили для сугреву бутылку водки, об этом свидетельствует вытоптанный вокруг бочки снег и снова такие же окурки. Один из них возможно ранен, здесь тоже видны брызги замёрзшей крови.– Порфирий быстро записал всё в свой блокнот.

Герман отвернулся, и угол его рта дрогнул.

Господи… Да я же угадал…

Дальше он повёл осмотр так, будто всю жизнь этим занимался: методично, уверенно, шаг за шагом.

Хотя внутри было только одно – паника, разбавленная воровской смекалкой.

Он искал не по правилам УПК 1952 года – о которых не имел ни малейшего понятия.

Он искал так, как искал бы сам, будь он преступником в 1976-м:

где можно спрятать вещдоки;

где пройти незаметно;

где быстро обменять что-то ценное;

кто в округе торгует по-тихому;

кто умеет закрывать глаза на это за пару монет.

И чем дольше он ходил по снегу, тем больше понимал: возможно он сможет сыграть эту роль. Он сможет быть сыщиком. Не через службу. Через преступление.

В конце концов сказал Порфирию:

– Нам нужно проверить мастерские, лавки у вокзала и тех, кто торгует ночью. Они всегда знают больше, чем официальные люди.

Если кто-то из них слышал про драки, про чужаков, про продажу барахла – они скажут. Надо только правильно спросить.

Порфирий снова уважительно кивнул.– Давай вызывай этих…оперов, лучше с собаками и пусть пройдутся здесь на всякий случай– о результатах потом мне доложат, а мы с тобой ещё немного пройдёмся.

Герман, уходя от склада, впервые почувствовал не страх, а азарт.

“Может, я и правда смогу играть этого Кондратьева… По крайней мере – пока меня не раскусили.”– Подумал он.

Они шли от складских ангаров, чувствуя, как мороз въедается в кожу, будто проверяя его на прочность. Снег становился плотнее, тяжелее, и ветер гнал его по рельсам, стелил по земле тонкую, серебристую пелену. В этой пелене вещи исчезали быстрее, чем появлялись: следы, окурки, грязь. Но в его голове всё стояло на месте. И даже выстраивалось в какую-то схему. Он впервые ощущал то, о чём раньше слышал только в чужих рассказах – ту самую “воровскую жилку”, будто где-то внутри, между привычкой замечать лазейки и умением ускользнуть, всегда жила и другая способность: понимать путь. Тропу. Нить, по которой бежит преступник. А теперь он шёл по собственной нити – но в чужом времени и под чужим званием.

– Товарищ майор, я в отдел позвонил, они сказали скоро будут, а мы дальше куда? – спросил Порфирий, догоняя его и поправляя полу шинели.

“Товарищ майор… ну и тема” – хмыкнул про себя Герман.

– Вдоль рынка пройдёмся, там ночью всегда кто-то шевелится, – сказал он уверенно, даже слишком.

Порфирий кивнул без тени сомнения, и Герман, сжав зубы, пошёл вперёд. Через путя, мимо сторожки, где на стекле замёрзла неровная надпись мелом: “Не входить”. Дальше – к рыночной площади.

Вечерний рынок был похож на большую дрожащую груду серого железа и брезента. Половина ларьков закрыта, другие – держались на честном слове, освещённые тусклыми керосиновыми лампами. Из-под шатров сочился запах гари, мокрых досок и дешёвого спирта.

– Здесь вечером всякая публика бывает, – тихо сказал Порфирий, делая вид, что знает об этом больше, чем говорит. – Спекулянты, мастера, ночные торговки… Может, кто-то и заметил чужаков.

Герман обвёл взглядом площадь.

Глаза воровского мальчишки, каким он был когда-то, сами находили нужных людей: тот, что в ватнике – перекупщик; тот, что стоит боком – на крюке у местных оперов; тот, что в рукавицах с дырами – бегунок, который в любой момент рванёт прочь.

– Пойдём к сапожнику, – решил Герман. – Такие знают всё: кто пришёл, кто ушёл, кто с чем приходил.

