Текст книги "Притворщик"

Автор книги: Александр Шувалов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 24

 Фуршет прошел свой экватор, постепенно переходя к стадии «дым коромыслом». Служащие, извините, менеджеры рангом пониже выпивали и закусывали стоя с энтузиазмом голодающих, попавших в коммунизм. Топ-менеджеры, опасаясь натрудить ножки, делали то же самое за столиками, с комфортом разместив разной степени пухлости задницы в креслах.

Демократически чокнувшись с собственным замом, шеф безопасности лихо расправился с очередной порцией столь любимой им текилы. Степаныч степенно откушал водочки. Закусили каждый своим: долькой лимона и тарталеткой с белужьей икрой.

– Ну, и что там твой Скоморох творит? – поинтересовался Вайсфельд, закуривая.

– Пытал сегодня личную охрану шефа, замордовал всех в конец.

– Наконец-то работать начал, а кто с ним?

– Пока не знаю, он при входе документы не предъявлял.

– Это почему?

– У Кондратьева пропуск по форме 2А-1.

– Понятно. Не забудь распорядиться, чтобы его напарника потом отследили.

– Слушаюсь.

– А вообще, Степаныч, я начинаю жалеть, что позвал этого вашего Скомороха. Бабла он срубил море, а результатов – никаких.

– Стас работать умеет.

– Ага, как же. Ты расскажи о его подвигах, не стесняйся, обожаю сказки, на ночь глядя. Как он, например, притворился Нэнси Рейган и по приказу партии и правительства заразил старину Ронни триппером. Или как в образе Моники Левински, – он поднял руку и замерший в ожидании неподалеку официант поспешил к их столику.

– Напрасно вы так, Григорий Борисович.

– Напрасно? Да что он, вообще, может? – заорал тот. Указал подошедшему официанту на опустевшие рюмки. Тот, безошибочно определив, что и кому, начал их наполнять.

– Что может? – Степаныча уже вконец достал этот пьяный сопляк со всеми его дешевыми дипломами и собственным мнением по всем вопросам. – А может, это он нам сейчас наливает? – и указал на официанта.

– Не смешно, – легким движением ладошки Вайсфельд сделал халдею знак испариться. – Вон он ходит, вынюхивает, – и указал на Гену в моем образе, ласково обнимающего офисную дамочку за то место, где спина напрочь теряет свое благородное название.

Я вытер горлышко бутылки полотенцем и заспешил прочь от греха подальше.

Выкушав очередную порцию текилы, Вайсфельд оставил своего зама и направился «общаться на своем уровне». Посмотрев ему вслед добрым взглядом, тот остался за столом, налил себе сам и выпил.

Зайдя за угол, я достал телефон и связался с Фимой.

– Как?

– Второй номер в данный момент треплется по «аське» с очень интересным сабжем, – проходящий у нас под вторым номером Степаныч в тот момент пережевывал бутерброд с белорыбицей.

– Понял, конец связи, – и тут же набрал Степаныча.

– Ты, Стас? – старый служака едва не подавился.

– Ровно через пятнадцать минут вызовите к себе Толмачева.

– Зачем?

– Придумаете. Конец связи.

И, наконец, последний звонок.

– Да, – ответил мне мой собственный голос.

– Через полчаса будь в кабинете.

– Понял.

Я катил тележку с гастрономическим изобилием по коридору, приближаясь к кабинету Терехина. По дороге я стучал во все двери, предлагая обитателям кабинетов выпить-закусить от щедрот руководства. В одном из них двое уже изрядно поддатых сотрудника взяли бутыль сорокаградусной «на ход ноги». Два других оказались заперты. Из-за следующей доносилось, кудахтанье, сопение, полузадушенные стоны и охи. Я постучал в дверь. Охи и стоны прекратились, и хриплый мужской голос поинтересовался, какого черта мне надо.

– Выпивка и закуски, – бодро ответил я.

– Пошел нах... – и я пошел.

В этот момент дверь кабинета Степаныча отворилась. Вышедший оттуда аккуратно запер дверь и миновал меня, даже не удостоив взглядом.

