Текст книги "Выбирая будущее"

Автор книги: Александр Сорокин

Жанр:

Роман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)

Назад к карточке книги

распластала накрашенными зовущими губами. Зеленые глаза беды. Тону в пошлости чувства, и

не могу отмазаться. Миллионами испытано и описано. Теперь и я в сладкой патоке. Она не погубила, не содержала, не использовала, и погубила, и использовала. Она катком зрелости прокатилась по хваставшейся сомнительными испытаниями юношеской душе. Алхимия разности цифр. После года и двух месяцев знакомства, окрашенного тремя протуберанцами интима, ее дочь, не поднимавшая от январского кухонного стола полых пустых глаз, разлучила нас.

Член У скользил по лицу Ю. Ю жадно целовал мошонку У, ровный волосатый стриженный живот, запускал коричневый язык в пупок, нежным абрисом проводил кончиком языка с серебряным кольцом пирсинга по альвеолам сосков. Трансгендер млел в его объятьях, отдаваясь телом, душою. Несколько лет Ю и У вместе. Их соединяла любовь, наука, увлеченность делом, сродство характером, совместное курение амфетамина. Часто они думали о детях. Бросив жребий, можно решить, кто станет отцом, кто матерью. Репродуктивная технология позволяла выбирать. Неприятное чувство зудело в Ю. Он знал, что У на переговорах в Нью-Дели, а потому никак не мог барахтаться с ним в постели восьмизвездочного отеля Тайбея. Скорость позволяла вернуться. Но, лежа на спине, глядя в стеклянный потолок, наслаждаясь минетом, который делал ему У, Ю косил взглядом в монитор, где в перед колайдером в Нью-Дели стоял другой У, столь же реальный, как тот, кто сосал ему член. Игры небытия. Разгоняя частицы в колайдере, они разрывались до супернаночастиц, почти не содержали вещества, обращаясь в волну. Но и волна обладала весом. Небытие находилось вне частиц, внутри – как неотделимая возможность. Небытие будто имело руководителя. Зеркало человеческого разума. Теперь оно посылало подарки, когда одно существо, вещь находились одновременно в разных местах. Порою мертвые приобретали реальность живых. В углах гостиничного номера прятались видеокамеры и сидевшая в другой комнате Линда Майер записывала для последующего анализа каждое движение любовником. Она не верила и в идентификацию Ю, иногда не доверяя и себя. Позже сравнят оригиналы и дубликаты, и не найдут разницы. Разница между бытием и небытием исчезла.

Юра выгодно женился. Ему подвернулась дочка главного врача провинциальной больницы. Она делила комнату общежития с подругой. Юра сначала сошелся с ней, но когда подруга пошла подмыться. Он почувствовал щипки пальцев ног. С прилегавшей кровати высунулась девичья нога, ласкавшая его пятки. Юра соблазнился, перелег. Когда вернулась подмывшаяся, Юра уже

знал, что лежит в постели с дочерью влиятельного медицинского чиновника. Будущая стоматолог умела делать минет. С ней спали многие, но остановился на ней Юра. Мила и Ленка, тоже, кстати, со стоматологического, пошли побоку.

Май подбирался к лету. Воздух звенел теплеющей влагой. Разлаписто скользко таял забившийся под костлявые клумбы набережной серый в розовую крапинку лед. Скоро зазеленеют кусты. Березы с ивами спустят сережки, полетят кленовые лопаточки сеять жизнь. От кошкиных песен, лягушечьего кваканья, звона комаров, соловьиных трелей уже не уснешь. Юрину свадьбу назначили на конец месяца. Разыгралась она за Волгой, на даче Юриной тещи. Гости и закуски излишествовали. По свидетельству Юры, на дворе для приглашенных бил “фонтанчик из водки”. Пей – не хочу. Меня, других сокурсников Юра и его пассия не пригласили. Я и иные слишком близко знали Юрину жену. Молодожены не хотели понимающих взглядов. Мы не соответствовали формату остепенения молодых.

