Текст книги "Дважды – не умирать"
Автор книги: Александр Александров
Жанр:
Военная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
С пистолетом «ПМ» Урманов теоретически был уже знаком. Знал его тактико-технические данные, умел собирать и разбирать, но стрелять до сей поры, не доводилось.
Получив свои три патрона, он прямо на огневом рубеже снарядил их в обойму и по команде вставил ее в пистолет.
Расстояние до мишени было всего двадцать пять метров. После автоматных двухсот – это казалось совсем близко. Как пошутил прапорщик Гладченко – если три раза выстрелил и не попал, бросай пистолет в мишень: тут уж точно не промахнешься.
– Огонь!
Урманов медленно поднял вытянутую руку, совместил мушку с прицельной планкой, навел на мишень и плавно нажал на спуск.
– Бах!
Рука с пистолетом дернулась вверх. Попал или не попал – отсюда не было видно. Сжимая рифленую рукоять, Урманов снова прицелился.
– Бах! Бах!
С последним выстрелом крышка ствольной коробки отскочила до отказа назад и автоматически зафиксировалась в таком положении. Это означало, что патронов в обойме больше нет. Тонкое дуло сиротливо торчало наружу. Урманов оттянул стальной кожух назад и отпустил. Тот с лязгом встал на место, вернув пистолету прежний вид.
Когда отстрелялись стоящие рядом курсанты и старший сержант Гуссейнов проверил оружие, предоставленное к осмотру, все разом побежали к своим мишеням. Интересно было, каков результат… Но результат мало кого обрадовал. Из всего отделения на «отлично» не отстрелялся никто, на «хорошо» – два человека, на три – восемь, и двое вообще не попали в мишень.
Как оказалось, стрелять из пистолета в кино – это одно. А в реальности – совсем другое. Урманов с унылым видом поковырял пальцем ровные круглые отверстия в мишени. Одна пуля зацепила край головы, две другие попали в район предплечья. В общем, если не убил, то ранил… Но очки за упражнение начислялись по расчерченным от центра мишени окружностям, поэтому удалось набрать только на «троечку».
Хотя, к радости курсантов, командиры на результаты этой стрельбы не очень то и смотрели. Пистолет – это так, баловство… Вот если бы из своего штатного оружия, автомата, промазал – тогда другое дело.
Из пулемета «Печенег» стрелять Урманову понравилось больше. И целиться удобно, и мощь оружия чувствуешь… Уперев растопыренные пулеметные сошки в оледеневший земляной настил, он дал несколько длинных прицельных очередей. Темнеющие впереди силуэты фанерных мишеней послушно опустились на снег.
– Эх! – восторженно воскликнул разгоряченный стрельбой Урманов. Классная машина!
– Да, – согласился с ним стоящий неподалеку офицер-оружейник. – Что правда, то правда.
Когда все курсанты отстрелялись, сержант Бадмаев построил отделение в колонну по одному и, дав команду «Бегом!», повел бойцов на другой участок. Туда, где им предстояло метать гранаты.
День был серый, метельный… С неба сыпал мелкий колючий снежок, похожий на манную крупу. Порывы ветра вздымали с земли белую снежную пыль, бросали курсантам в лицо. Втянув голову в плечи, Урманов пытался укрыться за широкой спиной, бегущего впереди Гвоздева.
Кроме сержантской учебной роты на полигоне были еще курсанты из школы снайперов. Их подразделение так же вело плановые учебные стрельбы. Курсанты-снайпера были одеты совсем по-другому. В валенках, в ватных штанах, в толстых овчинных тулупах они казались медлительными и неуклюжими. Расположившись в ряд на стеганых полосатых матрацах, они лениво смотрели в окуляры своих оптических прицелов и время от времени, пальцами в теплых шерстяных перчатках вальяжно и неторопливо давили на ружейный спуск. Сначала из ствола вылетало легкое облачко белесого дыма, потом доносился негромкий хлопок… И снова долгая, многозначительная пауза.
Время от времени их обходил солдат с большим зеленым термосом, наливая в железные кружки сладкий горячий чай.
Когда отделение Урманова легкой трусцой пробегало мимо, он в одном из снайперов узнал своего земляка, с которым вместе был в «карантине».
