355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Александр Тесленко » Пылесос истории » Текст книги (страница 3)
Пылесос истории
  • Текст добавлен: 22 сентября 2016, 04:15

Текст книги "Пылесос истории"


Автор книги: Александр Тесленко



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

Переступив порог, первым в кухню побежал Юрко, и тут же Лариса услышала его голос:

– А папка опять пляный! А папка опять пляный!

Она вошла на кухню, открыла пошире форточку, выключила газ под кастрюлей, накалившейся докрасна, схватила пятерней Миколу за шевелюру да так, что тот застонал от боли.

– Ну... Что это все означает?! Сколько мне еще терпеть? Да я сейчас же повыливаю все это добро в унитаз! А бутылки разобью о твою башку!

– Что?– Микола продрал глаза, заревел пьяно, как бык:–Я тебе повыливаю! Живые денежки – в унитаз?!

Лариса, стоя посреди кухни, плакала.

Микола почувствовал, что на этот раз плачем не обойтись. Дело может дойти до генеральной драки. А допустить это Микола боялся.

– Послушай, Ларочка, хочешь, я расскажу тебе правду?.. Великую тайну могу я тебе открыть... А-а?

Лариса разъяренно смотрела на него.

– Сынуля, пойди-ка отсюда. Посмотри, что там дедушка делает. Ну! Слышишь меня? А ну-ка прочь отсюда!

– Лариса, скоро у нас будет много денег. Очень много.

– Ну, я это сто раз уже слыхала. Непризнанный гений.

– Я не о том...-сказал тихо и вдруг быстро поднялся, сорвавшись на командный крик: – Живо притащи сюда шкатулку с деньгами! Я тебе все покажу, чтобы ты и в мыслях не смела поднимать голос на меня! На своего мужа и кормильца! Ты меня слышишь?

Он немного опасался посвящать жену в тайну волшебного стаканчика, но другого выхода в захмелевшей голове не находилось. К тому же, в этом виделась основа дальнейшей счастливой семейной жизни. А это немало.

Открыл принесенную ею шкатулку, где лежали новенькие деньги, соответствующие количеству выпитого коньяка и сухого вина. Строго скомандовал:

– Смотри! Внимательно смотри и думай! Он наполнил стаканчик коньяком.

– Смотри внимательно! Я тоже так же смотрел! И соображать нужно!

Залпом выпил. В шкатулке появилась новенькая пятерка.

– Ну?! Видала? Поняла? Вот то-то же!

Лариса еще ничего не поняла, но заметила, что неизвестно откуда появилась новенькая купюра. А ее Микола несомненно знает, почему и как появилась эта ассигнация. И он может сделать, чтобы такие пятерки появлялись и дальше... А может, и десятки? А может, и?..

– Господи, как это получается, Миколка? – прошептала Лариса.

– Вот так и выходит. Долго рассказывать...– он вновь наполнил стаканчик.– Внимательно смотри! И думай!– и тут же выпил.

В шкатулке появилась еще одна пятерка.

Лариса была потрясена. Не знала, что и сказать, не то что думать. Наконец у нее непроизвольно вырвалось:

– Можно я попробую? Вдруг у меня тоже получится?

– У тебя?– переспросил Микола и рассмеялся:

– Вот это по-нашему! А ну-ка, давай! Продолжим эксперимент!

Он вылил в стаканчик остатки коньяка.

– Давай!– торжественно повторил.

Лариса волновалась, глядя на мужа, как на бога, как на пришельца из сказочного мира, как на доброго волшебника. Она выпила, судорожно держа стаканчик в дрожащей руке.

И, как прежде, в шкатулке прибавилась пятерка.

– Ха-ха-ха-ха,– расхохотался Млхола.– Действует стаканчик! Действует! Теперь мы с тобою не только муж и жена. Теперь мы – компаньоны!

Практичный ум Ларисы сразу заработал с бешеной скоростью и в определенном конкретном направлении:

– Послушай, послезавтра у Татьяны день рождения... У нее будет, как всегда, много гостей... И всегда – море выпивки. Слышишь? Дашь мне послезавтра этот стаканчик?

Мнкола задумался.

– А может, лучше пойти вместе? Я могу выпить немного больше тебя.