Удачно женатому Юре не требовалось переходить дорогу от “Остравы” к областному управлению МВД. Я один вышел из ресторана к управлению напротив. Слонялся по этажам желтого дома, пока перед одной из картин с благородным полицейским рядом с мотоциклом и служебной собакой меня не остановил генерал с золотыми звездами на погонах и в штанах с алыми лампасами. Мой отмороженный вид и превосходство юностью и ростом взбесили его. Он отвел меня в дежурку для разбирательства.

Месяцем позже генерал в ряду выстроившихся перед управленским актовым залом прочих приветствовал меня отеческим рукопожатием. На презентации будущих сотрудников он беззастенчиво обозвал в лицо девушек комиссии по делам несовершеннолетних блядями. Отец знает, что говорит. Судьба генерала сложилась несчастливо. Дет через пять его осудили на длительный срок за коррупцию.

Выпускной вечер проходил в ресторане “Волгоград”. Нарядные, мы пили, веселились, отчаянно стараясь переиграть судьбу. Уходили курить на аллею павших во Второй Новой Пунической войне. Грелись у Вечного огня. С опаской смотрели на зрелых ветеранов, летевших по унитреку в обтягивающих милитари на гидроциклах с шевронами из молний и дубовых листьев на рукавах – знаке победы. Нам не делали замечаний. Юра и жена его представляли счастье. Они не глядели на Ленку, таскавшуюся с кем-то еще с лечфака. Я обнимался целовался с мелкой Алкой. Учась в одной группе, не смотрел на нее все годы, а теперь заинтересовался. Она сманивала бросить полицию, остаться с ней в Волгограде, где обещала протекцию родителей. Никогда не знал ее связей. Пьяный мозг торопился принять безответственное решение, когда заявилась моя прежняя жена и забрала ко мне на съемную квартиру после полутора лет разлуки. Я ринулся в реанимированную страсть, думая никогда не расставаться с прежним удовольствием.

Меня распределили в психиатрическую больницу специального типа, предназначенную для лечения особо опасных сумасшедших. Когда при 90% урбанизации, в условиях обостренной трудовой конкуренции с роботами, 10 % населения страдали психическими заболеваниями, а 1 % сопутствующим делинквентным поведением, подобных больниц становилось больше. Жили мы в предоставленных односемейных коттеджах с удобствами. Однако жена моя не приехала. Ей не ласкали взгляд и слух деревенские просторы и тишь немецкого Поволжья. Я жил один.

На работе за вспаханной полосой и колючей проволокой под электротоком мы ходили в просторных брюках, позволявших оттолкнуть нападавшего сумасшедшего, касках – против удара по голове арматурой или камнем. Мы старались не провоцировать больных, получавших седативные и стерилизационные инъекции. Однажды дали плохую еду – макароны с червями. Случился бунт. В одночасье пациенты убили шесть врачей. Заведующей выкололи глаз заточкой. Медсестре поломали зубы. Собственных сил не хватило. Бунт укрощал вызванный спецназ водой и дубинками.

Восстановили стены, разрушенные больными. Они зачем-то объединили четыре палаты.

Засыпали подкоп под воротами. И мы снова улыбались друг другу. Больные и лечившие их, якобы здоровые. Сохранялось скрытое напряжение. Мы и пациенты купались во взаимной ненависти. Когда среди бела дня выскочил на улицу через въездные ворота больной, его чем попало била толпа, скучавшая в очереди у сельского магазина.

Изредка меня навещал Юра, вырывавшийся из омертвлявшей его семейной и карьерной жизни. Мы прохаживались по медсестрам и инспекторам по делам несовершеннолетних. За три года Юра, не умевший отличить большой кривизны желудка от малой, поднялся до главного врача ЦРБ. Ему не помешало отсутствие категории. Теща отдала место. У Юры родился ребенок.