– Эй, стрелок! – весело крикнул Урманов, поправляя на бегу автомат. – Не спи, замерзнешь!
– Давай, давай!.. – с улыбкой ответил тот. – Не запнись там, смотри!
Обогнув позицию снайперов, курсанты спустились в низину и очутились возле невысокой кирпичной загородки. За ней, прячась от ветра, стояло несколько офицеров. В том числе и командир учебной роты капитан Курбатов.
Сержант Бадмаев дал команду «Смирно!» и начал было докладывать ему о прибытии, но капитан жестом остановил его.
– Пять минут перекур – и на инструктаж. Ты тоже будешь бросать. Первым пойдешь…
– Есть! – вздернув подбородок, ответил сержант.
Традиционно, метание гранат считалось одним из самых ответственных этапов обучения. Не случайно командир роты присутствовал на этом участке лично. Хотя гранаты предстояло метать не оборонительные Ф-1, с радиусом поражения до двухсот метров, а наступательные РГД-5, радиус действия которых ограничивался всего лишь двадцатью метрами, все равно меры предосторожности соблюдались исключительные.
Сначала капитан Курбатов продемонстрировал, как вставляется в гранату боевой запал, потом еще раз напомнил последовательность выполнения броска.
Курсанты впервые имели дело с боевыми гранатами. До этого держали в руках только учебные. Поэтому все немного волновались. Урманов тоже ощущал в груди знакомый холодок.
– Главное, – продолжал наставлять курсантов командир роты, – бросить гранату точно по направлению к цели, и чтобы она улетела хотя бы на двадцать метров. Тогда осколками вас не зацепит. Граната все-таки наступательная… Хотя раньше, с гранатами старого образца, всякое бывало. Случалось – осколки поражали самого бросающего. Поэтому, на всякий пожарный, лучше после броска пригнуться.
Капитан Курбатов осмотрел строй.
– Вопросы есть?
– Никак нет! – хором ответили курсанты.
– Тогда – на исходную!..
Первым на огневой рубеж вышел сержант Бадмаев. Как и подобает командиру отделения, он всем своим видом внушал уверенность и спокойствие. Капитан Курбатов сопровождал его чуть в стороне, внимательно контролируя все действия.
Сержант Бадмаев вставил запал, выдернул чеку и, широко размахнувшись, бросил гранату далеко вперед… Урманов видел, как в полете от гранаты с легким щелчком отскочила удерживающая взрывательная пластина. Сама болванка шлепнулась в снежный сугроб и спустя секунду взорвалась. Облако снежной пыли жидким фонтаном взметнулось к небу. Звук разрыва показался Урманову слишком тихим и каким-то совсем не таким, как показывают в кино.
Когда подошла его очередь, он с волнением принял из рук офицера холодную зеленоватую болванку овальной формы с жестким горизонтальным ребром, выдернул из нее пластмассовую пробку, вставил в открывшееся отверстие продолговатый взрыватель и осторожно вкрутил его внутрь по резьбе. Тонкая металлическая пластинка слегка пружиня, уперлась в ладонь. Урманов крепко сжал озябший кулак, прижимая ее к стальной рубашке гранаты.
– Вперед! – негромко скомандовал капитан Курбатов, ступая рядом по набитой в рыхлом снегу тропе.
Урманов слышал, как бьется собственное сердце. Холодный кусок железа, размером меньше банки со сгущенкой казался ему тяжелым и неловким.
«А если сорвется с руки во время броска? Упадет где-нибудь рядом?.. Что тогда?»
– Спокойно, – сказал, словно угадав его мысли, командир роты. – Главное – не суетись… Кольцо!
Урманов продел указательный палец в кольцо, с усилием потянул на себя. Тонкие металлические усики, удерживающие чеку взрывателя, мягко подались, выпрямились и легко выскользнули из фиксатора вместе с кольцом.
«Все… Теперь только стоит разжать пальцы и …»
От волнения у него вдруг заныло под ложечкой.
– Бросок!
Стиснув зубы, Урманов быстро шагнул вперед и, отведя в сторону полусогнутую руку, с силой бросил гранату в обозначенную на снегу цель.
– Пум-м-м-м! – сухо хлопнул после паузы взрыв, высоко подняв в воздух мутную белую пелену.