– Вместе? Тебя же там никто не знает.

– Я твой муж... Разве этого недостаточно?

– А Юрасика с кем оставить?

– Надо что-то придумать... Мы придумаем...– радостно улыбался Микола.

– Послушай, Николка, а если пить не дома, когда шкатулочки нет рядом? Все равно получится, деньга появится?

– Все равно... Это уже проверено. Полная гарантия. Точность, как в аптеке. На сколько выпил – столько и, будьте любезны, получайте...

– Господи, счастье-то какое нам привалило!– прошептала Лариса.

В кухню вошел Юрасик:

– Мам, а мам,– дергал Ларису за рукав.– Мам, а дедуля тоже пляный и холодный. Ма-ам...

Поначалу они не придали значения этим словам:

– Батя бокал коньяку тяпнул и пошел спать,– сказал Микола.

– Продукт только зря перевел. Нужно было ему из стаканчика дать.

– Ишь ты, сразу догадалась. Гениальная ты баба, Лариска!..

Отец лежал на кровати, неестественно раскинув руки. Раскрытый рот, раскрытые глаза.

Он не дышал.

Он умер.

Чтобы не травмировать психику сына, они решили отвезти Юрасика в село к Ларисиной матери. Эта мысль пришла им обоим одновременно. Зачем такому маленькому ребенку видеть покойника? Да к тому же, родного деда? А еще похороны, кладбище. Это – не для детских глаз. А одного дома не оставишь.

Лариса сразу же начала собираться в дорогу, и час спустя она с Юрасиком мчалась на автобусе, выдыхая по пути "волшебный коньяк". А Микола остался дома, чтобы приготовить все для печального ритуала.

Его хватило всего на два телефонных звонка: сказал председателю профкома, что у него, Миколы, умер отец, и требуется помощь организации в похоронах, а потом попросил Петра-марафонца прийти и помочь, как товарищ товарищу, а выпивки будет достаточно.

На больше у Миколы сил не хватило. Он едва доплелся до кухни, зубами сорвал пластмассовую пробку с "Алиготе", выпил всю бутылку до дна и заснул там же, на полу, блаженно свернувшись калачиком.

Утром, а точнее в конце ночи, когда за окном уже серело, он проснулся с тяжелой головой и не сразу сообразил, что же произошло. Почему он спит на кухне? На полу? Наконец, всплыло в сознании – умер отец.

Поднялся, отряхнул с одежды мусор, закурил и пошел в комнату отца. Мертвый лежал на кровати в той же позе.

Микола позвонил в "скорую помощь" и вызвал врача.

Машина приехала минут через двадцать.

Молодой врач, подойдя к покойнику, удивленно поднял брови:

– Почему вы сказали по телефону, что отец умирает? Как это понимать? Он уже остыл.

– Я вчера малость выпил... Мы с отцом вчера малость выпили... Когда я проснулся утром и увидел, что не все в порядке... Мне показалось, что его можно еще спасти... Я и сейчас не верю, что отец умер... Он действительно умер?

Врач посмотрел на него, как на идиота. Потом сел к столу и, спрашивая, начал заполнять свои бумаги.

Двое в белых халатах привычными ловкими движениями перекатили тело на носилки, понесли к дверям.

– Зачем вы его забираете?– удивился Микола,

– На вскрытие.

– Зачем вы забираете у меня отца?

– Это обязательно... Судебно-медицинская экспертиза...

– Вы что думаете, я мог...

– Я ничего не думаю. Такой порядок.

– А свидетельство о смерти мне кто выдаст?

– Приходите завтра во второй половине дня вот по этому адресу. Там вам расскажут. Всего наилучшего. Утешать вас, как мне кажется, нет необходимости. Прощайте.

Микола выпил две литровые банки воды из-под крана, опять лег спать. Теперь уже в большой комнате на диване.

Разбудил его звонок где-то в полдень. Пришли из профкома театра. И Петр пришел. Он первым переступил порог, обнял сонного и помятого Миколу, поцеловал его и сразу прошел в комнату, склонив скорбно голову, молча сидел на стуле, пока Миколу деликатно расспрашивали, как все произошло.

