Текст книги "Техническая ошибка"
Автор книги: Александр Степаненко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
*****
В колониальных и полуколониальных государствах зачастую случается так, что действия метрополии трактуются вне всякого соответствия с их реальными мотивами. Как в обычной жизни у сильного и слабого. Огромный дог лишь сонно зевает, а крошечный йорк уже видит себя заживо проглоченным разверзшейся огромной пастью. И в ужасе забивается в темный угол, и лает, и рычит, и бросается, брызжа слюной, на ничего не понимающего гиганта, вызывая лишь оторопь и удивление.
Вряд ли афроамериканская женщина в строгой судебной мантии подозревала, что ее попытка с формальной точки зрения безукоризненно замотать бессмысленный иск акционеров Углеводородной заставит десятки облеченных властью, серьезных с виду людей, в Москве и в европейских столицах, проводить бессонные ночи с тем, чтобы найти выход из созданной определением американского суда ситуации – ситуации, ничтожной от первой до последней буквы.
После долгих-долгих обсуждений и ночных заседаний европейские банкиры и политики, опасаясь «непредсказуемых осложнений» для европейского бизнеса на территории США ввиду указанного судебного решения, отказались от ранее достигнутых договоренностей с Газовой компанией о предоставлении ей крупного кредита, так как этот кредит был потребен Газовой для того, чтобы «оплатить» свою «покупку» на «аукционе», а, стало быть, его предоставление могло быть сочтено за действие, способствующее нарушению определения суда.
В Москве же, в свою очередь, руководитель Администрации Президента Сергей Дмитриевич Баров и президент Газовой компании Андрей Борисович Штегнер, основываясь на результатах титанической работы целой армии штатных и специально нанятых юристов, аналитиков, консультантов и прочих дармоедов, пришли к выводу, что недооценили степень влияния отбывающего срок в колонии общего режима владельца Углеводородной и его компаньонов, не приняли во внимание серьезность их связей в метрополии. Воображение руководителей Газовой компании рисовало им апокалипсические картины их повсеместного преследования всесильными и вездесущими американскими спецслужбами. Гаагский трибунал, Гуантанамо… Милошевич, Хуссейн, Каддафи, Асад… И все они. Президент, Премьер-министр. И Баров со Штегнером. Грезились им бессонными ночами кары и не столь жестокие, но оттого не менее страшные: виделись глухие заслонки в газопроводах, и замороженные счета, даже в самых надежных банках, и закрытые наглухо любимые оффшорные лазейки, и пропавшие личные сбережения, и арестованное личное имущество, и еще, и еще много-много чего, на что, добытое, заработанное тяжелыми, непосильными трудами, денно-нощными бдениями, ложилась уже, казалось, не по-женски мощная длань всемогущей вершительницы правосудия из Североамериканских Соединенных Штатов…
Отсутствие «живых денег», которые Газовая рассчитывала «перехватить» у европейских банков, поставило на грань срыва всю, с таким трудом вымученную, операцию по переходу контроля над основным предприятием Углеводородной. Хотя эти деньги потенциальный победитель – формально контролируемая государством компания – должен был платить правительству, организующему аукцион, то есть, собственно, государству, выпадение денежной составляющей из этой цепочки грозило полностью заклинить ржавые шестеренки и изношенные приводные ремни выстроенного квазигосударством для сохранения лица бутафорского механизма.
*****
Если оценивать вышесказанное с точки зрения исторически привычной человеческому мозгу логики управления государством, то все произошедшее, вероятно, выглядит вполне хармсовским абсурдом, даже с поправкой на такое, также исторически привычное, явление, как коррупция. Поскольку оценка какого-либо государства как коррумпированного, все же признает его, государства, существование. С другой стороны, со всей определенностью можно утверждать, что среднестатистический российский обыватель конца 20-го – начала 21-го века (вне зависимости от его общественного положения и ранга) не найдет в описанной ситуации ничего абсурдного – хотя, безусловно, она таковой является. Таким образом, в первом случае пониманию происходящего будет препятствовать приверженность академическим представлениям, а во втором – состоявшаяся ментальная адаптация к извращенным формам политико-экономического устройства.
Исходя из этого, чтобы достигнуть понимания внутренней логики описываемых событий, правильнее всего будет, оставаясь верным классическим представлениям об устройстве государства, попытаться со стороны взглянуть на ситуацию в ее конкретно-историческом контексте, в этот контекст, однако, не встраиваясь. В данном преломлении, как представляется, и конкретные описываемые события, и вообще все события данной повести, возвращаясь к сказанному чуть ранее, очень важно рассматривать в контексте не наличия, а отсутствия в России государства как института, в контексте борьбы частных групп в условиях лишь формального присутствия института государства, их постоянной, непрекращающейся борьбы за перераспределение влияния, контроля над собственностью и финансами.