Сапожник сидел под навесом, окружённый запахом жжёной кожи и аммиака. На нём был старый армейский бушлат, а под ним – свитер с вытянутыми локтями. Он поднял голову, увидел шинель с майорскими погонами и тут же вытёр руки о фартук.

– Добрый вечер… товарищ майор, – проговорил он, явно чувствуя себя не в своей тарелке.

– Не видел ли тут чужих? – Герман сделал голос ниже, жёстче. – Ориентировочно трое. Двое крепких, один худощавый. Могли быть ранены или в спешке.

Сапожник почесал затылок шилом и не спеша ответил:

– Народ проходит разный… Но вот… вчера… ближе к ночи… были. Двое. Третий прихрамывал. Тяжёлый такой, дышал громко. В руке держали мешок… или узелок. Какой-то увесистый. И всё бы ничего, но один из них спросил про дорогу к “Сырной казарме”.

– Куда? – переспросил Порфирий, нахмурившись.

Сапожник усмехнулся и пожал плечами.

– Это тут так называют старый молочный склад. Вид у него, как казарма, а внутри давно никто не работает. Место глухое.

Герман кивнул. Там, в его времени, “казармой” называли склад на окраине – за заброшенным хлебным двором. Пустое, продуваемое ветром место, идеальное для тех, кто хочет затаиться.

– Спасибо, – коротко сказал он.

Сапожник сглотнул.

– Товарищ майор… я ничего… если что, я ничего не видел.

Герман приложил указательный палец к губам сапожника и многозначительно произнёс:

– Не болтай лишнего никому и всё будет хорошо. – Тот в ответ только испуганно закивал. Порфирий глядел на Германа почти с восхищением. А Герман внутренне хмыкнул:

“Интересно, настоящий майор так себя повёл бы?"

Они шли по узкой дорожке между рядами. Ветер тут резал, как бритва. Снег толкался в лицо, задувал под воротник. Где-то вдалеке простучал поезд – глухо, будто по пустой консервной банке. Всё вокруг казалось декорацией – серой, облезлой, но живой.

– “Сырная казарма”… – задумчиво протянул Герман. – Она недалеко?

– Минут пятнадцать ходьбы, если идти через двор кирпичного завода, – ответил Порфирий. – Я знаю место. Там пацаны по вечерам в войнушку бегают бывает играют. Сейчас, правда, пусто.

– Вот и проверим, – сказал Герман.

Он чувствовал нервное дрожание внутри – знакомое, как перед дерзким делом в молодости. Только теперь он был не в роли преследуемого, а преследующего. И это ощущение странно нравилось.

– Товарищ майор, – вдруг сказал Порфирий тише. – Можно вопрос?

Герман напрягся, но кивнул.

– Вы будто… всё видите заранее. Прямо как в кино. Как вы догадались, что они пойдут через те склады?

Герман остановился. Снег падал на его шинель, на барашковую шапку, на ресницы. Он посмотрел на Порфирия – молодого, честного, наивного.

И вдруг сказал почти правду:

– Я знаю воров. Слишком хорошо. И знаю, как они бегут, когда рядом тень.

Порфирий кивнул медленно, задумчиво.

– Ясно…

Они снова двинулись вперёд.

Когда подошли к кирпичным корпусам старого завода, небо совсем потемнело. Только желтоватый свет от дежурного прожектора резал воздух, как рваный нож.

“Сырная казарма” стояла вдалеке – тёмный, длинный барак с обвалившейся крышей. Уцелевшие стёкла окон заклеены крест-накрест полосками бумаги. Дверь перекошена. Герман подошёл ближе.

Снег у входа был сбит. И среди следов – глубокий провал ботинка, вязкий, будто оставленный тем, кто прыгал на одной ноге.

– Хромой, – сказал Герман.

Порфирий напрягся.

– Значит, они здесь.

– Нет, – Герман покачал головой, присев. – Слишком свежо. Но ушли недалеко.