Микола безбожно, но складно врал, даже слезу пустил. Наконец, договорились, что профсоюз берет на себя все организационные хлопоты Миколе нужно будет только приехать с комплектом одежды в назначенный час к моргу. Ребята из профкома не впервые отправляли в последний путь, имели опыт, научились делать это быстро, без лишней проволочки.

Петр дождался, когда закончился разговор, когда тихо прикрылись входные двери. Они остались вдвоем с Миколой. Он поднялся, снова обнял своего напарника и после паузы, смущенно произнес:

– Знаешь, ты меня обидел, Микола... Я понимаю, у тебя такое горе... А ты меня по телефону морем выпивки соблазнял или заманывал... Разве так можно? Что мне твоя выпивка? У тебя горе. Тебе помочь чем-то нужно. И это главное. И ты в эти дни можешь на меня рассчитывать полностью, как на родного брата. Все, что нужно, сделаем. А выпивка, дело дурное – не хитрое... – с этими словами Петр достал из бокового кармана четвертинку горилки. – Давай символично... Помянем... Я сам два года назад мать похоронил... Знаю, какое у тебя сейчас ужасное состояние... Это зелье в таких случаях помогает... – Петр вытащил из кармана два точно таких же, как и у Миколы, блестящих складных стаканчика. – Выпьем из моей посуды. Это, как говорится, поминальные стопочки.

Увидев эти стопочки, Микола аж зубами скрипнул от зависти, а Петр подумал, что это от горя.

– Крепись, браток. Жизнь такая вот штука... "Да, несправедливая штука жизнь, – рассуждал Микола.– Вот у этого олуха марафонского целых два стаканчика. А у меня – один. Ходили бы вместе с Лариской – у каждого свой стаканчик, и горя бы не знати. А так... Какая несправедливость!"

– Спасибо, Петро. Ты – настоящий товарищ.

"Дурень с кисточкой, выставил на стол четушку со стаканчиками и уверен, что я не догадываюсь, что это за "поминальные стопочки"... А может, у него на самом деле обычная лагерная самоделка?"

– Ты знаешь, Микола, я уже второй год не могу закончить мамин портрет... Не могу найти чего-то главного, самого важного... Я не могу изобразить ее такой, какой она была в жизни... А один мой знакомый сказал, что это хорошо, что я не могу... Это означает, сказал он, что для меня мать еще не умерла... Странно, правда? Но в этом что-то есть... Когда я стараюсь представить ее, то очертания никогда не бывают четкими, мама в моем представлении всегда в движении, всегда чем-то занята, разговаривает. И мне хочется ей сказать: мама, посиди немного спокойно. Но я боюсь это попросить, так как кажется, если мама послушается, сядет неподвижно, вот тогда и помрет по-настоящему... Никогда раньше не думал, что мамина смерть так меня подкосит... Вроде бы половина меня умерло... За свою жизнь много ужасов видел, много смертей, но, знаешь, когда мама умерла, я даже не воспринял это как смерть... Это было в сто крат горше, коварнее, более жестоко, чем смерть... Мне трудно высказать это словами... Но и написать портрет не могу... А как твои литературные успехи?

Микола поморщился, а Петр, не ожидая ответа, продолжал:

– Я уже сто раз убеждался, что работа лучше всего лечит любые раны. Когда мама померла, я рисовал, писал маслом... И на работу ходил, конечно. Спал по нескольку часов в сутки. И пусть тебя не мучит, если в эти тяжелые минуты захочется, как говорится, взяться за перо... Я совсем недавно узнал, что ты пишешь, что в литинституте обучался... Мне это Гордый из отдела кадров сказал... Я и не догадывался, что ты... писатель. Стыдно, но ничего твоего не читал. Может, дашь? Ты много печатался?

Микола долго молчал, наконец, заставил себя и многозначительно изрек заученную фразу:

– Тех, которые правду пишут, не любят много печатать. Или, может, ты не согласен? А писать ради денег – это просто преступление!