Я отработал три года. Написал заявление об увольнении из психиатрической больницы. Послал работы в приемную комиссию киноинститута. Рассказы я написал сам. Фото позаимствовал у Юры. Он неплохо фотографировал. Имел вкус к ракурсу и свету. Рисунки отобрал у наиболее талантливых душевнобольных, преимущественно – шизофреников. Меня допустили до экзаменов.

Приехав в Москву, я переоделся в кабинке общественного туалета Трех вокзалов. В институте я узнал, что собеседование завтра. Необходимо направление Госкино. Я усадил в такси секретаршу факультета, и мы понеслись в Госкино. Тщедушный сухой чиновник сказал: мои работы ему понравились. Особенно – рисунки. Свежий абстрактный взгляд, столь необходимый современной кинорежиссуре. Мне выдали направление.

Я пулей летел из Госкино. На площадке старинной лестницы через птичью аккуратно зачесанную головку сексапильной крошки – секретарши на миг я увидел знакомую фигуру. Скромный рост. Худая шея, прикрытая коробкой воротника. Иссини черные волосы, оттенявшие бледную кожу. Прямой нос. Изменчивые глаза. Деловое серое платье. Невысокий каблук. Мне показалось, что сомневающийся взгляд скользнул по мне, сканируя, изучая, сопоставляя прошлое с настоящим. “Что с тобой?” – спросила секретарша. “Ничего.” Я взял ее за ладошку. Мне предстояло отблагодарить секретаршу вечером.

Я поступил. Жил в общежитии, в первый вечер, поднявшись по пожарной лестнице и выломав дверь в комнате уехавших на каникулы старшекурсников, далее – законно. Для заказа кинопленки студенческому творческому клубу, где я состоял председателем, мне приходилось ездить в Госкино. Там я вновь встретился с Надеждой. Ей не удалось пройти в коллегию судей. В Госкино она работала юрисконсультом. Мы сидели в кафе, Надежда радовалась переменам. Когда утеряно значение защиты, и для обвинительного приговора достаточно любой силы претензии, юриспруденция отошла вероятностного принципа определения степени вины, честнее трудиться юрисконсультом. Я смотрел, купался в ныне карих глазах с золотистым ободком, пил зеленый чай, верил и не верил. Какое значение в наши дни осталось в чести или достоинстве, правде или лжи, вере или безверье? Простаки, и то на короткий срок, способны изменить поведения в русле старых понятий. Существует main stream: выгода, удобство, удовольствие. Надежда лгала, прикрывая неудачу конкурса, снижение социального статуса. Я тянул руку к ее руке, как в былые времена, не понимая, дорог ей или нет. Или и я – только тень прошлого?

Надежда помогала мне. Благодаря ее связям, я всегда имел квоту пленки для студенческих фильмов. Первый мой фильм она пристроила на телевизионный канал, продала – второй, третий и четвертый. Надежда пряталась за спиной влиятельного второго мужа, но никогда не бралась задействовать его в финансировании моих картин. Всегда – сама, и столь тонко, что ведись независимое расследование, ее можно упрекнуть лишь в своевременном показе, сведении с нуж-

ными людьми.

Надежда собралась навестить родственников в Волгограде. Ехал и я. Так мы оказались в одном поезде, купе на двоих – СВ. Сидели за крошечным столиком друг напротив друга. Смотрели в окно на белого камня государственный мормонский храм со шпилем в виде вершины Матерхорна, заменившей после реформы трубящего ангела. 26-й век обновленного календаря, не от рождения Христа. Проводник внес табло голосования. Ежедневно, год назад – еще еженедельно, уступка оппозиции, плебисцитом мы подтверждали полномочия народного диктатора – прямая демократия в действии, надоевшая процедура. Диктатор и элита старались для нас. Пусть работают. Для подтверждения выбора on line мы отправили отпечаток пальца, скан сетчатки глаза и МРТ мозга. Табло убрали, принесли чай.