Кто же смотрит на официанта?

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава 25

Зачем, не понимаю, люди ставят двери из суперпрочной танковой брони, чтобы потом оборудовать их замками, сляпанными на скорую руку трудолюбивыми китайскими халтурщиками? Дверь в квартиру Терехина я открыл за какие-то десять секунд. Недурно, хотя до норматива мастера спорта международного класса по взлому я, конечно же, не дотянул, но во второй спортивный разряд уложился уверенно.

Я вошел в прихожую, достал небольшой фонарик и, включив его, посветил себе под ноги, чтобы не ступить куда не надо, потом вокруг себя и уперся взглядом в висящее на стене большое фото. Луч фонарика задержался на нем. Так, что это у нас? Ага, Андрей Степаныч собственной персоной, лет на двадцать моложе нынешнего, в обнимку с отдаленно на него похожей русоволосой девчушкой лет семи-восьми на фоне Вестминстерского аббатства в Лондоне. Оба улыбаются (девочка, – демонстрируя отсутствие переднего верхнего зуба) и держат перед собой руки с расставленными в виде букв «V» пальцы.

Я поднял кулак и с удовольствием треснул себя по лбу, отчего задремавшие было мысли забегали по черепной коробке. Боже, какой же я все-таки дурак! Перестав притворяться взломщиком, я включил верхний свет, прошел на кухню и поставил чайник на огонь. Потом достал из кармана трубку.

– Господин адмирал, это я.

– Уже подъезжаю, Стас.

– Не надо ехать на Войковскую, возвращайтесь домой, жду.

– Где?

– У вас дома, так что поднимать стрельбу сразу от входа и бросать гранаты не надо, я пришел с миром.

– Шутник, твою мать... – и он отключился.

Налив себе чаю, я закурил, откинувшись к стене, вспоминая прошедший день. Отпритворявшись прислугой и увидев все, что было надо, я вернулся в кабинет Толмачева, поменял второй раз за вечер внешность, теперь – на свою собственную и вернул свободу сидевшему в стенном шкафу, связанному с кляпом во рту официанту. Беднягу так достало все случившееся с ним, что первое время после освобождения он даже не мог говорить, только мычал и дергался. Однако он быстро пошел на поправку, получив оговоренный гонорар и еще тысячу евро сверху «за испуг». К нему быстро вернулись речь и хорошее настроение, и он даже выразил искреннюю готовность повторить это упражнение в любое удобное время за такие деньги. Вскоре он ушел, катя перед собой столик. Вернулся Гена в моем обличии, очень недовольный тем, что его оторвали от фуршета с офисными дамочками. Несколько раз звонил Степаныч, намекал на какие-то обстоятельства и требовал немедленной встречи. Я пообещал совпасть с ним через два часа на Войковской. Потом позвонила Марина, разговор получился немного странный.

– Вы совсем забыли обо мне, Станислав.

– Разве такое возможно?

– Выходит, возможно. Что собираетесь делать сегодня вечером?

– Работать.

– Жаль, а я хотела познакомить вас с родителями.

– Наши отношения уже настолько серьезны?

– Вы даже не представляете себе, насколько.

– Я обязательно перезвоню вам, Мариночка, – и соврал. Менее всего на свете я собирался сегодня встречаться с ней и ее семьей. Пришло, знаете ли, время серьезно поговорить с нашим бравым адмиралом. Именно поэтому я и отослал его черт знает куда, чтобы спокойно и без суеты пробравшись к нему домой, подождать его возвращения с несостоявшейся встречи и задать кое-какие вопросы. Степаныча ожидал приятный вечерок – что-что, а развязывать языки я умею...

Я научился этому еще в Афгане, куда влетел сопливым восемнадцатилетним пацаном, после того как меня с треском выперли с истфака МГУ за многочисленные прогулы и «не достойное советского студента поведение в быту». Я попал, как красиво писали тогда в газетах, на «опаленную землю Афганистана» сразу после окончания месячного курса молодого бойца и загремел в разведбат мотокопытной дивизии.