– Ради денег... – повторил за ним Петр. – Но ведь платить писателям нужно обязательно, иначе, если урывать время для работы от того что кормит, тоже никакого толку не будет... Чтобы хорошо писать, нужно много работать, а чтобы жить – нужны деньги... За работу надо платить, а до коммунизма, говорят, еще далеко.... Можно и для души писать или малевать, но это просто забава, развлечение, отдых, бальзам для души... Но писать надо только правду, ясное дело. И особенно сейчас – сам Бог велел... Пошли, Микола, ко мне. Не следует тебе сегодня одному сидеть. Вечером мне нужно быть в театре, но еще часа три... Пошли. Я здесь близко живу. Оказывается, мы почти соседи.

Но от приглашения Микола отказался.

"Начнет там распространяться о жизни непризнанный гений-марафонец, картины свои начнет показывать. Он потому и тянет к себе домой, чтобы картинами похвастать. Обормот. Заимел два стаканчика, и славы ему хоть не будь..."

– Нездоровится мне, Петро. Хочу немного полежать, забыться. Ты уж прости меня. Сейчас я никуда не пойду.

– Да, вид у тебя скверный... Но не пей один... Слышишь? Поверь мне дурное это дело.

Когда за Петром закрылась дверь, Микола выждал для порядка минут пятнадцать и помчался с большим портфелем в гастроном. Возвратился нагруженным спиртным, и спустя час он не в состоянии был вымолвить и слова. Он уже не владел собой. Не помня себя, растянулся на диване и блаженно шлепал во сне мокрыми слюнявыми губами.

Когда поздно вечером вернулась Лариса, то не смогла разбудить мужа. Собственно, она и не очень-то старалась, укрыла его легким одеялом. Настежь открыла балконную дверь, так как в комнате невозможно было дышать от перегара.

Утром Микола чуть свет продрал глаза. Очень мучила жажда. Он поплелся к крану.

– Ты проснулся, Миколка? Привет. Я приехала. Вчера ты так крепко спал. Где отец? В морге? Когда похороны? Что ты делал? Я попросила маму, чтобы Юрасик месяца три побыл у нее. Я правильно сделала? Правда же? Мы с тобою начнем новую жизнь. А Юрко первое время помешал бы нам. Нужно подзаработать деньжат. У меня есть план. Слышишь?– она не ждала ответов, засыпая мужа вопросами. Микола большими жадными глотками пил холодную воду прямо из-под крана. – Ты мучился, бедненький? Ложись еще поспи. Еще так рано. Так на когда назначены похороны? У тебя нет немножко сухонького? Я вчера так измучилась в автобусах. Юрко капризничал...

– Тебе сухого? У меня все есть. – Микола склонился над портфелем. Или, может, малость горилочки? А? Символично.

– Ну, давай, только чуть-чуть... Но, Миколка, мы с тобой просто так пить не будем. Только в гостях. Только для заработка. Ладно? Договорились?

– Договорились. Посмотрим. Пей.

– Спасибо. Ух, крепка же. Ух! Так когда отца хороним?

– Позвонят и скажут. Из профкома приходили. Они все сами сделают...

Когда часов в десять попросили Миколу к телефону, подняться он уже не мог. Дорвавшись до бутылки после Ларисы, выцедил ее до дна.

Лариса сказала, что у мужа высокая температура, что он бредит, все, что нужно, она сама сделает... Отвезла одежду в морг, получила необходимые документы, дождалась заказанного автобуса, где сидели Петр и трое сотрудников ритуальной службы.

Все было сделано тихо, спокойно и вполне скоро.

Уже дома Лариса подумала, что они даже не дали ни одной телеграммы родственникам Миколы. Но оба они не опечалились этим. Отец давно болел, все были готовы к этому. Все там будем. И незачем напрасно слезы лить. Особенно на пороге новой жизни.

...Рассказывать обо всем, что происходило потом, с подробностями и деталями весьма трудно. Почти все дни после смерти отца стали похожими друг на друга, как близнецы, причем близнецы были грязными и уродливыми калеками.