Об этом контексте нельзя забывать ни на минуту; но равно нельзя и свыкаться с ним, как со знакомым и потому не кажущимся уже вроде бы слишком уродливым антуражем.
Казалось бы: зачем государству организовывать аукцион, продавая за долги принадлежащее частным лицам крупное предприятие фактически самому себе? Однако, в условиях квази– или псевдогосударства (то есть такого устройства общественной жизни, когда государственные институты являются бутафорией, сохраняемой ради соблюдения некоторых приличий, ради усыпления общественной бдительности), сбор налогов становится не функцией государства, существующей для перераспределения финансовых ресурсов в целях общественной пользы, а вариацией своего рода криминального «общака». За невнесение денег в «общак» (государственный бюджет), по отношению к не проявляющим должного уважения к «понятиям» о необходимости это делать, применяются различные меры: отлучение от власти, лишение основных источников дохода (например, контролируемых промышленных предприятий); при этом источники дохода перераспределяются в пользу тех, кто готов со своей стороны предложить «общаку» дополнительные вливания. В свою очередь, выплата денег в «общак» борющимися за влияние частными группами или корпорациями является условием доступа к промышленным и финансовым активам, покупкой для себя дополнительного лоббистского ресурса. Необходимо иметь в виду также и то, что и реализация функций держателя «общака» также производится одной из прорвавшихся к этому ресурсу извлечения собственных доходов частных групп. Соответственно, и оно, это право формировать «общак» и перераспределять источники дохода, является сферой интересов и борьбы частных групп.
Рассмотрение ситуации через подобного рода «волшебные очки» снимает актуальность многих вопросов.
Как уже вскользь упоминалось, именно борьба маскированных под структуры государственного механизма частных групп, а не какая-либо иная целесообразность, явилась причиной решения об объединении бизнеса двух крупных госкорпораций.
Утрачивает в подобном ракурсе актуальность и вопрос об использовании заемных (да еще иностранных!) средств для того, чтобы по внешним признакам переложить деньги из одного государственного кармана в другой, поскольку и в этом случае необходимо рассматривать ситуацию не с точки зрения действий структур единого государственного механизма, а с точки зрения отношений частных групп, одна из которых продает попавший в ее распоряжение доступ к ценным промышленным активам, а другая изыскивает средства, чтобы, пополнив «общак» и учтя все сопутствующие интересы, заполучить к ним доступ.
*****
Обо всех потенциальных ужасах, которыми, ощерившись, грозило сателлитам прилетевшее из провинциального захолустья метрополии судебное решение, обо всех неприятностях, которые это решение уже успело наплодить, Баров и Штегнер доложили Президенту. Впечатленный, он оказался в тупике: Углеводородную хотелось все-таки добить, но рисковать самой обильной, основополагающей кормушкой элиты, Газовой компанией, подвергать ее живо описанным подчиненными опасностям было тоже не с руки. Да еще и решать за них, как им теперь разжиться деньгами…
И тут пробил час скромному человеку в сером костюме, давнему и верному ординарцу Президента, Ивану Сергеевичу Плетневу, казалось совсем уже исчезнувшему, затерявшемуся, затершемуся где-то в лабиринтах власти, вновь появиться на авансцене. Заглянув в президентский кабинет вскоре после Барова со Штегнером, Плетнев напомнил Президенту, что Топливная компания формально еще жива…
И действительно, входящие в Топливную предприятия de jure еще не были переданы в состав Газовотопливной: до этого просто не дошли руки, последние подписи на документах предполагалось поставить после аукциона…
Предприятие стоимостью в десяток миллиардов долларов, в результате, купила на аукционе одна из тех самых, допущенных для создания соревновательного антуража, невразумительных фирм-однодневок: никому не известное «ООО» с уставным капиталом в десять тысяч рублей. Через три дня эту фирму выкупила у ее никому не известных владельцев восставшая из пепла Топливная компания. «Вырученную» на аукционе сумму квазигосударство, по указанию Президента, выплатило само себе из средств «государственного бюджета». Через несколько дней эта дыра в «общаке» была спешно закрыта за счет крупного кредита, предоставленного – уже не Газовой, а Топливной компании – правительством не испытывающей никакого пиетета перед демократией и ее правосудием страны с легендарно древней цивилизацией. Правда, основным условием этого кредита были поставки в эту страну топлива по цене вполовину ниже рыночной, но разве это была цена – за удвоение Топливной в размерах…
Так, неожиданно для всех, она и восстала из пепла. И не просто восстала на миг, оказавшись вовремя под рукой для решения сиюминутных задач. Теперь, после двукратного ее увеличения в объемах, выстроенная ценой неимоверных усилий схема присоединения Топливной к Газовой превращалась в бессмысленный ворох картинок. Увеличение бизнеса Топливной компании автоматически означало увеличение ее стоимости, тогда как основным условием, обеспечивающим принципиальную возможность лоббировать присоединение, было наличие паритета между стоимостью принадлежащего Газовой пакета ее собственных акций и стоимостью всего бизнеса Топливной, то есть равноценность передаваемых в «общак» и извлекаемых из «общака» в пользу одной из частных групп активов. Обмен, таким образом, становился слишком выгодным для Газовой компании, слишком невыгодным для всех остальных и, соответственно, нецелесообразным с точки зрения соблюдения внутриэлитного баланса интересов.