Я снова не решался коснуться ее: синие жилки бились под тонкой кожей. Карие глаза вспыхнули. Ее кисть легла поверх моей. Дрожь, трепет, легкая пульсация проникли в мои мышцы, сила обволакивающей расслабленности ударила в голени. Я сжал бедра. Соединиться, раствориться в ней. Сверкнула мысль: мы вдвоем в купе, неужели меня одарят четвертой за пять лет близостью? Надежда похлопала влажной ладошкой и отвлекла внимание на пронесшийся мимо космодром с разлетавшимися серебряными капсулами. Поезд вошел в аэродинамический тоннель. В кромешной темноте я продвинул руку к ее худому предплечью, стараясь не опрокинуть подстаканники. Шелк рукава туники щекотал волосы. Желание возбуждало до экстаза и парализовало, будто нет брака, ребенка, двухсот девушек за кормой.

Мы выныриваем из темноты, опять ныряем. Бешенная скорость. Невозможно смотреть в окно. Полосы света ложатся на наши лица. Отвлекающий экран на стене с гибкими телами, танцующими “химию”. Обволакивающая техно музыка. Сладко, тепло, дискомфорт нереализации, взрывающий удобств всех чувств, кроме одного. Вот о чем я хотела с тобой переговорить. О чем же? Дело серьезное. Как всегда. О нас? Нет. Желание падает, саднит, злится. О твоем муже или моей жене? О моей ответственности перед растущей дочерью? О моей ответственности перед моей растущей, от первого брака, дочерью. Что с ней? Мы приехали в Москву. Она закончила школу. В последних классах занималась с репетиторами. Я поместила на ранжированный факультет высоко котированного университета. Ты преподаешь в университете? Уже нет. С пубертатного возраста ее несло. И сейчас она не может остановиться. Синтетика. У нее открыт пах. Я никогда не проверяла ей пах, локти-то были чисты. Я не думала, что надо проверять пах, когда супернанотехнологии, мы качаем газ с Юпитера. Меня душило раздражение, прорывавшееся насмешкой: именно, когда мы транспортируем газ с Юпитера, и надо периодически проверять паховые складки девушек на предмет наркотических инъекций. Ты издеваешься или говоришь как врач? Я говорю как издевающийся врач. Есть еще “пластилин”, его вводят прямо во влагалище, безинъекционно. В теперь розовых глазах Нади сверкнули слезы. Рука ее дрожала. Мне не хотелось лезть под рукавом в ее подмышечную впадину.

Короче, Агриппина, Гриша пропала. Я не знаю ни о какой дурной компании. Не знаю, где она набралась этой гадости. Она одна. Я как-то просмотрела ее. Трагическая гибель мужа, ее отца. Связь с тобой. Конечно же, я виноват! Она видела меня мельком один раз пять лет назад, когда внезапно приехала утром. Плечи Надежды содрогнулись в рыданиях. Тебе не понять. Я – мать. Гриша – единственный ребенок. Я покончила бы с собой, отдала бы за нее жизнь, если бы она бросила все это. Ты не видел, эти страшные ее глаза, когда она курит “фужер”. Ей ничего не нужно: ни учеба, ни универ, ни друзья, ни я, ничто. Только – колоться пить или курить. Она почти ничего не ест. Ужасно похудела. Не спит. Сидит ночами на балконе и курит, курит. В левой руке сигарета, правая лежит на клиторе. Бесится, что не может бросить. Она хочет! Тушит сигареты о руки. Ты бы видел ее кисти!.. Чего ты хочешь от меня?!