Юрасика они не забрали от бабушки ни через месяц, ни через два, ни через полгода, ни... Они решили вполне серьезно, что в деревне жить ребенку намного лучше. Пусть там ходит в школу, пусть и заканчивает ее. Там свежий воздух и молоко, а дальше будет видно... Случись кому-то спросить Ларису, нужны ли в современном мире родителям дети и наоборот, то с ответом она не замешкалась бы. Прежде всего, Лариса глаза выцарапала бы тому, кто посмел бы сказать, что она плохая мать. Да она ради родного ребенка своей жизни не пожалеет. Да она только и живет на этом свете ради своего Юрасика. Да она же ночи не спит, думая, как там ее кровиночка в селе поживает. Не приключилось ли какой беды с ее сыночком? Да если б она не была уверена, что Юрасику в селе намного лучше, чем в этом загазованном городе, то она сразу же забрала бы его назад. Да она его вообще не отдавала бы никуда, но ребенку в селе намного лучше...

Они с Миколой составили максимально полный список всех своих знакомых, отметив дни рождения всех членов каждой семьи, чтобы никого не забыть, не обойти своим вниманием.

Первые месяцы их визиты со скромными подарками и питьем из одного блестящего металлического стаканчика казались всем весьма забавными. Все искренне и вволю потешались над ними. А Микола мудрствовал, что стаканчик подарил ему знакомый засекреченный химик, который покрыл внутреннюю стенку стаканчика каким-то сплавом, который обогащает налитый раствор микроэлементами и еще чем-то таким, что Микола не мог запомнить, однако на себе убедился, как полезно пить из этого стаканчика.

Вскоре все к этому привыкли. А когда Микола, ненасытно поглощал самые дорогие напитки, все чаще стал "откалывать пьяные фортели", то каждый, как мог, старался избегать встречи с ними. Но уклониться от нежелательных встреч было почти невозможно. Никто их никогда в гости не приглашал. Они приходили сами. Наконец, все убедились, что единственный и наиболее быстрый способ избавиться от таких гостей – поскорее напоить Миколу и Ларису.

Примерно через полгода "новой жизни" случилась беда, которая, однако, – а в этом Микола был абсолютно уверен, – стала для него настоящим счастьем. Возвращаясь домой с очередного роскошного приема, Микола поленился среди ночи опускаться в подземный переход и потащил Ларису через широкую магистраль. По дороге несся сплошной машинный поток. Лариса, как ошалевшая от запаха валерьянки кошка, инстинктивно вывертываясь из-под самых колес, благополучно оказалась на противоположной стороне улицы. Миколу же прижало между крыльями двух легковушек, раздавив кость ноги. Полгода он пролежал в травматологии. Ногу удалось спасти, да еще и инвалидность дали. И это Микола воспринял как большую удачу. Ведь теперь никто не посмеет заикнуться, что он – бездельник. С театром он вскоре рассчитался.

Полгода, пока Микола был в больнице, Ларисе пришлось трудиться за двоих. Она пока еще не решалась оставить работу в редакции, хотя с каждым днем становилось все труднее наводить утренний марафет, чтобы и в самом деле не походить на пугало гороховое. А отстукивать чужую графоманию, как говорил Микола. казалось теперь унизительным. Закончив работу, она бегала со стаканчиком по подругам и знакомым. Иногда оставалось время и для посещения Миколы. Но он не обижался на то, что Лариса редко его проведывает. Он видел ее посоловевшие и припухшие глаза, понимал, жена не бездельничает.

С наступлением "новой жизни" Микола по-настоящему полюбил Ларису. Он никак не ожидал встретить в ней столько взаимопонимания, поддержки, самопожертвования, смирения и трудолюбия. Она готова была с утра до вечера не выпускать из рук волшебный стаканчик.

Но в первый же день, когда Микола, припадая на правую ногу, вернулся из больницы и решил, не теряя времени, сразу приступить к работе, произошло событие, которое тоже обернулось настоящим счастьем, теперь уже для Ларисы.

Микола откупорил бутылку коньяка, купленную по дороге домой, и спросил торжественно у Ларисы:

– А где Его Величество Стаканчик? Следует отметить мое возвращение из больницы!

Лариса ощупала все карманчики, осмотрела все полочки на кухне. Напрасно. Она то и дело повторяла в растерянности:

– Господи! Я же вчера с ним допоздна работала. Куда он только мог подеваться?!

Микола ждал, пока хватало сил сдерживать себя, затем взорвался:

– Зараза! Где Стаканчик, зараза?! Ты представляешь, что ты натворила?и схватил со стола утюг.