*****
Нет, «газовая» группа не сдалась, не отступилась без боя, не отдала просто так, ни за что, то, что уже считала своим. Однако передышку Топливная все же получила. Нет, не по доброй воле конкурентов, но – тяжело, натужно проворачивались ржавые шестеренки управленческих механизмов Газовой компании: ее юристы, финансисты, пиарщики, все ее консультанты, набранные из родственников, знакомых, знакомых знакомых, «свои люди», навязанные расторопными подрядчиками, отобранные старательными рекрутерами, все с безупречными анкетами, в безупречных костюмах, рубашках и галстуках, – одним словом десятки, сотни, тысячи дармоедов вдохновенно пользовали ситуацию, профанировали, по обыкновению, работу, доказывая начальству свою незаменимость, заваливая его тоннами бумаги, гигабайтами файлов, в итоге же – упуская драгоценное время и предоставляя возможность Плетневу с Ковыляевым наскоро интегрировать, накрепко привязать к Топливной компании ею, по счастливому случаю, проглоченное огромное предприятие. Привязать контрактами, долгами, кредитами, привязать и закрепить, таким образом, окончательно столь удачно образовавшуюся «непаритетность стоимости активов».
Газовая компания очнулась от столбняка почти через два месяца, сумев все-таки за этот срок сформулировать для руководителей квазигосударства «предложения» о том, как же все-таки теоретически остается еще возможным поглощать Топливную дальше, – предложения, не отличающиеся, впрочем, особой оригинальностью. За два месяца орды дармоедов не придумали ничего умнее, как предложить: отделить – непонятно каким образом – купленное на аукционе предприятие от Топливной компании и произвести слияние по ранее одобренной схеме.
Теперь Газовую устраивало даже это.
Но и другая сторона теперь встретила новое наступление на свои позиции более подготовленной. На Президента, на Премьер-министра, на членов правительства посыпались бумаги, подробно разъясняющие, что за эти два месяца проглоченное предприятие как-то само собой успело уже так пригреться к Топливной, прирасти кожей и мясом, что выдрать его из ее пределов обратно нет уже никакой возможности, а, стало быть, и слияние в предлагаемом виде – никак – ну никак! – невозможно.