Он дотронулся до следа рукой. Снег был чуть тёплый – едва заметно, но достаточно, чтобы понять: следу не больше часа.

– Они ищут, где переждать ночь, – сказал он. – И где согреться.

Порфирий вопросительно посмотрел на него.

Герман указал на еле заметную тропку, уходящую в сторону:

– Вон туда. К старым баракам железнодорожников. Там наверняка есть печки буржуйки какие ещё не разобрали. Если бы я был ранен – пошёл бы туда.

Порфирий посмотрел на него широко раскрытыми глазами.

– Товарищ майор… вы прямо как по следу идёте.

Герман вздохнул.

“Если бы ты знал… я иду по тому следу, который когда-то сам бы выбрал”.

Они медленно приближались к ряду старых бараков. В одном из окон мерцал тусклый огонёк. Едва различимый. Как дыхание.

Герман поднял руку, останавливая Порфирия.

Метель стихла. На секунду стало так тихо, что он услышал собственный стук сердца.

– Порфирий, – сказал он тихо. – Обходим слева. И приготовься. Там может быть раненый. Или двое. В любом случае – осторожно.

Порфирий кивнул, рука легла на кобуру.

Герман вдохнул холодный воздух, чувствуя, как в груди стало пусто, как перед провалом или перед взлётом.

И подумал: “Первое дело… Ну давай, Шрам. Теперь точно не облажайся. Тебе надо показать и доказать всем, что ты один стоишь пятерых “.

Он шагнул к бараку – туда, где среди метели мерцал крошечный огонёк.

Глава 6

Глава 6. Допрос

Метель вдруг стала гуще – настолько, что свет в окне барака потух, словно кто-то на секунду накрыл его ладонью. Герман уже готов был подать знак Порфирию, как вдруг справа, из белёсой завесы снежного шума, донёсся тихий свист. Настороженный, короткий. Не птица.

Порфирий напрягся, его рука с пистолетом была направлена в ту сторону.

Но из-за сугробов, будто выросшие из самого снега, появились трое людей – тёмные силуэты в шинелях, окутанные паром дыхания, каждый держал на поводке огромную овчарку. Псы шли уверенно, низко опустив морды к снегу, и даже метель, казалось, сама расступалась перед ними.

– Товарищ майор! – крикнул старший из прибывших, приглушая голос ладонью. – Это мы! Опера из управления. Слава богу мы нашли вас. Собаки сумели взять след и привели сюда. Думали, вас в такую пургу уже не сыщем.

Герман на секунду остолбенел.

“Нашли… нас? В такую то собачью погоду?” Одна из овчарок фыркнула, тряхнула мордой и, не поднимая взгляда, потащила своего проводника к двери барака, за которой мерцал огонёк.

Старший опер – мужчина лет сорока, сухоплечий, с суровым лицом и седой полоской у виска – подошёл к ним почти вплотную.

– Собаки след взяли, когда в одном месте кровь обнаружили. Одна вообще сидеть не хотела, пока не двинулись дальше. Тут кто-то из бандюков похоже серьёзно ранен, товарищ майор.

Герман сдвинул брови, сделав вид, что так и предполагал.

– Вовремя подошли, – коротко бросил он. – Будем брать. Плотно. Их там скорее всего трое, не больше.

– Понял, – старший опер кивнул. – Дадите команду – пойдём клином.

Собаки уже тихо ворчали, подвывали – будто подбадривали людей. Оперативники переглянулись, снимая с предохранителей пистолеты. Один из них, молодой парень, с нетерпением поправил плечом автомат ППШ.

Метель свистела всё сильнее, но сейчас у Германа был странный, почти хищный настрой. Когда рядом с ним возникли настоящие опера – уверенные, подготовленные, – он почувствовал, как на мгновение исчезло одиночество. И пусть всё это – ложь, чужая роль, чужие погоны… Но в этот миг он был их командиром.