Надежда высвободила руку, сделала движение в коридор. Желание ослепило меня. Я сжал ее

предплечье, зная, что наутро выступят синяки. Я прижал ее к стене вагона, втолкнул колено меж узких худоватых бедер, в голенях совсем тонких, под лоном – напряженных, полных. Я ощутил волосатость и тепло ее пизды. Дурацкая фигура, Иценко – Кушинг какой-то! Я находился на грани изнасилования. Трахнуть ее и умереть. Будь что будет, пусть арестуют. Буду сидеть. Меня самого изнасилуют в тюрьме. Возможно, я покончу с собой. Развернуть ее раком, оглушить, задушить или обоими руками под бедра вздеть вверх? Членом отодвинуть полоску трусов… Пусти, мне больно. Она выбежала в коридор. Открыла окно. Сильный ветер растрепал черные волосы. Надежда обернула ко мне влажное нареванное лицо. Потоки слез. Тело Надежды содрогалось с головы до ног. Шелковая многоцветная палевая туника развевалась, то облепляя, то накрывая куполом тощее тело. И все же ты хороший человек. Я долго думала: в тебе больше светлого, чем черного. Больше – положительный. Надежда замахала кистями на разгоряченное лицо. Сейчас я рассмотрел ее маленькую перламутровую сумочку. Она предусмотрительно выбежала с ней. Достала косметичку. Впитала салфеткой слезы, наложила крем-пудру на лицо и шею по вырезу платья, подкрасила глаза и губы. Что ж… Она пошла к проводнику и взяла другое купе.

Я встретил Надежду утром на платформе вокзала. Она пристально посмотрела мне в глаза. В ее – таились грусть и усталость. Я хотела бы, Саша, попросить тебя спасти Гришу. Женись на моей дочери. Вытащи ее. Присмотрись к Грише поближе. Я устрою.

И я присмотрелся. Удаляющаяся любимая женская фигурка, ведущая за ручку чемодан на колесиках, растаяла в утренней дымке.

Дочь: не доросла до 1,70, глаза голубые, нос с седлом над пипкой, вечные морщинки на узком лбу, маленькие без мочек уши прикрыты рыжими волосами, узкий лицевой угол, IQ 70 – 100. Вертлявая ебливая девчонка, застрявшая в пубертатном промискуитете. Сначала я обольстился, что понравился ей, она меня помнила, потом оказалось, что Гриша подкидывает всему, что движется. Сбоку от больших половых губ ее зияли буро-красные с зазубренными фестончатыми воспаленными краями “входные ворота” сантиметр на полтора, куда она вводила “синтетик”. Я не ругал ее. Мы бешено трахались на квартире ее матери на чем попадя, чуть не на люстре. Однажды развалили стул, на котором сидели попеременно. Я бросал по дюжине палок. В ближней аптеке провизоры на меня глядели с удивлением, иногда спрашивая у заведующей, можно ли отпустить. Я брал по сто – двести презервативов. Несмотря на отрицательные анализы, остерегался ВИЧа.

Постепенно мне удалось уговорить Агриппину отказаться от инъекционных наркотиков, склонив к кокаину. Она нюхала неумеренно. Часто анестезированные ноздри не слушались, не могли всасывать порошок по два-три раза, и Гриша сыпала его узкой ниткой из бумажки в нос, закинув голову. Еще она растворяла кокаин в шампанском, чтобы на газе он скорей усваивался. Стакан крепкого сорокоградусного алкоголя, который она научилась пить большими неотрывными глотками, сразу воодушевлял ее. Она заявляла о приливе чувств и требовала куинлингвуса. Я старался делать его так, чтобы не влезть языком в ее “раны”.

Часто, особенно первое время, Агриппина срывалась. Вновь кололась, и тогда “по приходу” я выслушивал ее многословные пассажи о том, что мы с ее матерью “старперы”, что молодежь хочет кайфово жить здесь сейчас, пить, курить, ебаться, не мозолить глаза и уши смишными пассажами о бедах и героях Второй Пунической, де надо “претерпеть до конца”, и замечательно одно то, что живем в мирное. Мир хранит война. Триллионы выбрасывались на защиту от врага планетарного или инопланетного. Многие люди трудились в военной отрасли. Они не хотели снижения или потери заработка. Народный диктатор любил говорить о войне. Пропаганда

переносила наши мысли вовне, дабы не застревать на несовершенствах внутри. Отчим Гриши состоял в составе совета директоров крупнейшей смешанной частно – государственной компании, добывавшей редкоземельный металл, использовавшийся в сплавах летательных аппаратов. Он работал на возможную войну. А отец ее, госаппаратчик, префект Центрального округа Волгограда? У всех живущих и работающих рыльце в пушку. Гриша ‘добывала” деньги, не работая. Она плевала на сук, на котором сидела.