– Молодец, курсант! – похвалил его командир. – Давай, в строй!
Радостно улыбаясь, Урманов бегом вернулся к отделению.
– Пожевать бы сейчас чего-нибудь, а?
– Да, – согласился Гвоздев, поправляя подсумок на ремне. – Червячка заморить я бы тоже сейчас не отказался.
– А вон, пацаны… Кажется, везут.
Все посмотрели, куда указывал Мазаев. Переваливаясь по снежным ухабам, к ним приближался «Урал» с прицепленной сзади полевой кухней.
– Во-о-о-о! Это дело… – потирая озябшие руки, подытожил Панчук. – Самое время сейчас… Горяченького.
Обедать учебной роте пришлось прямо в поле. В условиях, так сказать, максимально приближенных к боевым… И это обстоятельство, и то, что через час им предстояло вести настоящие боевые стрельбы впервые не индивидуально, а в составе своих отделений, создавало особое приподнятое настроение.
В кузове покрытого брезентом грузовика стояли в ряд большие двухведерные фляги с супом. Возле них суетились два молодых воина из хозроты, в белых фартуках, надетых поверх солдатских бушлатов. Один раздавал хлеб, а другой, ловко орудуя широким половником, быстро разливал в подставленные котелки густой наваристый борщ.
Получив свою порцию, Урманов двинулся в сторону полевой кухни. Там тоже стояла очередь из курсантов, но на раздаче никого не было. Воспользовавшись паузой, Широкорад поставил на снег свой котелок, достал из-за пазухи маленький карманный фотоаппарат и сделал несколько снимков.
– А меня, кто-нибудь, сфоткайте!
Урманов сунул Гвоздеву котелок, взял у Широкорада фотокамеру.
– Становись.
Широкорад послушно встал, куда ему указали, приосанился, поправил на груди автомат. Полевая кухня у него за спиной в кадре приобрела непонятные очертания.
– Готово!.. Пошлешь домой, скажешь, что снимался на фоне секретной установки.
– Ага, – сверкнув золотой фиксой, добавил Мазаев. – Которая стреляет в основном шрапнелью.
Вокруг засмеялись… Шрапнелью, на солдатском сленге звалась крупа-перловка.
Тем временем возле полевой кухни появился ефрейтор Дзагоев. Тоже в белом фартуке поверх бушлата, а белом колпаке, из-под которого выглядывала черная вязаная шапочка-подшлемник.
– Чего так долго? – возмутился Панчук. – Первое стынет.
– Что сказал?! – мгновенно отреагировал Дзагоев. – Ты, с-салага! Да я щас…
– Накладывай, давай! – обрезал ефрейтора Гуссейнов. – Нам еще до вечера тут на холоде торчать.
Со старшим сержантом повар спорить не стал. Неразборчиво буркнув несколько слов на своем языке, он принялся раскладывать в протянутые крышки от котелков горячую, дымящуюся на морозе кашу с тушенкой.
Пообедав и напившись горячего чаю, курсанты разошлись на перекур. Найдя место за ветром, где потише, Урманов ногами распорхал снег и присел на туго набитый солдатский вещмешок, спиной опершись на упругие ветви кустарника. Порывшись за пазухой, вытащил из внутреннего кармана слегка помятый конверт. Открыл его, достал небольшую, с ладонь, фотографию.
– Кто это? – поинтересовался, привалившись рядом на куст, боец с первого отделения курсант Мунтян.
– Да так… – неожиданно смутился Урманов. – Сестра.
– А ничего, симпатичная, – улыбнулся Мунтян. – Познакомишь?
– Обязательно.
Урманов сунул фотографию обратно в конверт, затем осторожно убрал в карман. Он и сам не понял, зачем соврал сослуживцу. Ведь там, на фото, была его девушка – Нина.
В городке, где Урманов жил, было принято перед отправкой в армию устраивать отвальную. Закупалось вино, готовилась закуска и в назначенный день с будущим солдатом приходили проститься родственники, друзья, все, кому он был дорог. Звучали напутственные тосты, лились хмельные песни, и все желали призывнику только одного – благополучного возвращения.
Еще пацаном Сашке приходилось бывать на таких проводах. И он всегда с тайной завистью глядел на виновника торжества. Теперь настал и его черед…
– Слышь, Шурик, – сказал ему доверительно приятель незадолго до намеченной отвальной. – Там это… Нинка тоже хочет придти. Ты не будешь возражать?
– Нет, не буду… Пусть приходит, – равнодушно ответил Сашка, ощутив однако, как встревожено забилось сердце.
Еще бы… Ведь они не виделись все это время. С того самого дня, как расстались на берегу лесного озера.
Нина пришла в нарядном синем платье, с распущенными, слегка вьющимися светлыми волосами, которые были аккуратно подобраны возле ушей изящными изумрудными заколками. Села вместе с подругами на дальнем конце стола.
Сашка с волнением вглядывался в ее лицо, пытаясь понять: решила она помириться или пришла просто так, из вежливости.
Когда молодежь потянулась на перекур, он тоже вышел вместе со всеми. Нина стояла на лестничной площадке и о чем-то говорила с подругой. Сашка, робея в душе, решительно приблизился к ней и слегка коснулся руки, выше локтя.
– Пойдем, поговорим?
Она кивнула и двинулась вслед за ним. Спускаясь по лестнице, Сашка мучительно думал, с чего бы начать разговор.
Внизу, в подъезде толпился народ. Кто-то курил, кто-то бренчал на гитаре… Сашка толкнул уличную дверь и шагнул за порог. Нина вышла следом.
Тускло горели окна домов, светились во тьме фонари. С неба летел густой снег, одевая в белое кусты и деревья.
– Тебе не холодно? – спросил Сашка, слегка приобняв ее.
– Нет, – тихо ответила она и опустила глаза.
Они помолчали… Снежинки бесшумно кружили в воздухе.
– Я рад, что ты пришла, – слегка подрагивая от холода и от волнения, произнес Сашка.
– И я рада, – не поднимая глаз, ответила Нина.
– Тогда давай, начнем все сначала…
– Ты этого хочешь?
– Да… А ты?
Она вздохнула и, наконец, посмотрела ему в глаза.
– Да.
Сашка крепко обнял ее и поцеловал в губы.
Распахнулась дверь в подъезде и на улицу вывалила шумная хмельная толпа. Загалдели хором…
– Эй, вот они!
– А мы думаем – куда подевались?
– Идемте… Холодно.Когда они вернулись в квартиру, то сели уже рядом. И больше не расставались.
Откуда-то появилась гитара.
– Нина, спой!
Нина взяла инструмент, пристроила его на коленях, тронула струны рукой и они отозвались тихим протяжным звоном. Подруга пробралась к ней, села рядом. Девчонки переглянулись задорно и запели вдруг разом – высокими, чистыми голосами.
– Спустилась ночь, над засыпающими кленами,
Взошла луна, над засыпающей листвой.
И кроме глаз твоих, шаловливых и влюбленных,
Я не видела в тот вечер, ничего перед собой.
Звенела гитара, летели куда-то ввысь звонкие девичьи голоса, и вслед за ними готова была сорваться и полететь хмельная от счастья Сашкина душа.
– Любимый мой, эту песню я тебе пою.
Любимый мой, расставанья близок час.
И в час прощания, перед дальнею дорогою,
Обними меня любимый мой, поцелуй в последний раз.
Ближе к полуночи гости начали постепенно расходиться. Когда осталось человек десять, кто-то неожиданно предложил:
– Поехали к Вовке Мокину!
Все разом взбодрились, зажглись идеей и, прихватив с собой вино и закуску, дружно повалили шумной толпой, пугая одиноких прохожих, к автобусной остановке. Успели как раз на последний…
Ехали по ночному городу разбитным цыганским табором – с песнями, танцами, с ветерком.
Сашка и Нина сидели рядом. Она задремала, положила голову ему на плечо. Он так и ехал всю дорогу, боясь пошевелиться, чтобы не потревожить ее.
Ворвавшись посреди ночи к бедному Мокину, разбудили его вместе с женой. Но тот, добрая душа, даже не обиделся. Супруга, кажется, тоже… Пили, гуляли почти до утра. Потом все ушли. А Сашка и Нина остались.