*****
В конце февраля 200* года Президент, наблюдавший, по своему обыкновению, «сверху» за новым витком затихшей было после аукциона, а теперь с новой силой возобновившейся остервенелой возни близких и верных ему людей, после долгих уговоров Премьер-министра, согласился лично вмешаться в ситуацию. 1 марта, вызвав к себе Штегнера и Ковыляева, выслушав их аргументы и, понимающе покивав обоим, он велел им на следующий день сделать совместное заявление для центральных телеканалов о том, как дружно и согласованно будет и дальше происходить сделка по увеличению контролируемого государством пакета акций Газовой компании…
Собственно, внял Президент даже не уговорам Премьера. И сама сделка, и возня, вокруг нее, и бесконечные дрязги между близкими и верными людьми не слишком его беспокоили, и лезть во все это без серьезной необходимости ему вовсе не хотелось. Однако, увы, следствием этих дрязг было то, чего, собственно, Президент в этой ситуации с самого начала больше всего и боялся: и явно буксующее слияние, и невразумительный антураж вокруг аукциона, и неожиданное возникновение после него на авансцене Топливной компании – все это не могло не стать поводом для появления нежелательного, а если быть точнее – крайне задевающего всенародно избранного руководителя страны, насмешливо-уничижительного тона в средствах массовой информации (преимущественно, конечно, в зарубежных, но и в некоторых отечественных, чего греха таить, порой скользнет что-нибудь такое гадкое…). Да, увы, сбывались худшие его опасения: от глупости ли, от трусости, или от излишней жадности, или еще от чего-нибудь, но близкие и верные ему люди никак не хотели учиться (или – не могли научиться) обтяпывать свои частные делишки в достаточной тишине и при внешнем благолепии. Вечно они все выплескивали наружу. Вот и это всё, с этими невыносимыми компаниями, настолько запутали, довели до такой бессмысленности и абсурда, что никак уже не получалось выставлять дело так, что все идет прекрасно и в согласии: и последние пару недель практически каждодневно эта тема полоскалась на страницах каких-нибудь газетёнок и сайтиков, и всеми, кому не лень, обсуждался какой-то высосанный из пальца конфликт в высшем руководстве страны. О, нет, конечно, никто не позволял себе (и не мог позволить! и не было причин!) выпадов в его собственный адрес; никто также и не пытался делать из происходящего каких-либо далеко идущих выводов (да и вряд ли вообще были среди журналистов те, кто это бы сделать мог); однако даже сухое изложение фактов (собирались сливаться – не слились, собирались покупать одни – купили другие… ах, будь он неладен, этот информационный век!) кричало, вскрывало страшную и позорную тайну, о которой никто, никто не должен был знать: открывало то, что в некогда великой и могучей стране теперь, под его, мудрым и искусным президентским началом, под его жестким и властным, как старательно вырисовывали это любимые телеканалы, руководством, государство окончательно и бесповоротно превращено в фикцию, его – нет как нет, а все то, что, по внешним признакам, о нем тут еще напоминает, делает это только и исключительно для того, чтобы как раз отсутствие и скрыть; а что еще хуже – не деградация промышленности, науки, медицины, образования, да и вообще всего и вся, не позорная коррупция и повсеместное жлобство, не пьянство и вырождение народа, не безвластие и беззаконие на дикарских окраинах, не превращение даже, в общем, всей уже страны в одну большую дикарскую окраину, а именно эти вот, выплывающие на свет Божий, дрязги и возня самых близких и верных ему людей со всей очевидностью свидетельствовали и о его личной, персональной недееспособности, о его никчемности, о том, что он вовсе не мудрый и искусный, мужественный и сильный национальный лидер, как это без устали твердили ему все близкие и верные, а всего лишь, хоть и превозносимая, но оттого не менее жалкая марионетка, кукла, которую его близкие и верные люди не без успеха используют исключительно для собственного, причем, преимущественно сугубо материального, блага.
Да-а-а… вот как-то так непонятным образом получается, просто удивительно: каждый в отдельности, кажется, они его неподдельно боятся, и перед ним всячески пресмыкаются, и в его адрес без удержу славословят, а вот все вместе, между тем, они как-то вот умудряются постоянно затягивать его в эти свои мелочные, эгоистично-мещанские игры и, вместо его собственных, мудрых и дальновидных, идей, продуманных и своевременных решений во благо всей страны, в жизнь воплощаются все какие-то частно-выгодные бестолковости; куда не сунешься, везде, везде так и светится какой-нибудь мелочный, жидковатый интерес; и ни у кого, ни у кого душа не болит за большое, за общее, за что-то благородное, не стыдное.
Да еще и проворят ведь это все свое так глупо, так неумело, так топорно, что всем вокруг всё становится видно и понятно…
Нет, нет, пусть что угодно, в конце концов, будет на деле; не так уж это, в общем, и важно. Важно – как это выглядит. Важно – как выглядит он. Пусть в действительности ничего у него не получается, пусть даже и не особенно он пытается, чтоб получалось, а предпочитает вовсе ни во что не лезть, – важно, чтобы об этом никто (ну… почти никто) не знал, чтобы выглядело все как раз наоборот: так, что все очень даже получается, так, что все контролируется и управляется, причем, конечно, повсеместно им лично, и что он – знает, куда и как двигаться, где бежать, а где – остановиться…
Именно это, именно нежелание усугублять публичную огласку очевидных противоречий и несогласованности в действиях высших государственных чинов, а, вернее даже, нежелание самому видеть, что эта огласка есть, и подвигло, в конечном счете, Президента попытаться взять ситуацию под свой личный контроль и потребовать от Штегнера и Ковыляева публичной демонстрации благих намерений.
*****
Президент Топливной компании Анатолий Петрович Ковыляев очень любил свою работу. Все ему нравилось в ней.
И его огромный, богато обставленный кабинет, с роскошным ремонтом, с мебелью из красного дерева, с дорогими напольными часами, с огромной жидкокристаллической панелью, и, конечно, с большим, масляной краски, портретом другого, самого главного в стране, Президента. И «Мерседес 600», с сиденьями из белоснежной кожи, с встроенной в него самой разнообразной техникой, с многочисленными удобствами. И постоянно приставленный к нему охранник, сопровождающий его даже в коридорах корпоративного офиса. И стоящие по струнке, когда он выходит из кабинета или идет по офисным коридорам, сотрудники. И милицейский джип с охраной, твердо указующий на дороге всем вокруг, что едет далеко не ординарный человек. И целые ряды телефонов, украшающие приставку к его огромному рабочему столу: консервативная «вертушка» АТС-1 для прямой связи с сильными мира сего; такая же, но АТС-2 – для связи с теми, что слегка послабее; современный цифровой телекоммутатор, позволяющий через собственный спутник Топливной компании набором 5—6 цифр связываться со всеми, в том числе самыми отдаленными, офисами и производственными объектами, включая даже морские платформы; и прямой видеотелефон в кабинеты всех своих замов и региональных начальников, благодаря которому Ковыляев в любой момент мог увидеть то, что происходит в этих кабинетах. И супердорогой корпоративный скоростной самолет, с креслами тоже из тонкой кожи, и VIP-залы специальных терминалов, и длинные кортежи машин, сопровождающие его во время посещений регионов страны, осчастливленных наличием на их землях предприятий корпорации.
И огромные финансовые ресурсы, которые он контролировал и которыми мог распоряжаться, почти никого и ни о чем не спрашивая. И огромное количество людей, которых одним своим словом, одним движением, одним взглядом он мог заставить идти направо или налево, носиться, высунув язык, или сидеть без движения, бояться или быть спокойными, плакать или радоваться. И встречающие его, заискивающие губернаторы российских краев и областей, благополучие которых далеко не в последнюю очередь зависит, как от монаршей милости, от налоговых выплат предприятий Топливной. И покорно сносящие любые его выходки подчиненные: уважаемые, высокооплачиваемые люди, боязливо втягивающие голову в плечи при любых признаках повышения им голоса; люди, смертельно боящиеся потерять дарованные им возможности, привилегии, сытую роскошную жизнь – все то, что он, Ковыляев, давал им и мог отнять у них в любой момент.
И возможность входить в самые-самые высокие кабинеты: и Кремля, и Дома правительства, не без стука, конечно, но и не как просителю, а по-деловому, с докладом о постоянных, непрекращающихся, устремленных все дальше и дальше успехах и свершениях на доверенном ему ответственном участке. И возможность принимать или отказывать, согласовывать или отклонять многочисленные просьбы, просьбы, просьбы в свой адрес, выраженные устно, письменно, по телефону, униженные, напористые, от людей больших, маленьких, средних, молодых, пожилых, известных, неизвестных.
Ну и, конечно, очень нравился Анатолию Петровичу постоянный, непрерывный рост его личного состояния и благополучия; нет, не афишируемого специально, как у тех, из 90-х (все-таки он ведь всего лишь скромный наемный служащий, пусть и очень ответственный), но и не скрываемого так уж тщательно. Конечно, о своих счетах в швейцарских, да и в российских банках, о принадлежащих ему пакетах акций прибыльных предприятий, в том числе входящих в состав Топливной компании, о трейдерских, строительных, транспортных, телекоммуникационных фирмах, владельцами которых являются самые близкие ему люди, фирмах, выполняющих для Топливной крупные, самые крупные, самые щедро оплачиваемые подряды, он не распространялся. Но как было скрыть огромные квартиры в центре Москвы, в домах, где живут самые достойные и уважаемые люди державы? Как скрыть дома в самых элитных, самых роскошных поселках на Рублевском шоссе, где вокруг тоже столько уважаемых и достойных глаз? Да и надо ли скрывать? В конце концов, он верно служит тому, самому главному Президенту, чутко следует руководящей линии, решает столь важные, столь весомые вопросы, от которых зависит… зависит… никак не меньше, чем судьба горячо любимого отечества; и его, Ковыляева, удобство, его комфорт, его небольшие слабости – не оправданы ли? Ведь все это: деньги, недвижимость, автомобили и самолеты, охрана, помощники, секретари и прочая челядь – разве не помогает ему все это еще эффективнее и ретивее исполнять свою, столь нерядовую, роль?