Не знаю, какому идиоту пришла в голову мысль посылать на войну только-только прошедших карантин пацанов, с горем пополам научившихся мотать портянки, ходить туда-сюда строевым шагом с песней и один-единственный раз выполнивших на стрельбище упражнение номер один из автомата (из положения лежа, тремя патронами по ростовой мишени). Трудновато, знаете ли, было выжить, сражаясь с теми, кто научился стрелять и ходить одновременно... Что касается меня, то просто повезло с учителями. И первым из них был командир моего отделения, Костя Буторин.

Я тогда оказался единственным «салагой», назначенным во второе отделение первого разведвзвода. Не успел я разместить в прикроватной тумбочке свои нехитрые пожитки, как в палатку заглянул узбек-ефрейтор и радостно сообщил:

– Спортгородок иди, салага хренов, комод тебя долбить будут.

Я сказал: «Есть» и отправился на поиски спортгородка. У закрепленной на турнике груши приплясывал дочерна загорелый крепыш с косой челкой и лицом трудновоспитуемого подростка. Увидав меня, он прекратил ее избиение, открыл в удивлении рот, и с криком: «Ну, ни хрена себе!» бросился меня обнимать, даже не сняв перчаток. Я тоже узнал его. Двумя годами раньше мы встречались с ним в полуфинале союзного юношеского первенства «Трудовых резервов». Два раунда он рвал меня как Тузик грелку, а в третьем то ли подустал, то ли просто зевнул, и мне удалось его уронить.

«Долбить» меня он, конечно же, не стал, вместо этого представил всем старослужащим роты как своего лучшего друга и посоветовал желающим отдохнуть в госпитале постараться меня обидеть.

Вечером того же дня мы выпили водки из его личных запасов в кустах за спортгородком, и он коротко и емко разъяснил мне, кто я и куда я умудрился влететь.

– Чему учил нас дедушка Ленин? – удобно расположившись на корточках, как умеют только зэки со стажем и жители Средней Азии, Костя угостился привезенной мною из Союза сигареткой и продолжил: – Правильно, детки, учиться, учиться и еще раз учиться. Был бы ты, Стас, не таким мудаком, сейчас бы в Крыму с телками отдыхал, вино пил...

– А сам-то?

– А что я? У меня было на выбор, или в Красную армию, или на зону за драку с нанесением побоев средней тяжести на дискотеке. Вот я и выбрал, до сих пор не уверен, что правильно.

– Что, все так хреново?

– Все гораздо хуже. Я-то хоть полноценную учебку прошел в Коврове, а ты?

– Что я?

– Ничего ты, полное ничего. Стрелять, ножом работать, бой вести не умеешь, а самое главное, не знаешь, как себя вести.

– А как?

– Почти как на ринге, в смысле, булки не расслаблять, а то... Помнишь, как тогда в Краснодаре я зевнул, а ты с правой в челюсть угадал, – он говорил о прошлом с мечтательной улыбкой. Что интересно, борцы и боксеры увечат друг друга со всей дури в ринге или на ковре, а после боя злость проходит, они кореша и друг за дружку – горой. В отличие от тех же фигуристов и шахматистов, те друг другу по жизни враги, все славу поделить не могут... – Только это ни хрена не ринг, Стас, здесь правил нет, и рефери, если что, тебя не спасет. А потому, – он отхлебнул, запил водой и передал мне кружку. – Месяц ты, как молодой, на боевые ходить не будешь. Чему успею, научу. А дальше все от тебя зависит. Тут не универ, двойки не ставят, сразу в «двухсотые» переводят.

– Это куда?

– Это в жмуры.

Если перевести с командно-матерного на русский, то основное из того, чему успел научить меня мой первый командир, звучало приблизительно так: «главное не расслабляться, а то оттрахают» и «ничего не оставлять без внимания». Несколько раз Марина (хотя, какая она, к черту, Марина) открытым текстом посылала мне сигналы, а я? Совсем нюх потерял, юморист хренов. Думаю, Костя меня бы за такое не похвалил, а вовсе даже наоборот.