Хозяйка постелила им в большой комнате, на диване. Они лежали в темноте, шептались о чем-то, смеялись украдкой, потихоньку. Потом начали целоваться. Потом Сашка осмелел… Но Нина остановила его. И он не стал настаивать. Куда было спешить? Ведь впереди – целая жизнь!
– Второе отделение! По местам!
Урманов вместе с другими курсантами спрыгнул в оледеневшую траншею, быстро занял свою стрелковую ячейку, изготовился к бою. Слева от него расположился Кольцов, справа – Гвоздев.
Траншея была глубокая, в полный рост. Земляные стенки ходов сообщения были укреплены толстыми ошкуренными бревнами. Сами стрелковые ячейки – обшиты брусом.
Сверху траншея выглядела как длинная ломаная линия. Это было сделано специально. Ведь в боевых условиях, если она отрыта прямо, один разорвавшийся снаряд может уничтожить все отделение. Поэтому ходы сообщения делают короткими, под определенным углом. Чтобы даже в случае прямого попадания осколки не задели соседей.
Стряхнув с бруствера налетевший снег, Урманов поудобнее пристроил автомат, примерился, оценивая сектор обстрела. Потом вынул из подсумка магазины, аккуратно разложил их перед собой в специально сделанной нише. Туда же положил и две гранаты с запалами. Запалы – отдельно.
Магазинов было три. В двух – по пятнадцать патронов, а третьем десять. Хотя общая вместимость одного – тридцать. Но кто же столько патронов жечь разрешит? Экономия…
Патроны в магазины Урманов снаряжал сам. Каждый третий – трассирующий. Так удобнее корректировать огонь, особенно в темноте.
Под ногами в изобилии валялись свежие стреляные гильзы. Кисло пахло сгоревшим порохом… Первое отделение только-только отстрелялось.
Снег прекратился, подул ветер. Стало как будто холоднее. Серые зимние сумерки вкрадчиво заполняли собой пространство. Их отделение должно было отстреляться еще до заката. А третьему и четвертому отделениям придется «воевать» уже в темноте. У них будут настоящие ночные стрельбы, с подсветкой.
Поеживаясь от холода, Урманов снял рукавицы, расстегнул бушлат и сунул под мышки озябшие руки. Пальцы почти не гнулись. Ступни ног тоже задубели. Ведь сколько они уже на свежем воздухе? Скорее бы в тепло, в казарму… Но судя по всему, это будет еще не скоро.
– Отделение, заряжай!
Это сержант Бадмаев. Он так же, как и они, с автоматом, в траншее. Будет руководить боем.
Урманов взял в руки ледяной автомат, вставил магазин, дослал патрон в патронник и поставил оружие на предохранитель.
– Курсант Урманов к бою готов!
Вокруг зашевелились, защелкали затворами остальные. Послышались голоса:
– Курсант Гвоздев к бою готов!
– Курсант Кольцов, к бою готов!
– Курсант Мазаев…
Снова повисла напряженная тишина. Урманов почувствовал волнение… Впервые ему предстояло участвовать в стрельбах вот так, плечом к плечу с ребятами – один за всех и все за одного… И впервые он смотрел на поле боя из отрытой в полный рост оледеневшей, заметенной снегом траншеи. Что-то мелькнуло в сознании, защемило в душе. Словно какие-то неясные отголоски прошлой жизни…
– Отделение! Ориентир – одиноко стоящее дерево! Влево, сто! Группа пехоты противника!.. Прицел три. Под колено… Короткими… Огонь!
Разом со всех сторон застучали автоматы. В направлении поднявшихся из-под снега мишеней полетели светящиеся трассеры. Следы их обычно заметны даже днем. А в наступивших предвечерних сумерках они были видны особенно отчетливо.
Прижавшись щекой к откидному железному прикладу, Урманов тоже стрелял вместе со всеми по этим темнеющим на белом снегу фанерным силуэтам. Их становилось все меньше…
– Отставить огонь! – крикнул Бадмаев, когда последняя мишень упала. – Перезарядиться!
Урманов быстро сменил магазин, передернул затвор и снова взял оружие наизготовку.
– Отделение! – опять раздался голос сержанта. – Ориентир – куст на склоне! Вправо десять – пулемет!.. Снайперу – уничтожить!
– Есть!
Курсант Пантюхин, назначенный перед стрельбами снайпером, за неимением снайперской винтовки, приложился к автомату, замер…
«Бах!» – ударил одиночный выстрел.
Фанерная мишень, изображающая пулеметчика с пулеметом, слегка покачнулась и мягко опустилась на снег.
– Цель уничтожена! – бодро доложил Пантюхин.
Ветер холодной поземкой запорошил Урманову лицо. Он невольно втянул голову в плечи, положил автомат и принялся дыханием согревать озябшие руки. Трехпалые рукавицы лежали рядом. Но без них стрелять было все же удобней.
– Отделение! Ориентир – разрушенное здание! Группа пехоты противника! Огонь!
Снова, выбивая гулкую дробь, дружно заговорили автоматы. Замелькали летящие трассеры… Возле нескольких ростовых мишеней, в виде силуэтов людей, заплясали фонтанчики взбитого пулями снега.
Урманов поймал в прицел одну мишень, дал короткую очередь. Мишень завалилась… Он прицелился в другую, но не успел нажать на спуск. Кто-то из ребят сбил ее раньше… Веером, со стороны на сторону, он ударил длинной очередью по оставшимся.
– Внима-а-ание-е! – перекрывая грохот автоматных очередей, донесся голос капитана Курбатова. – Вво-о-о-дная!.. Командир отделения сержант Бадмаев уби-и-ит!
Повисла звенящая тишина. Именно звенящая… Потому что от выстрелов с разных сторон и своих собственных очередей, Урманов почти оглох. У него буквально звенело в ушах… Но не смотря на это, среагировал он быстро. По крайне мере – раньше остальных.
– Отделение!.. – крикнул он срывающимся от волнения голосом. – Я, курсант Урманов, принимаю командование на себя!.. Перезарядиться!
Пока все перезаряжались, Урманов внимательно следил за полем. Теперь уже именно ему надо было направлять огонь.
В сером сумраке угасающего дня прямо перед ним белела холмистая, заснеженная равнина. И где-то там, в этом снегу, прятались невидимые еще фанерные солдаты, которых он должен был уничтожить.
Внезапно метрах в ста с небольшим, в лучах тусклой подсветки, поднялись с десяток мишеней. Они встали цепью, в полный рост. Уже значительно ближе к траншее. Казалось, противник наступает…
– Отделение! – крепко сжимая в руках автомат, выкрикнул Урманов. – Прямо по фронту – группа пехоты противника! Прицел три!.. В пояс!.. Огонь!
Раскатистая автоматная дробь снова разорвала, наступившую было тишину. В сторону мишеней полетели бело-зеленые трассеры, взбитый пулями снег опять заплясал фонтанами.
Урманов отпустил курок только тогда, когда в рожке закончились патроны. Ни одной мишени перед ними не осталось стоять. Все полегли под метким огнем.
– Отделение-е-е! Гранаты к бою! – приказал Урманов, доставая из ниши в стенке траншеи, холодную железную болванку гранаты. Вкрутил запал… Взял другую.
Совсем рядом появились ростовые мишени. Как раз на расстоянии гранатного броска.
– Отделение, гранатами, огонь!
В фанерного противника полетели железные болванки. Взрывов не было – гранаты были учебными. Но мишени послушно упали на снег.
Когда «воскресший» сержант Бадмаев прямо в траншее осмотрел оружие, отделение поднялось наверх и выстроилось в шеренгу. Уже почти совсем стемнело. Командир учебной роты капитан Курбатов осветил строй карманным фонарем.
– Курсант Урманов!
– Я!
– Выйти из строя!
Одной рукой придерживая за ремень автомат, Урманов выполнил приказ и, приняв стойку смирно, повернулся к строю лицом.
– За своевременно проявленную инициативу во время боевых стрельб, за решительность и высокую боеготовность, курсанту Урманову объявляю благодарность.
– Служу России! – лихо отчеканил тот и, сияя довольной, от уха до уха улыбкой, вернулся в строй.Позади, словно салютуя ему, автоматной дробью взорвалась морозная вечерняя тишина, и яркие полосы трассирующих пуль стремительно понеслись в темноту. Это приступило к стрельбам третье отделение.
Глава 10
Утром, когда рота наводила порядок и готовилась к завтраку, в расположение заглянул начальник медсанчасти капитан Гулин.
– Гуссейнов! Дай мне трех бойцов.
– Зачем?
– Надо тестю помочь диван из магазина привезти.
– Диван? Это только через командира роты.
– Он знает… Вот увольнительная на трех человек.
– Ясно, – старший сержант на секунду задумался, прикидывая, кого бы послать. – Мунтян, Широкорад, Урманов! Ко мне!
Курсанты, на бегу застегиваясь и оправляя одежду, мигом оказались рядом.
– Поступаете в распоряжение товарища капитана. Старший – Урманов. Вопросы?
– Никак нет.
Через десять минут курсанты были уже за пределами территории части. В бушлатах и зимних шапках, в сопровождении капитана Гулина они бодро шагали по городским улицам.
Сначала пытались идти строго в колонну по одному, в ногу, но начальник медсанчасти милостиво разрешил: «Да бросьте, идите как люди… Здесь никто не увидит». Впервые за несколько месяцев Урманов ощутил себя почти гражданским человеком.
– Слышь, Урманов, а почему именно тебя старшим назначили? – язвительно спросил Мунтян, не по уставу расстегнув на ходу ворот бушлата.
– А потому, – весело ответил за приятеля Широкорад, – что он у нас боксер. Вот не будешь слушаться, он к-а-ак даст в ухо!
– Ну, в ухо я и сам могу… Это дело не хитрое.
Мунтян, конечно, трепался. Парень он был хороший, не злой. К тому же олицетворял собой подлинное торжество дружбы народов. Фамилия у него была армянская, внешность – типичного прибалта, а местом рождения значился Ненецкий автономный округ.
– Вот мы и пришли, – сказал капитан Гулин, останавливаясь перед входом в мебельный магазин. – Сейчас с тестем познакомлю.
Тестем оказался весьма обаятельный, подвижный мужчина лет шестидесяти пяти, с непокрытой седой шевелюрой достаточно длинных, курчавых волос, и такой же пышной окладистой бородой.
– Кирилл Максимович, – представился он.
– Карл Маркс, – тут же шепотом окрестил его Широкорад.
Курсанты хихикнули.
– Вы только ребят долго не задерживайте, – предупредил тестя капитан. – А то у них еще сегодня полевые занятия по тактической подготовке.
– Хорошо, хорошо… – успокоил его Кирилл Максимович. – Я их обратно, как договаривались, на своей машине привезу.
Купленный диван погрузили в мебельный фургон; туда же забрались и курсанты. Железная дверь с металлическим лязгом и скрипом закрылась за ними.
– Отбой, товарищи курсанты, – произнес Широкорад и вальяжно развалился на обтянутом толстым полиэтиленом диване.
– Подвинься, – потеснил его Мунтян, присаживаясь рядом. – Сань, а ты чего?
Урманов тоже присел.
Машину слегка покачивало на ухабах. Внутри фургона было холодно и темно. Лишь в едва заметную щель у двери слабым лучиком пробивался дневной свет.
Снова лязгнул железный засов, дверь отворилась.
– Приехали, – оповестил их Кирилл Максимович.
Щурясь на солнце, курсанты спрыгнули на заметенный снегом тротуар.
– Какой этаж? – деловито осведомился Мунтян.
– Третий.
– Ну, это ерунда… – обрадовался Широкорад. – Мне однажды пришлось холодильник на десятый затаскивать.
Поднатужившись, курсанты дружно взялись за дело, и вскоре диван занял подобающее ему место в квартире Кирилла Максимовича.
– Спасибо, ребята, – растроганно поблагодарил их хозяин. – Раздевайтесь, проходите к столу. Руки вон там можно помыть… Сейчас чайник поставлю.
В квартире у капитанского тестя было просторно. На стенах висели картины и пара икон. Ожидая, пока чайник закипит, курсанты с любопытством оглядывались по сторонам.
– Вы работаете или на пенсии? – поинтересовался Мунтян.
– Я? – переспросил из кухни хозяин. – Работаю… Директором музея. Местного, краеведческого.
– А это, видимо, экспонаты? – подмигнув ребятам, в шутку предположил Широкорад.
– Нет-нет, что вы! – неожиданно серьезно отреагировал Кирилл Максимович, входя в комнату с подносом. – Это все лично мое…
– А иконы? Вы что, верующий?
– Да… Почему это вас удивляет?
– Не знаю… – пожал плечами Широкорад.
– Вы атеист? – догадался Кирилл Максимович. – Понятно… Ну, а вы, молодые люди, тоже?
Мунтян смутился, пробормотал что-то невнятное.
Урманов помедлил с ответом. Никогда прежде никто не спрашивал его об этом. Есть Бог или нет, верит он или не верит? А тут…
В доме Урмановых никогда не было икон. И никто не говорил с ним о вере. Но от матери он постоянно слышал: «С Богом… Храни тебя Господь… Бог накажет… Бог поможет» Может быть поэтому, когда в семье случилась беда, – сильно заболел младший брат, – он втайне просил помощи у Бога. Просил по-детски, наивно, бесхитростно… Не зная молитв и не имея представления, кто такой этот Бог, и как он выглядит. Но кто еще мог помочь, если не эта всемогущая сила?.. Еще ему вспомнилось, как бабушкина сестра, старая учительница, всю жизнь свою прожившая атеисткой, перед смертью вдруг научилась читать церковные молитвы. Разбитая параличом пожилая женщина, переписывала неверной, дрожащей рукой обращенные к Богу слова в школьную линованную тетрадку. После смерти эти исписанные листки нашли у нее под подушкой… А любовь? К кому было обратиться, как не к Богу, когда в одночасье его безоблачные отношения с девушкой, которую он любил, внезапно оказались разбиты.
– Я верую… – твердо сказал Урманов.
– Правда? – лицо Кирилла Максимовича озарилось улыбкой. – это прекрасно… Довольно редко, кто в вашем возрасте может это так уверенно произнести. Я ведь по себе помню… К вере человек приходит с годами. И чем больше испытаний ему выпадает, тем крепче его убежденность… «Я не верю в Бога», – так может сказать только тот, кто никогда в своей жизни не был в ситуациях опасных, страшных, тяжелых. Кто жил легко и беспечно. Но наступает день и час, когда каждый осознает, что без Бога в душе – он ничто, просто пыль…
– А если я не осознаю, что я пыль? – задиристо вставил Широкорад.
– Значит, твой час еще не пришел.
– А если и в семьдесят лет будет так же?
– Возможно… Но в семьдесят один, ты вдруг можешь прозреть. У каждого свой срок и своя линия жизни… Чаще всего люди приходят к Богу либо из любви к ближнему, либо из страха перед собственной смертью. Любовь и страх – всего лишь инструменты…
– В церковь ходите?
– Хожу. Хотя и не так часто… Понимаете, у меня свои взаимоотношения с Богом. Я не ортодоксальный верующий, считаю, что совсем не обязательно скрупулезно следовать церковным канонам. Да это никто и не требует. Главное – чтобы мысли и поступки человека были правильными.
– Но разве у атеиста мысли и поступки не могут быть правильными? – вмешался Мунтян. – Если я, например, люблю своих близких, не нарушаю законов… Имею я право не считать себя изгоем? Ведь в вашем понимании все вокруг должны быть верующими стопроцентно?
– Ну, вы меня прямо за инквизитора держите! – благодушно рассмеялся Кирилл Максимович. – Напротив, я ко всем отношусь с пониманием… Но просто мировоззрение атеиста и верующего – это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Атеист считает, что всего в этой жизни он может добиться сам. Ну, и добивается, как умеет… Пока молод, успешен, полон сил – все вроде бы ничего. Но жизнь устроена так, что в один прекрасный момент может внезапно измениться. И что тогда?.. Ведь по большому счету, все, что нас окружает не очень-то надежно. Здоровье, богатство, власть – все это довольно хрупко и эфемерно. Близкие люди, которых мы любим, тоже могут исчезнуть в любой момент. Кроме веры, в этом мире ни на что больше нельзя положиться. Только эта опора дает возможность смотреть в будущее без страха.
– А убийцы, садисты?.. Как же они? – спросил Урманов.
– Понимаете, человеком может считаться только тот, кто хотя бы пытается соответствовать божественным заповедям. А эти… Может, они и не люди вовсе.
– А кто?
– Роботы биологические, без души и сердца.