Лариса сначала даже не испугалась. Но когда он запустил в нее утюг, и тот пролетел над ее головой, пробив стекло в кухонной двери, и глухо бухнулся в холодильник, то сразу смекнула, что шутки плохи. Она опрометью помчалась к входным дверям. Открыть их не успела. Микола на нее набросился. Она вырвалась, вбежала в комнату. Микола минут двадцать гонял ее по квартире. Закончилось это тем, что упал старый, дубовый, еще отцовский, шкаф. Придавил Ларисе левую ногу. Крика почти не было. Лариса только шипела, как гадюка, пока Микола, постепенно успокаиваясь, освобождал пострадавшую. Наступить на ногу Лариса не смогла.

Пока Микола продолжал поиски Стаканчика, она подползла к телефону и вызвала "скорую помощь".

Стаканчик нашелся за кухонным столом-тумбой.

Спокойствие и умиротворение возвратились в душу Миколы. Он расцеловал Ларису, поучая как маленькую:

– Разве можно быть такой легкомысленной? Разве ж можно? Стаканчик беречь нужно, Он наш кормилец.

Врач "скорой помощи", не колеблясь, определил – перелом.

Последующие три месяца, пока Лариса лежала в травматологическом отделении, зарабатывая и себе возможность оставить работу, Микола тоже трудился за двоих.

За годы своей работы Лариса имела репутацию хорошей машинистки, поэтому она имела возможность сказать со временем, что подрабатывает дома перепечаткой, а ходить на службу не позволяет поврежденная нога.

Вернулась она из больницы, смешно прихрамывая на левую ногу. От радости встречи с Его Величеством Стаканчиком она смеялась, пританцовывала. Короче говоря, продолжалась жизнь, заполненная настоящим счастьем.

О сыне они вспоминали, по их мнению, довольно часто – ежемесячно торжественно садились писать матери письмо, благодарили ее за материнскую заботу. Микола воспевал гимны чуткости, исчерпывая до дна глубины своего замутненного краснобайства.

Когда однажды Лариса спросила мужа, почему он даже не думает о том, чтобы сесть к письменному столу и создать "нечто потрясное", Микола долго искренне смеялся. А потом разразился саркастическим монологом:

– Многоуважаемая распространительница чужой графомании! О чем вы лично хотели бы прочитать книгу? Что способно удивить не только весь мир, а хотя бы вас лично? Что? Все уже давно сказано. И обо всем уже написано. Библиотеки завалены тоннами макулатуры, и каждый год выпускаются новые тонны. Читайте, читайте то, что уже написано. Этого хватит на всю вашу долгую и счастливую жизнь. И не нужно удивлять мир. Наш горемычный мир уже так удивлен, что после очередного удивления не успевает менять подштанники. Зачем удивлять мир? Мир нужно жалеть. Торжественно клянусь, что больше никогда не возьму перо в руки. За исключением того, когда буду вместе с тобой писать письма божественно доброй женщине, твоей матери, многоуважаемой Ефросиний Дмитриевне, склоняя в почтении свою дурную, но благодарную голову... Аминь!

В одно из их "трудовых" посещений хозяин породистой болонки, которую во время вечерней прогулки неожиданно и насильно покрыл соседский беспородный пес, жаловался, что не знает, куда девать щенков. Миколе понравился маленький лохматый и белый шарик. Заложил его себе за пазуху, выпил за здоровье Пушка, как он его сразу окрестил, полный Стаканчик водки (коньяк в той компании не признавали) и решительно заторопился с женой домой:

– Нам пора, дорогие хозяева. Извините, что рано сбегаем. Очень много работы. Да и здоровье уже не то. Извините. До свидания.

Пушок щекотал его за пазухой, и Микола всю дорогу блаженно улыбался.

А дома он торжественно запустил щенка к себе под одеяло. После смерти отца он блаженствовал на его кровати, обидевшись на Ларисино пренебрежение к его гениальной в своей простоте и непосредственности персоне. Пушок первые дни смирно терпел пьяные поцелуи нового хозяина, хотя каждую ночь и подмачивал Миколину репутацию. Ему это прощалось, как ребенку. Но со временем, подрастая и умнея, начал царапаться и чихать от перегара. А Микола часто среди ночи кричал на него:

– Лежи спокойно, дурень! С тобой гомо сапиенс, царь природы, спит!