– Делаем так, – сказал он пытаясь перекричать завывающий ветер. – Я с Порфирием – слева. Вы трое – по центру. Один остаётся с собаками, на подстраховке. Сигнал даю я. Заходим резко, сразу вглубь. Если кто рыпнется – сразу мордой в пол, без разговоров.

Оперативники кивнули. Никто не спорил.

Порфирий посмотрел на Германа, и в его взгляде мелькнуло то самое доверие, которого тот боялся, но которое сейчас грело.

“Попал ты, Шрам… назад дороги нет”.

Герман поднял руку. Пальцы дрожали, но он сделал вид, что это от холода.

– Пошли.

Они двинулись к бараку, сливаясь с метелью, как тени.

У двери Герман остановились, прижались плечом к стене. Ветер задувал под шинель, снег лип к воротнику, но он почти не чувствовал холода. Его сердце стучало ровно, как давно забытый метроном.

Выдохнул – и рывком распахнул дверь.

Барак встретил их туманным полумраком, запахом сырости и дыма. Внутри на минуту всё застыло: трое мужиков у буржуйки, один сидел на ящике, обмотав правую ногу тряпьём, окровавленным и уже примерзшим к штанине. Второй и третий – вскочили, но поздно.

– Лежать! Руки! – рявкнули опера.

Один из мужчин попытался ухватиться за нож на табурете – но Порфирий успел подсечь его плечом, как в учебнике борьбы, и тот рухнул на землю, выронив нож. Второго тоже тут же уложили рядом заведя руки за спин, а третий – раненый – только поднял глаза и хрипло сказал:

– Мужики… да вы чего… мы ж просто…

Но договорить ему не дали – овчарка, зарычав, вскинулась на задние лапы и лязгнула оскаленной пастью перед ним и если б не поводок запросто могла вцепиться в него, поэтому тот сразу заткнулся и поднял руки.

Опера действовали слаженно, уверенно, с такой скоростью, что у Германа мелькнула мысль: “Вот это – настоящая работа. Вот как она выглядит, а не как в кино”.

Но в следующую секунду его пробил холодный пот.

Потому что двое задержанных – те, что не ранены – когда подняли головы и попали в свет керосиновой лампы…У Германа подкосились ноги.

Перед ним были два лица его подельников оставшихся в будущем на том поезде. Два лица из семидесятых. Два человека, которых он слишком хорошо помнил. Коршун и Сивый.

Те самые, что сбросили его с поезда. Те самые благодаря каким он оказался непонятно, как в этом времени. Но у этих лица были моложе. Свежее. Без тех морщин, без прожжённости. Но это были точно– они. Их скулы. Их бегающие глаза. Их движение рук. Он замер. Даже не сразу понял, что стоит молча, будто оглох.

“Этого просто не может быть…”

Порфирий заметил его реакцию:

– Товарищ майор? Вы чего?..

– Ничего, – прохрипел Герман, отводя взгляд. – Продолжайте.

Он заставил себя выдохнуть. Он заставил мышцы лица дрогнуть, вернуться в рабочее выражение. Он заставил себя быть майором. Но внутри…внутри всё падало в бездну.

Коршун и Сивый. Здесь. В пятьдесят втором. Они тоже попали сюда, как и он или это какая-то безумная мистификация?

Но самое интересное– они его не узнали.

Конечно не узнали. Для них он – никто. Странный майор какой-то. Просто милиционер.

Но от этого было только хуже.

Порфирий уже защёлкивал наручники на одном из них, второй – смотрел зло, хмурясь.

– Майор, – процедил он, – но мы ж ничего… так, бурду искали, погреться пришли…

Герман наклонился к нему, будто хотел что-то уточнить, но на самом деле – просто хотел убедиться, что это не сон.

Черты лица. Ломанный, хищный нос– за что и получил кличку Коршун. Сивый– в будущем получивший свою кличку за седой волос на голове, сейчас выглядел абсолютно не так и волос был ещё чёрным.

Внутри у Германа вспыхнул тормозящий, ледяной страх:

“Если я здесь… и они здесь… значит ли это… что мы не одни? И что здесь может быть ещё кто-то из моего времени?”

– Майор? – старший опер подозрительно посмотрел на Германа. – Всё в порядке?

Герман выпрямился, кашлянул, будто от дыма.

– Да. Пошли. Пакуйте их. Всех троих – в управление. Кстати, вот кажется и награбленное барахло какое они не успели ещё сбыть…– Он шагнул в тёмный угол комнаты и достал оттуда брезентовый мешок из какого, что-то выпирало.

Тот, что имел раненую ногу твёрдо смотрел на них и кажется совершенно ничего не боялся и ему было всё равно.

Было в нём, что-то не отсюда… Несовместимое с бардаком пятидесятых. Он держался так, будто не боялся ни ментов, ни морозов. Слишком спокойно. Слишком уверенно.

Когда опера начали обыскивать задержанных, у него нашли пачку импортных сигарет. Настоящих. С тонкой золотистой полоской. Таких, которых в Союзе в пятьдесят втором не было даже на чёрном рынке.

Порфирий поднял пачку:

– Товарищ майор… это что вообще? Я таких не видел. Это ж… заграничные?

У Германа по спине пробежал холодок.

– В сумку, – приказал он. – На экспертизу. Но он уже знал: никакая экспертиза пятидесятых не объяснит, откуда у местного ворюги сигареты конца семидесятых.

Герман смотрел на раненого. Тот улыбнулся уголком губ – спокойной, странной улыбкой человека, который видит чуть дальше остальных.

Потом громко приказал:

– Сержант, вызовите машину. Отвезите их в управление и рассадите по разным камерам. Я потом сам буду вести допрос.

Порфирий удивился:

– Сам, товарищ майор?

– Сам, – повторил Герман. – Они будут говорить. Они все будут у меня говорить и всё расскажут.

Что-то в этом деле начинало переворачивать сам воздух вокруг.

Что-то, связанное и с его временем… и с этим. И с теми, кто – как и он – не должен был здесь быть.

Пока ждали машину, все полукругом уселись вокруг буржуйки грея озябшие руки.

Когда Германа и остальных привезли обратно в управление, он чувствовал, как мороз впитался в кости. В кабинете пахло железом и сырыми дровами. Буржуйка тлела, но тепло от неё шло слабое, ленивое. Он раскрыл заслонку, бросил охапку щепы, потом два полена. Огонь вспыхнул, облизал стенки печки. Герман вытянул руки, но жар никак не мог пробиться внутрь – его всё ещё била дрожь. Дрожь не столько от холода, сколько от мысли:

Коршун и Сивый живут в этом времени.

Они – здесь. В этом Неборске. В этой эпохе. Но как это возможно?

Он сжал кулаки, пытаясь вернуть себе голову майора уголовного розыска, а не вора из своего времени. Но внутри всё хрустело, как лёд на реке – напряжённо, опасно.

Дверь приоткрылась.

– Товарищ майор, преступников сейчас допрашивать будете или на завтра отложим? – спросил просунувший в двери голову Порфирий.

Герман глубоко вдохнул.

– Сейчас, по горячим следам так сказать, чтоб не успели ничего придумать.

Первым на допрос привели Коршуна, с руками скованными наручниками за спиной– высокий, жилистый, со скошенными скулами и цепкими глазами. В своём времени Коршун был умнее других, чаще всего он и подговаривал Германа на дела. Сейчас – тот же взгляд, та же манера втягивать голову в плечи, будто готов ускользнуть. Закрылась дверь.

Он присел на привинченный к полу жёсткий, деревянный табурет глядя перед собой.

– Ну что, Коршун… – Герман не удержался, облизал уголок губ, и на миг в голосе проступил хриплый, знакомый самому себе воровской прикус. – Давай рассказывай, чё вы тут мутили.

Коршун поднял глаза.

– Какой Коршун? Гражданин начальник… Я же… я Николаев…Анатолий Васильевич.