Агриппина лежала вырубленная на белых простынях дивана, а мы, ее властный благородной внешности нестарый отчим, мать, с выплаканными глазами, с седыми под краской волосами, я, то ли жених, то ли психотерапевт сидели округ, гадая, что делать. Мать настаивала на скорейшей свадьбе, замечая прогресс в моих усилиях. Отчим говорил о психанализе. Когда Гриша чуть оклемалась, я выставил родичей из комнаты. Пользуясь просоночным состоянием, провел сеанс. Выяснилось, что подсознательно Гриша ищет интимной близости с отчимом.

Я развелся. Мы поженилась. Отчим Гриши устроил пышную свадьбу с регистрацией в ЗАГСе № 1. Около года мы как голодные продолжали сексуально набрасываться друг на друга в выделенной нам 120-метровой трехкомнатной квартире в элитном районе. Уборку и приготовление пищи осуществляла приходящая прислуга. Мать просила пристроить Гришу в кино. Она хорошо делала испуганное лицо, и я снял провалившуюся страшилку с Агриппиной в главной роли. Она трижды беременела. На третий раз аборт решили не делать. Агриррина родила девочку, к которой быстро потеряла интерес. Вскармливанием смесями занялась бабушка. Интима он по-прежнему не допускала. Однажды она мылась у нас. Я случайно открыл ванну и застал Надежду голой. Она стыдливо прикрылась.

Гриша спуталась с прибалтом-предпринимателем, превосходившим ее возрастом лет на двадцать. Прибалт обещал бросить ради Гриши семью с женой-ровесницей и тремя сыновьями, которых не бросал. Узнав о встречах из случайно оставленного телефона, мы с Надеждой убеждали Агриппину бросить любовника. Она уверяла, что любит его. Снова и снова она попадала в НЦПЗ с наркотической зависимостью. Последний раз – с кататонией. Она вышла голая покурить на балкон. Замерла, и простояла несколько часов на морозе, прежде чем, придя с работы, я не обнаружил ее. В больнице Гришу мы навещали по очереди, я, мать, отчим и любовник. Между госпитализациями ее, завшивленную, находили в подвалах среди других наркоманов, лежащую под кайфом на грязном матрасе. Грише поставили шизофрению.

Я взял трубку, и услышал взволнованный голос Надежды. Она просила срочно приехать на ее квартиру. Там уже находилась следственная группа. Отчима застрелили. Он лежал в луже крови в зале. Во время похорон Надежда после всех родственников подошла к гробу. Она не поцеловала мужа даже в лоб. Просто подержалась за край гроба. В крематории гроб опустился за закрывшие его огнеупорные задвижки. Послышался шум пламени. Мужа не стало. Я поехал за отсутствовавшей Гришей. Нашел ее в беседке больницы. Стоя на коленях она делала минет какому-то больному. Я взбесился, и попросил освобождения. Надежда просила подождать. Она занималась продажей дачи с вертолетной площадкой на Николиной горе.

Гришу нельзя оставлять одну. Обещая замену, я позвонил Юре. Он сказал, что устроен. Партия с Гришей казалась выгоднее. Юра спросил, стара ли она. Я отвечал: на четыре года младше нас. Юра развелся, и женился. Тем временем без тестя мои дела в кино пошли совсем плохо, и я вернулся в больницу. Удалось устроиться в Подмосковье. Ко мне скоро обратилась Надежда с просьбой подтвердить на суде судьбе некоего ведомого мной пациента. Его обвиняли в растленных действиях с несовершеннолетними. Он готовился к судебно-психиатрической экспертизе. Его перевели в институт Сербского. После экспертизы лечащий врач выписал его, и пациент исчез. Надежда утверждала, что похоронила его. Родственники жертв требовали эксгумации, настаивая, что он сбежал, а вместо него в земле лежит труп то ли купленный в морге, то ли “умерший за деньги” бомж.

Я спросил Надежду, зачем ей участвовать в этом деле. Она отвечала, что дело касается покойного мужа. Но твоего мужа убили из-за неразделенного бизнеса, он сожжен. “Иногда муж одновременно и сожжен, и в земле лежит”. Так бывает? У женщин – да. Я поехал в областной суд, где судья спрашивала меня, видел ли я половой член пациента. Я вел его около полугода. Какое это имеет значение? Оказывается, отец одной из растлеваемых девочек вычислил его, пытался отрезать член, но лишь надрезал. Я помнил, что пациент писал в бутылочку через трубку, выведенную из мочевого пузыря. В каком состоянии его член не ведал ни я, ни пользовавшие его медсестры. Это абсолютно соответствовало истине. Врать мне не пришлось. Свидетель, надрезавший насильнику член и отсидевший три года, пытался обвинить меня в пособничестве. Судья отвергла нападки. Меня отпустили, и более на суд не вызывали. Надежда горячо поблагодарила меня за содействие. Я пожал плечами, оставшись в полном недоумении.

Мы встретились с ней еще раз, теперь на набережной Москвы-реки. Надежда пришла с головы до пят в черном. Плакала, гладила мне руки и говорила, что собирается уйти в монастырь ортодоксов, поскольку ей “все надоело”. В монастыре она сначала мыла полы в библиотеке, теперь ее взяли послушницей. Вклад в монастырь она уже сделала. О Грише и Юре она говорить отказывалась. Кажется, те нашли половины душ. Я понял смысл тех иконок, что видел на ее кухне. Она верила или пыталась верить. Я полагал ее решение старомодным. Мы попрощались, будто бы навсегда. Мои чувства к Надежде изрядно остыли. Я устал от нее.

Небытие побеждало, как ни старалось человечество напряжением научной воли и материальных ресурсов остановить его, сохранить гомеостаз прежнего. Беженцы запрудили Европу и Россию под давлением двойников, тройников, множественных личностей. Никто уже не знал знакомый ли перед ним или майя небытия. Сомневались в себе, не перенесены ли мы в Южную Америку или Африку, ни иллюзия ли мы сами, данные в ощущениях. Когда паника охватила столицу, мне пришлось вывозить в Сибирь в капсуле-универсале Надежду, ее спутника – молодого монаха, с которым последние годы она ходила, Юру, Агриппину, их ребенка, своего ребенка от Агриппины, свою жену, с которой я снова сошелся, ребенка от нее, двух ученых – гомосексуалистов, афрокитайцев, один из которых тяжело болел, и Линду Майер.

Мы сделали короткую остановку в лесу предгорья Урала. Напившийся Юра в Линде Майер признал Милу. Он уверял, что от архитектуры зданий она обратилась к архитектуре виртуального скелета небытия. Линда не отрицала, что она – Мила, сменившая идентификацию, и вспоминала мелкие подробности их встреч, не позволявшие засомневаться в новой правде. Она рассказывала и мне, как в былые годы мы ездили “разоблачать” Юру, недостойно ведшего себя, как встретили в подъезде Юрину преходящую пассию и тому подобное. Я слушал ее, смотря на безучастную Гришу. Агриппина не выдавала интереса ко мне. Разноцветными перышками волосы, близоруко прищуренные зеленые кошачьи глаза. На левом предплечье поверх татуировок, имевших целью скрыть предыдущие, алели свежие самопорезы.

Вечером у дымного костра гермафродит Ю положил мою голову себе на колени, и, переживая моей усталости вести капсулу, посоветовал поделиться травмами детства. Я засыпал, чувствовал биение его члена через одежду под моей головой, а он назойливо спрашивал: признайся, ведь тебя бросили в шесть месяцев, и ты рос с приемными родителями, не видя до трех лет биологической матери, не так ли? Так, – отвечал я из вежливости.

Искусственное солнце светило нам, и мы не знали, за что нам все это. Надежда подсела к нам и оперлась о плечо Ю. Линзы ее глаз блистали перламутром. Она не старела. Называла небытие смертью, иронизировала над всесилием приведений Эмпуса, гекатонхейров, плакальщиц и ламий, заполонившими планету, провозглашала бессмертие средь последних дней, наступивших

не позавчера. Я упивался близостью Надежды, и любил ее воскрешенной изуродованной

кастрированной любовью. Если веришь и гребешь и в ведро, и бурю, то сбудется. Челн устоит. Дочь Юры и Гриши, девочка Кубера, играла у наших ног.

Когда пришло небытие, и мы услышали диалоги внутри головы, увидели устрашающих сторуких пятидесятиголовых великанов, ощутили огненное дыхание псов Гекаты от гор Урала до леса убежища, плакали только дети. Потеря крови – небытие. Надежда улыбалась мне, других я не видел.

А потом начался бой. Нам раздали симулякры и раскидали по подразделениям. Объявили ежеминутную готовность. Юрку выслали вперед с санитарной разведкой. Он не передавал инфо и долго не возвращался, меня отправили на его поиски. Новобранцы – провинциалы, многие – неразвитые, полагавшие, например, что народный диктатор – человек, передавали они и другие глупости, сохранили эмоциональную зоркость. Я обходился с ними по-доброму, делился обеденной наркотой, и тому подобное. Они считывали во мне отзывчивость, ошибочно, поскольку за ее фальш-поверхностью скрывались пятьдесят степеней блокады подсознания – дань урбанизации. Провожая, как в последний путь, рекруты снимали перчатки, протягивали мне теплые клешни. Я улыбался и жал, ощущая трепет боящихся разрушения ногтей по ладони. Некоторые плакали.

Капсула скользнула вдоль обрывка леса. За заброшенной топливной стоянкой я заметил серебристую машину Юрки, при приземлении задевшую повапленные цифровые экраны, на одном из которых мелькала реклама суицидов, а на другом обучали различным способам терактов. Антенна передатчика просела, вот почему Юрка не выходил на связь. Существовала и иная причина. Сделав низкий круг, я разглядел картину. Передняя дверца минивайса косо откинута. На кресле пассажира на коленках стоит одетая, с вывалившимися из лифа грудями, проститутка. Торчащие наружу сапоги ее подрагивают в такт движениям головы. Дорожная проститутка делает Юрке минет. Юрка никак не может кончить от пресыщения половой жизнью. Его яйца не успевают выработать семя, как уже новый акт. Тонкий нос проститутки заложен. Заглатывая воздух, она поворачивает складчатую шею и поглядывает в предусмотрительно повернутое боковое зеркало, где видна шестилетняя неряха – дочь, лижущая мороженное, купленная на Юрину предоплату. Страдая мозаичной консервативностью, Юра платил альткоинами. Достойная плата проститутке с глазами стрекозы.

Непростительная для войны неосторожность. Не исключено, что проститутка и ее дочь – небытие. Скользнув обок, я посадил минивайс в трех метрах от юриного. Прыжок, и я вытащил проститутку за выкрашенные в белый цвет волосы из салона. Юрку успел кончить. Глупо мигнул мне. Я несильно съездил дурака по шлему. Ведь я не ошибся. Проститутка и дочь ее обернулись иссиня – черными гюрзами и исчезли в шипах электронной травы.

Назад к карточке книги "Выбирая будущее"