Пушок на эти крики не обращал внимания. Они его вовсе не убеждали. И наконец, как-то ночью "царь природы" сбросил его на пол. Пушок обиженно заскулил.

С тех пор его место определилось под кроватью.

...В глубоких залежах строительного мусора, давно присыпанного черноземом, среди вымытых дождями обломков кирпича и изогнутых застывших червей арматуры, среди "самородков" когда-то расплавленной и отвердевшей смолы упрямо пробивался вглубь своими корнями слабенький росток. Его не вытоптала детвора, так как вырос он под самыми окнами, не потравила и не съела скотина, – ее здесь в центре города никогда не бывало, – не высушило солнце, так как светило оно этому побегу лишь ласковыми утренними лучами, а потом пряталось за глыбу высотного дома.

На третью весну это уже было маленькое деревце. Его заметили, и все очень удивлялись – оно было причудливо, ни на какое известное дерево непохоже. Одни называли его уксусным деревом, другие "знатоки" – молодым олеандром, третьи – какой-то пальмой, а остальные убеждали всех, что это какое-то растение из Индии.

Выросло деревцо под балконом Сидоренко, а они, отец с сыном, четвертый год, изредка наезжая домой, работали в Индии. Строили какой-то комбинат.

Затем деревцо начало расти очень быстро, удивляя всех уже по-настоящему – каждый листок на нем не был похож на другой, имел свою оригинальную форму, цвет каждого листочка был неопределенный, меняющийся.

Микола выполз на балкон, тяжело оперся на скрипнувшие перила, сплюнул на жестяной карниз сидоренкового балкона, потянулся за утренней сигаретой и выцарапал из пачки последнюю смятую "Приму". Чиркнул спичкой и дрожащими ладонями защитил огонек от ветра. Жадно затянулся дымом. Было прохладно. Припадая на правую ногу, он побрел в комнату.

– Лариска!– крикнул хрипло и закашлялся.– Сколько можно спать? Шевелись по дому, магазин скоро откроют, курева нет как нет, хлеба...

– Можешь и сам сходить, хромой чертяка,– прошипела Лариса из-под старого, некогда пушистого одеяла. Она любила спать, укрывшись с головой, а Миколу это в последнее время просто бесило. Темноты и духоты он теперь не переносил, и смотреть спокойно, как спит Лариса, прямо-таки не мог.

– Лариска, вставай!– подошел к кровати и потянул одеяло.

– Отстань, я сплю!

– Зачем врешь? Ты уже три часа с боку на бок крутишься.

– А это тебя пусть не тревожит.

Лариска, худая, помятая, медленно перебирая ногами, начала стягивать с себя одеяло. Справившись с ним, села и зевнула.

– Даже поспать не даешь.

Микола прохромал по комнате от стены до стены раз пять. Сплюнул и снова задымил сигаретой.

– Пушок! Эй, Пушок! Где ты там? Ну-ка, пойди сюда, Пушок!– Микола оглянулся вокруг и заметил кончик грязного хвоста, сосулькой торчащего из-под старого дивана.– Иди сюда, Пушок!

Грязная сосулька чуть вздрогнула от голоса, но не более того, Микола подошел и медленно вытащил щенка, не отпуская его хвост. Тот только жалобно повизгивал.

– Почему не отзываешься? Разленился? Разожрался на хозяйских харчах? С тобою гомо сапиенс, царь природы, поговорить желает. А ты...

Микола опустил щенка на пол, и тот с обреченно-благодарным видом подполз к хозяину и лизнул его босую ногу.

Если бы Пушка иногда купали, он был бы красивым белым и пушистым псом. А в том, что он был умницей, не было сомнений никаких. Но он очень любил своих хозяев (не зная лучших), походил на них и от этого выглядел запуганным и несчастным Не было у Пушка настоящей собачьей гордости и достоинства ни во взгляде, ни во всей его собачьей фигуре.