Я услышал, как открылась дверь, и двое вошли в квартиру.

– Леопольд, подлый трус, выходи! – заорал Степаныч

Я вышел. Адмирал, кряхтя, переобувался, а яркая красавица в стиле Кармен ослепительно улыбалась, стоя у фото на стене.

– Теперь, наконец, узнали, или мне перекраситься?

– Лучше передний зубик удалите, – буркнул я, краснея. Давненько я так не прокалывался.

Она расхохоталась, откинув назад голову.

– Дашка, перестань издеваться над человеком, тебя бы на его место, – пристыдил чадо Терехин. – Не обращай внимания, Стас, и вообще, пошли ужинать.

– Фигушки, сегодня меня Станислав Александрович в ресторан пригласили, – на голубом глазу соврало мстительное дитя.

– Так ведь время... – проблеял я.

– Ничего не желаю знать, попьем здесь чаю и едем.

– Значит, так на так и выходит, – адмирал допил давно остывший чай и отставил чашку в сторону. – Я к нему Дашку внедрил, а он, сука такая, моего Константиныча подвербовал.

– Не так все просто, папка, – возразила Даша, гася окурок в пепельнице. – Этот твой Толмачев – еще тот фрукт.

– Не могу не согласиться – браво, девушка, внешность мамина, мозги явно папины. – Помните, Андрей Степанович, историю с «болваном»?

– Да, а что?

А то. Помнится, в начале восьмидесятых наших разведчиков здорово прижали в одной из стран Центральной Европы. Местные «контрики» действовали против них настолько плотно и такими большими силами, что работа наших оказалась почти полностью парализованной. Ну как, скажите, встретиться с агентом, отработать тайниковую операцию или просто слегка пошпионить, если за тобой постоянно ходят, ездят и разве что не летают! Да еще подглядывают, подслушивают и всячески действуют на нервы. Зашедший в кинотеатр, на стадион, еще куда, даже заглянувший в местный бар хряпнуть тайком от супруги спиртного несчастный советский разведчик немедленно оказывался под наблюдением местных спецов. Не удивлюсь, если даже в сортире из унитаза за ним следили их усталые, но бдительные глаза...

Тогда в страну прибыл «болван», обычный полковник из политуправления ГРУ, направленный, по официальной версии, «для ознакомления с вероятным театром военных действий», донельзя напуганный возможной слежкой, с задачей просто поездить по столице и оглядеться. И, конечно же, представить подробный отчет по возвращении.

Когда этот персонаж в колом сидящем на его исконно военной фигуре гражданском костюме, черных очках на носу в дождь («а для конспирации...») или поднятом воротнике плаща в солнечный день и надвинутой на нос шляпе производства братской ГДР начала шестидесятых («чтобы в глаза не бросаться») появился на улицах города... А потом еще, вспомнив о возможной слежке, начал через каждые пять шагов завязывать шнурки на туфлях без шнурков, любоваться своим отражением в витринах и откалывать другие номера из репертуара цирка лилипутов... Что, вы полагаете, подумали местные контрразведчики? Правильно, они решили, что из Союза прибыл супершпион для проведения супероперации! И бросили на работу с ним буквально все имеющиеся в наличии силы и средства, на некоторое время оставив без внимания всех остальных рыцарей плаща и кинжала из страны победившего социализма. Предоставленные сами себе, те оттянулись по полной: встретились с агентурой, пообщались с кем надо через тайники и еще даже наработали заделы на будущее.

Самое интересное во всей этой истории было то, что по возвращении на Родину бравый политрук отметил в своем отчете полное отсутствие какого-либо интереса к своей персоне со стороны местных спецорганов. Помнится, один из столпов ГРУ так хохотал, читая этот шедевр оперативной мысли, что у него вылетела изо рта вставная челюсть.

Этот трюк по мере необходимости повторили еще несколько раз, пока на той стороне не поняли, что русские, которых они по простоте душевной считали не шибко умными, просто над ними издеваются.

Так вот, идею с «болваном» придумал лично Павел Константинович Толмачев, известный в нашей конторе под прозвищем Юнга, данном за искреннюю и безграничную преданность своему шефу, сухопутному адмиралу, укачивающемуся даже в ванне. А тот ее беззастенчиво спер, немного подработал и выдал наверх как плод собственных раздумий о наболевшем. Недаром же нашего Андрея Степановича вся управа совершенно по делу звала Барином. Помнится, тогда его даже наградили.

А вот теперь Паша Толмачев от души отыгрался, разбросав тут и там целый выводок «болванов» и «болванчиков», включая нас со Степанычем.

– Поздравляю, ваше превосходительство, ваш юнга обул вас как божью старушку, да и меня тоже.

– Что ты имеешь в виду, Стас?

– Да то, что это не он у вашего шефа на побегушках, а тот, вместе со своим лондонским бойфрендом и подельником. Вот, ознакомьтесь на досуге, – я протянул обалдевшему собеседнику диск, – завтра будет новая информация, заодно все сразу и обсудим.

– Я немедленно звоню Петру Николаевичу, нужно все срочно ему доложить, – и потянулся к лежащему на столе телефону.

– Полагаю, – дочурка резво перехватила трубку буквально из-под носа у папы, – Петр Николаевич уже обо всем проинформирован.

Браво, Даша, признаюсь, не ожидал.

– В общих чертах, да, – скромно признался я.

– А почему я ничего не знал, Стас?

– А он тебе не верил, папка. Думаешь, он просто так к тебе на ночь глядя заявился? Станислав, скажите, пожалуйста, у вас паяльник с собой или папиным собирались воспользоваться?

– Ну, зачем же так? – засмущался я. Вот ведьма! – Просто заглянул поболтать о том, о сем.

– Ладно, пап, ты тут поработай, а мы поехали. Явки и пароли уточним завтра в рабочем порядке. Адью, – она чмокнула пребывающего в ступоре родителя в щеку, буквально сгребла меня в охапку и потащила на выход.

В машине я было достал свою антиподслушку, но Даша указала мизинчиком на висящую на ветровом стекле забавную игрушку, черного с белой грудкой песика, нажала на его черный блестящий носик, и в собачьих глазах загорелись зеленые огоньки.

– Вы так меня ни в чем таком за все время не заподозрили, Стас?

– Почему же ни в чем. Я сразу понял, что никакая вы не черноглазая жгучая брюнетка.

– Это еще почему? – она даже слегка обиделась. – Знали бы вы, где мне волосы красили и сколько линзы стоят!

– Тогда нужно было еще и волоски на руках подтенить. У брюнеток они совершенно другие, – я не стал огорчать даму тем, что когда целовал ее за ушком в нашу первую встречу, то сразу же уловил подвох. Поверьте, брюнетки пахнут совершенно иначе... – И потом, не в этом дело. Я-то, дурак, решил, что вы – пассия шефа, а потом тот «клопик»...

– А это мне папка сказал, – рассмеялась она. – Чтобы служба медом не казалась. А что касается моего дорогого шефа, то вы наверняка уже знаете, что из Пенелопы Круз и Энрике Иглесиаса он наверняка выберет красавчика Энрике.

– Нескромный вопрос, Мари... черт, Даша, где вас так здорово научили всем нашим трюкам?

– После иняза я окончила спецшколу в.., знаете такую?

– Что-то слышал. Небось, были единственной девушкой на курсе?

– Сейчас все по-другому. Нас поступило двенадцать, до выпуска дотянули трое.

– А потом?

– Два года – оперативником, а потом наверху кто-то решил, что это не для женщины. Мне предложили бумажную работу, она меня не заинтересовала.

– Наверху, как всегда, сидят те, из кого оперативников не получились. Как бы то ни было, умыли вы меня знатно, даже стыдно как-то.

– Не кокетничайте. Вы столько за эти дни накопали. А при такой нагрузке за всем уследить просто невозможно.

– Но все же... Кстати, куда мы едем?

– Кстати, уже приехали. Ко мне домой, – она остановила машину у Подъезда пафосной «сталинки» с наворотами на Ленинском.

– А как же ужин, романтика, свечи, в конце концов?

– Если хочешь есть, у меня дома полный холодильник жратвы и бар с выпивкой, – от гнева она перешла на «ты» и стала еще красивей. – А свечи от геморроя я тебе в аптеке за углом куплю.

– Насчет геморроя ты погорячилась, – от удивления я тоже перешел на «ты». – А вообще-то, это насилие, Даша.

– Тогда кричи: «Помогите!»

– Зачем тебе помогать, уверен, сама справишься.

– Тогда, если нет возражений, пошли.

Никаких возражений у меня не было.

Глава 26

День пятый

– Вкусно?

– Угм... – я с жадностью заглотил не знаю какой по счету бутерброд с ветчиной и поднял глаза. Даша сидела напротив, по-бабьи подперев ладошкой лицо и глядя на меня, жующего, сияющими глазами. – Очень вкусно, – вымолвил я, наконец, прожевав. И ничуть при этом не соврал, из ее рук я был готов съесть с нечеловеческим аппетитом даже слегка обжаренный в машинном масле железнодорожный рельс.

– Еще есть хочешь?

– Хочу, но не буду, – я пододвинул к ней чашку, и она немедленно наполнила ее ароматным кофе из кофейника – Еще один такой бутерброд, и я не смогу выйти из дома, буду валяться у тебя в спальне, как удав.

– Оставайся.

– Рад бы, да труба зовет. Кстати, как ты относишься к групповой любви?

– Ты шутишь, надеюсь?

– Ни в коем случае.

– А еще говорят, что у твоего поколения остались хоть какие-то нравственные ценности. Лично я, – тут ее серые глазищи потемнели, – как ты знаешь, дочка военного, а потому воспитана в строгости, – и она потянулась к разделочной доске. На свое счастье, я успел накрыть ее ладонь своей.

– Не надо крови. Я просто хотел предложить, – и обрисовал сложившийся сегодня поутру план.

– Собираешься поймать его на удочку, как карася?

– Типа того, только он далеко не карась. Скажи-ка мне лучше, я тут заметил, как у тебя глаза сверкают...

– Что, так заметно? – она слегка покраснела, и я ощутил нешуточный прилив гордости.

– Понимаешь, этот человек – серьезный профессионал и на самодеятельность Перловского кооперативного техникума имени Альтшуля он не купится.

– Господи, какой же ты дурак! Нет, я все-таки тебя доской тресну.

– Не сейчас. Так вот, вечером ты должна быть...

– За меня не беспокойся, сам-то?

– Молод, влюблен, хорош собой и просто счастлив.

– Честно? Здорово, тогда работаем.

– Как прикажете, герцогиня, – и достал телефон.

– Алло.

– Константиныч, привет! Куда ты нашего адмирала дел, а то на связь не выходит?

– Должен быть на месте. Что ему передать?

– Буду у вас после обеда, есть о чем поговорить.

– Передам.

– Спасибо. До встречи.

У «Сталеваров» я появился после трех, успев заскочить к Фиме и к ребятам на Красноказарменную.

– Хотелось бы, наконец, узнать, Кондратьев, – шеф здешней безопасности уже не считал нужным скрывать гадливого отношения к моей скромной персоне, – когда появится хоть какая-нибудь конкретика?

– Хотите конкретики? Пожалуйста, я тщательно проанализировал действия личной охраны господина Крупина во время покушения и...

– И?

– И, – я надул щеки, – пришел к выводу о ее полнейшей профессиональной непригодности, если не сказать о большем.

– Что вы имеете в виду?

– Их действия не обеспечили реальную защиту охраняемого лица. Вот ознакомьтесь, – я протянул файл с бумагами. – Здесь подробный анализ их действий поэпизодно, – я нагло врал, в целом ребята действовали достаточно грамотно. Просто Грек был им явно не по зубам, к работе против специалиста такого калибра парней просто не готовили... – А потому настоятельно рекомендую, даже требую полностью сменить всю личную охрану Петра Николаевича.

– Полагаете? – азартно спросил он. Мое предложение настолько перекликалось с его планами, что на некоторое время я стал ему не так уж и противен. – Я немедленно доложу господину Крупину.

Доложи, яхонтовый мой, доложи. Петра нашего Николаевича я уже на этот счет проинструктировал, он упрется, и вопрос на пару дней зависнет. А больше времени мне и не надо.

– И еще я бы хотел получить деньги на оплату возникших расходов, – и я назвал сумму.

– Однако и аппетиты у вас, – только что от меня услышанное настолько улучшило его настроение, что даже несколько смягчило чувство утраты при мысли о расставании с деньгами (видно, он уже начал считать их своими). – Напишите обоснование.

– Вы же знаете...

– Ах, да, вы же у нас Штирлиц. Ладно, по финансовым вопросам – на следующей неделе к Андрею Степановичу, – то есть, никогда. Если я все правильно просчитал, в планы этого красавца совершенно не входило мне что-либо платить, потому что покойникам дензнаки ни к чему.

– И тем не менее...

– Потерпите немного, Станислав, – он очаровательно улыбнулся. – А кстати, что это вы сегодня такой нарядный, уж не под венец ли собрались?

– Все может быть.

Царящая в приемной Даша в образе Марины так посмотрела на меня, что я едва сдержался, чтобы не начать не по-детски приставать к ней прямо на рабочем месте. Все, что я смог сделать, это постучать указательным пальцем левой руки по наручным часам. Она кивнула и опять улыбнулась – я пулей вылетел из приемной. От греха подальше.

Я нетерпеливо ходил туда-сюда по улице у выезда с территории «Сталеваров», весь из себя галстучно-костюмный, в начищенных штиблетах, с гигантским букетом в руках и сияющей физиономией влюбленного пингвина. Она остановила свой джип, выскочила наружу и бросилась мне на шею. Мы обнялись и застыли посреди вечерней Москвы, как будто не виделись целый век. Проезжающие мимо одобрительно и с завистью гудели. Да и я сам себе в этот момент завидовал.

С явной неохотой оторвавшись друг от друга, мы сели в машину, я – за руль, сияющая Даша с букетом, прижатым к груди – рядом.

– А не слишком ли много эмоций?

– А букетом по физиономии? Я, чтоб ты знал, не играю.

– Тогда вперед!

Я даже не стал проверяться по дороге, и так было ясно, что нас ведут. Даша, как будто это почувствовав, обеспокоилась:

– Ну?

– Не суетись, и вообще, я, кажется, пригласил тебя на ужин. Вот и едем, и плевать мы на всех хотели.

– Вот это я и хотела услышать.

Молодец, девочка, так держать! Главное, не начинать актерствовать, тогда точно выпадем из образа и все, кранты.

Однажды это уже было со мной, на Ближнем Востоке, более десяти лет назад. Тогда я притворялся английским фотокорреспондентом-стрингером, взбалмошным, трусоватым типом с легким налетом голубизны. Я увековечивал для истории одного местного царька, шейха или кто он там, забыл уже, большого любителя, как сейчас говорят, попиариться. Торчал там добрых три месяца в ожидании приезда одного его делового партнера, торговца оружием, бывшего генерала Генштаба министерства обороны бывшего СССР. Генерала-делавара полагалось со всем старанием спеленать и вернуть на родину героя, где к нему накопилось немало вопросов.

Но не сложилось. Незадолго до его прибытия наш фотозвездюк устроил что-то вроде пикничка в оазисе посреди пустыни. Все шло очень мило и гламурненько: шейх позировал, гости угощались и тусили, прислуга прислуживала, я старательно фиксировал все это на пленку, охраняющие это великолепие шкафоподобные гоблины безразлично взирали на происходящее через темные очки в позах «руками налегая на мотню».

Те всадники с «калашами», общим числом человек под двадцать, появились незваными из-за барханов внезапно, как будто выросли из песка. Для начала они покосили очередями охрану, а потом взялись за хозяина торжества, его гостей и прислугу. Стрелять им, видно, надоело и, крутясь среди обезумевших от страха людей, они начали рубить их в капусту саблями.

Я, как и остальные, носился туда-сюда, стараясь увернуться от секущей стали, визжа громче всех других вместе взятых, пока не понял, что пора выпадать из образа и попытаться остаться в живых. Подскочивший всадник наотмашь рубанул меня сверху и чуть сбоку, я попытался заблокировать удар громоздким кофром с аппаратурой. Получилось не совсем удачно, мне как огнем обожгло левое плечо. Стараясь не думать о боли, я стащил своего неудавшегося убийцу на землю и сломал ему шею. Потом вооружился его автоматом и перевел «флажок» на огонь одиночными.

Крутясь юлой среди нападающих, я по инерции испуганно визжал. Мне удалось уложить с пяток из них, когда двое из оставшихся в живых охранников вышли из ступора и схватились за пушки. Потом к ним присоединились несколько чернобородых красавцев, не то родственников, не то близких друзей организатора веселья, и дело более-менее пошло на лад.

Подоспевшей с легким опозданием подмоге оставалось только преследовать драпающих в сторону горизонта нескольких оставшихся в живых нападавших и попытаться оказать помощь пострадавшим. Сам я этого толком уже не наблюдал, потому что здорово ослаб от кровопотери и вырубился.

Меня с почетом доставили в местную, оборудованную по последнему слову медицинской техники, больничку и окружили заботой как героя, спасшего жизнь шейху, или, как его там. На второй день, едва придя в себя, я благоразумно сделал оттуда ноги, позаимствовав одежду и документы у врача-датчанина. Совсем, знаете ли, не улыбалось дожидаться того светлого момента, когда у местных наступит в мозгах просветление, и они озаботятся вопросом, как это пидористый фотограф вдруг во мгновение ока превратился в боевую машину пехоты? Так я вышел из образа и вот что из этого вышло.

Уже на Родине при разборе полетов новый начальник управления, десантированный в него с повышением прямиком из железнодорожных войск, назвал мое поведение «преступно непрофессиональным» и почему-то «убогим». Присутствующий на казни куратор нашей службы Андрей Степанович удивленно спросил: «А что он был должен делать?» «Ну, не знаю», – ответил свежеиспеченный герой-разведчик, в задумчивости поглаживая стоящую у стола сувенирную шпалу в натуральную величину...

А бизнес-генерала побрали-таки через четыре месяца в Одессе, где он загремел в местную милицию за пьяный дебош в приличном кабаке и избиение сотрудника правоохранительных органов. Выдернуть его из КПЗ и переправить на истомившуюся в ожидании отчизну оказалось не таким уж и дорогостоящим делом. Протрезвел он уже в самолете, держащем курс на Москву, и всю дорогу горько плакал.

В тот вечер в итальянском ресторане рядом с Арбатом было немноголюдно. Когда стемнело, в зале зажгли свечи. Никогда, если честно, не любил итальянскую кухню, но в этот вечер мне было абсолютно все равно, что есть. Потому что я был щенячье счастлив, черт подери!

Мы и еще три пары медленно кружились на небольшой площадке возле оркестра под бессмертную мелодию к «Крестному отцу». Сам фильм давно уже занял место среди классики жанра на манер «Броненосца «Потемкина»«: то есть его с интересом или без особого смотрят разве что студенты профильных вузов и мелкая шпана, набирающаяся манер и обучающаяся искусству изящной распальцовки с тем, чтобы пробиться в клан «уважаемых людей».

Но мелодия тонкая, пронзительно-печальная, берущая за сердце... Все, решено, когда меня попрут из сатириков, перекрашусь в музыкальные критики.

Посреди ночи мне приснилось, что я проснулся в Дашиной спальне, включил ночник и увидел Грека, удобно расположившегося в кресле в углу комнаты.

Я проснулся, осторожно вытащил руку из-под Дашиной головы. Она что-то пробормотала во сне и, не просыпаясь, перевернулась на другой бок. Я включил ночник – из кресла в углу спальни на меня смотрел мой бывший друг и напарник Толя Фиников, оперативный псевдоним Грек.