Герман ударил кулаком по столу так, что чернильница подпрыгнула.

– Не гони пургу! Ты думаешь, я тебя первый день вижу?

Порфирий у двери замер. Он не ожидал такого напора от нового майора.

Герман подался вперёд, голос стал низким, скользким, как сталь:

– Я тебя насквозь вижу. Где барыжили, кому сдавали, кто держит точку? Отвечай или лично тебя расстреляю из этого пистолета…– Он достал “ТТ" из кобуры и сунул ствол тому под нос.

Коршун попытался отвести лицо в сторону, но Герман схватил его двумя пальцами за нижнюю челюсть и заставил смотреть себе в глаза.

– Начальник… падлой буду…

Герман рванул табурет ближе, почти упёрся коленями в колени Коршуну.

– Не елози мне. Я ж вижу – ты крысятничал. И ты, и твой дружок Сивый. Где хапку сбыли? Кто крышует? Давай колись и получишь скидку к сроку за сотрудничество с органами.

Коршун сглотнул. Руки на коленях дрожали. Герман смотрел пристально, холодно, без мигания – так он смотрел когда-то на настоящего Коршуна.

Первую трещину в голосе задержанного он услышал через пять минут.

Через десять – Коршун уже путался в показаниях, сбивался пытаясь большую часть вины свалить на подельников.

Через двадцать – Герман начал говорить тише, почти шёпотом, но с нажимом, вставляя блатные словечки, от которых у человека, который такими не пользовался, вспотели бы виски.

Наконец Коршун сорвался:

– Ладно!.. Ладно… Чёрт с тобой… Скажу…—Он выдохнул, будто ломали не его волю, а кости.

И признал:

• вещи гнали через перекупщика по кличке Лапоть,

• тот работал на “чужих” из Моховского района,

• получали наводки от человека по кличке Глухарь,

• часть товара уходила по рейсу – через водителя грузовика, что ездил в Приморский посёлок.

Герман слушал внимательно, хотя внутри холодело: имена и связи вдруг стали слишком похожи на тех, кого он знал… но всё же – другие. Другое время. Другие лица. Но путь – тот же.

Коршун обмяк, когда Порфирий увёл его.

Следующий был Сивый. Он был зол – губы скусывал, плечами дёргал.

В своё время Герман знал его, как вспыльчивого, но со слабыми нервами. И сейчас – то же самое.

Он только сел, как Шрам без предисловий бросил:

– Ну что, Сивый… Ты же всегда был языкатый. Давай выкладывай – где гнездо держите?

Сивый дёрнулся.

– Да я… да вы…

– Не тыкать. И не кукарекать, – резко перебил Герман, вставляя хрипотцу, как видел в каком-то фильме опер с таким голосом допрос вёл. – Я вас за ж…пу взял. Теперь или ты говоришь – или я сам всё вытрясу. Сивый заморгал часто-часто.

Герман видел этот взгляд – так Сивый смотрел, если где-то накосячил и чувствует свою вину.

– Мы… мы… – мямлил он.

– Громче!

– Мы продавали не тут… У железки, у третьего тупика… Там сарай есть… Мы туда заносили…

Пошло.

Как только страх пробил оболочку, Сивый говорил всё:

• временный притон у железнодорожного тупика,

• ночью приходил человек в длинном пальто, проверял товар,

• Сивый несколько раз слышал фамилию Степанов, но не знал, кто тот такой,

• ворованные часы, куртки, сигареты шли через Лаптя,

• а деньги делились “на троих плюс Глухарь”.

– Кто главный? – спросил Герман.

– Так Глухарь же… он и ставит дела… Но его никто толком не знает…

Это был важный момент.

Герман почувствовал, как что-то холодное скользнуло под сердцем.

Он кивнул на дверь.

Сивого увели.

Третьего раненого с ногой ввели под руки, но тот сам выпрямился и самостоятельно допрыгал до табуретка. Было видно, что врач уже успел перевязать ему ногу бинтом от которого шёл запах формалина.

Ни страха, ни дрожи, ни растерянности на лице—совсем другой человек.

Он сел прямо, слегка откинувшись, и посмотрел на Германа как равный смотрит на равного, а не как преступник на майора.

– Угостите сигареткой, гражданин начальник?

– Герман за всеми этими событиями уже забыл, когда последний раз курил? Он на автомате похлопал себя по нагрудному карману гимнастёрки, но там было пусто.

Он позвал Порфирия и попросил у него две папиросы: одну для себя, другую для задержанного. Ввиду того, что у него была ранена нога, руки у него были скованы спереди. Прикурив с помощью большого, синего цвета коробка спичек лежавшего на столе, Герман глубоко затянулся и едва не поперхнулся дымом. В своём времени он курил дорогие болгарские сигареты с фильтром, а это дерьмо вроде “Беломора" не считал даже за сигареты.

Сидящий на стуле вор тоже затянулся и ехидно глядя на него, пустил вверх струю сизого дыма.

Герман начал жёстко:

– Ну что, герой… Твои кореша уже всё сказали. Так что лучше не строй из себя бугра. Где Глухарь?

Раненый слегка улыбнулся.

Не дерзко, – но уверенно.

– Глухарь? – переспросил он. – Это вы так решили, что он главный. Может, вы вообще ничего не знаете.

Герман ударил ладонью по столу, но сидевший на табурете даже не дёрнулся.

– Я тебе сука сейчас язык вырву, если будешь умничать.

– Попробуй, – спокойно ответил мужчина. Не нагло. Просто… уверенно.

Герман почувствовал, как прежняя роль – майора – исчезает. Он разогнулся, шагнул ближе, глаза сузились – в нём начал просыпаться тот, прежний ОН.

– Ты думаешь, я не знаю таких, как ты? Вы все одинаковые. С виду корчите из себя героев, а внутри гниль. Только вот твои те двое сообщников всё слили. И тебя сольют, если я им пообещаю послабление в сроке.

Раненый тихо усмехнулся:

– А вы всё путаете, гражданин начальник. И людей путаете. И время путаете.

Герман замер.

– Что ты сказал?

– То, что слышали. Вы – человек, который здесь лишний. Не отсюда. Это видно… – он кивнул на глаза Германа. – Вы смотрите не так, как тут смотрят.

У Германа по спине прошёл холодок.

Он впервые за долгое время не нашёл ответа. Раненый продолжил так словно вёл светскую беседу, будто он не был арестован и скован наручниками.

– Я никого не боюсь. Ни вас, ни вашего управления. Потому что знаю больше, чем эти двое. Знаю, кто стоит над Глухарём. Знаю, что скоро всё здесь изменится. А вы…—Он наклонился вперёд.– …вы просто не успеете.

Герман почувствовал, как в комнате вдруг стало тесно, будто стены давили, а воздух сделался густым, как расплавленный свинец. Он медленно опустился на стул напротив, не отрывая взгляда от раненого. Тот курил папиросу так, будто она была последняя в жизни, но без спешки, без театрального отчаяния. Просто наслаждался.

– Ты кто такой? – спросил Герман тихо. Голос вышел хриплым, будто его самого только что прижали к стенке.

Раненый пожал плечами насколько позволяли наручники.

– Можешь звать меня… Крот. Так меня называют те, кто остался там. – Он кивнул куда-то вверх, будто говорил о крыше, а не о десятилетиях вперёд. – А ты, Шрам, да? Я тебя сразу узнал. Только ты тогда был моложе… нет, постарше. Время здесь странно течёт, правда?

Герман не заметил, как встал. Только почувствовал, что стоит над столом, кулаки сжаты так, что костяшки побелели.

– Откуда ты меня знаешь?

Крот затянулся в последний раз, бросил окурок на пол и раздавил каблуком, хотя нога была прострелена и движение явно причинило боль. Лицо его не дрогнуло.

– А вот это уже другая история.