Когда он выходил из квартиры вместе с хозяином, провожая его к гастроному или на "работу", то всегда бежал впереди, прихрамывая на правую заднюю лапу. Ему нравилось подражать своему хозяину. Пушок чувствовал, что хозяину приятно видеть его, хромающим на правую лапу. Пушок уставал от долгого бега на трех лапах. Тогда он садился, высунув язык, отдыхал. А потом аллюром на всех четырех догонял Миколу и вновь, как и прежде, бежал впереди. Когда Пушок выходил на улицу с Ларисой, то так же добросовестно прихрамывал на левую лапу. Но больше всего ему нравилось прогуливаться с хозяином и хозяйкой. Тогда он совсем не уставал. Бежал спокойненько впереди и, желая угодить обоим, прихрамывал поочередно то на левую, то на правую лапу.

Было слышно, как Лариса на кухне налила в Стаканчик водки, со смаком выпила и крикнула:

– Куда ты сумку задевал, чертяка писательская?

– Я по твоим сумкам не лазал... Пушок, иди сюда! Сигарет не забудь купить. "Примы" пачек десять.

Жена ничего не ответила, послышалось только, как скрипнула дверь, и щелкнул замок.

– Пушок, ко мне! Где ты там? А-а-а, ты за хозяйкой увязался, стервец. Ну ладно, молодчина. Правильно, нужно с утра погулять.

Микола взял на кухне яблоко, закусил им утренние сто пятьдесят и вышел на балкон. Огрызок бросил вниз. Внимательно смотрел, как тот падал, задевая разлапистые листья безымянного заморского дерева.

– Ишь ты, рябина засохла, и каштаны не прижились, а это чудо растет себе на битом кирпиче и смоле...

Увидел, как из подъезда вышла жена в домашнем халате, зашлепала по асфальту в тапочках на босу ногу. За нею выбежал Пушок, обогнал хозяйку и, задрав хвостик, прихрамывал впереди.

Микола сплюнул с балкона и произнес:

– Вот уж поистине – пугало огородное. Чистую правду говорила ее мать. А поначалу нос задирала, наряжалась, черт знает как. Пугало пугалом и осталась.

Постояв еще несколько минут на балконе, Микола поплелся опять на кухню. Не мог устоять от соблазна выпить немножко. Они с Ларисой дали друг другу слово никогда не пить просто так, ибо нужно беречь здоровье. Пить разрешалось только для заработка, то есть – чужое. Работа есть работа. Но искушение тоже не шутка. Да и зачем терпеть танталовы муки? Для здоровья это тоже плохо. Да разве заработаешь все деньги на свете? А им что, разве не хватает? Всего полно. Богат тот, кому достаточно того, что он имеет,часто повторял Микола древнюю мудрость.

– Тебя за смертью посылать, – громко произнес, как только скрипнула входная дверь. – Сколько можно попусту болтаться? "Приму" купила? Какую? Киевскую или прилуцкую?

– Какая была, ту и взяла.

Лариса прохромала на кухню к Стаканчику.

Нежданно послышался звонок входной двери.

– Кого это черт несет?

На пороге стояла дворничиха с грязным бумажным пакетом в руках.

– Вот,– она решительно вошла в прихожую, положила пакет на пол и развернула его.– Сколько можно вам повторять?! Сколько я буду за вами мусор подбирать? – на влажной грязной бумаге лежали огрызки яблок, сморщенные корки арбуза, сигаретные окурки. – Вот! Это все опять под вашим балконом собрала.

– Я с фильтром не курю. Это не мои. А все остальное – удобрение. Перегниет и для земли польза будет. Хоть трава вырастет. Рябина вон высохла, каштаны не растут. Только чудо заморское и живет как-то. А ты, вместо того, чтобы поливать и беречь бедную флору, ко мне придираешься!

Дворничиха ругнулась, хлопнула дверью и ушла.

Микола поднял с пола бумагу с мусором, вынес на балкон, тщательно вывернул все снова вниз на землю. Грязную бумагу скомкал и швырнул следом.

...В тот осенний вечер будто сильный ветер разгулялся за окном. Правда, не было слышно ни посвисту, ни завывания или шквальных порывов, но сквозняки гуляли по квартире, как шальные. Распахивались двери, высасывались воздушным потоком шторы в форточки... А тело окутывалось странным потусторонним холодом.

– Дурной день сегодня,– пробурчал через силу Микола, выпив свою очередную порцию из Стаканчика.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю