Текст книги "Сонеты 33, 34, 35 Уильям Шекспир, — лит. перевод Свами Ранинанда"

Автор книги: Александр Комаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

Критиком Сэмюэлем Тейлором Кольриджем (Samuel Taylor Coleridge) было отмечено, что начало этого сонета являясь характерным для творческого стиля Шекспира, определённо выделило его «gives a dignity and a passion to the objects which he presents. Unaided by any previous excitement, they burst upon us at once in life and in power», «придавая достоинство и страсть предметам, которые он представлял. Без какого-либо предшествующего волнения они сразу обрушиваются на нас в жизни и во всей мощи».

(Coleridge, Samuel Taylor (1817). «Biographia Literaria». London. Chap. 15).

По словам, критика Джорджа Уиндхэма (George Wyndham) октава из одного предложения и первые два четверостишия представляют читателю сильную поэтическую натуру благодаря использованию структур прилагательного и существительного в каждой строке. Порядок и изобилие заставляют читателя задуматься о риторике.

(Hammond, Gerrold. «The Reader and Shakespeare's Young Man Sonnets» . Totowa, N.J. Barnes & Noble. 1981, pp. 42—43).

Сонет 33 – первый сонет, в котором вводится идеализирующая метафора молодого человека, как сопоставления его с солнцем. Сонет и последующие были особенно привлекательны для критиков, заинтересованных в биографических ссылках в сонете; Джордж Уиндхэм (George Wyndham) подверг осуждению эту тенденцию, как и Стивен Бут. Хэммонд (Hammond) критиковал их, что при чтении этого сонета возникает ощущение, что ты почти вступаешь в сговор с поэтом, «for everything about it, from its poetic and syntactic structures to its use of metaphor and pun, invites acceptance», «поскольку всё в нём, от его поэтической и синтаксической структуры до использования метафоры и каламбура, приглашает принять».

Критик М.П. Тилли (M. P. Tilley) описал сонет 33, как игру слов в поговорке «the morning sun never lasts the day», «утреннее солнце никогда не длится целый день».

(Tilley, M. P. «A Dictionary of the Proverbs of England in the Sixteenth and Seventeenth Centuries». 1950, p. 978).

Хилтон Лэндри (Hilton Landry) отметил, что стихотворение представляет собой расширенное сравнение с метафорами в каждой ветви сравнения; он также назвал его «самым простым и милым» из группы. Элизабет Сагейзер (Elizabeth Sagaser) подчеркнула то, что этот сонет противопоставлено сонету 116, заявляя, что идеи некоторых сонетов временно нейтрализуются другими.

(Sagaser, Elizabeth (1994). «Shakespeare's Sweet Leaves: Mourning, pleasure, and the triumph of thought in the Renaissance love lyric». ELH, 61, pp. 1—26).

Поэтические тональности в сонете 33 – это упрёк в движении к чувству необходимости разлуки, наблюдаемому в 36-м. Молодой человек, предал себя и предал их общий мир, свет, в котором они оба движутся. Отождествление их совместной жизни с жизнью природы было полным; вина друга была одновременно и их виной, и виной самой жизни. Этим также подтверждается идея о том, что стихотворение с его сдвигами и переменами предлагает не информацию об изменчивости человеческого состояния, а скорее соучастием в реальном переживании изменчивости.

(Booth, Stephen. «An Essay on Shakespeare's Sonnets». New Haven. Yale University Press. 1969).

Повествующий бард метафорически сопоставил иллюзию непостоянства своей дружбы с юношей с горными вершинами, «польщенными» первыми лучами восходящего солнца.

(Muir, Kenneth. «Shakespeare's Sonnets». London, George Allen & Unwin. 1979, p. 59).

В этом сонете нет явного обращения «вы» или «ты» (в отличие от большинства сонетов и, в частности, сонетов 34, 35 и 36, в которых все три используют «ты») и нет упоминания о предполагаемой «чувственной вине», вследствие неких действий юноши. по отношению к поэту (как в сонетах 34 и 35) или в результате упомянутой «чувственной вины» юноши, которая впоследствии могла бы повлиять на репутацию юноши, адресата, как к примеру, в сонете 36, если ознакомиться с его содержанием.

Структура построения сонета 33.

Сонет 33 – типичный английский или шекспировский сонет, состоящий из трех четверостиший, за которыми следует заключительное двустишие. Схема рифмовки сонета, ABAB CDCD EFEF GG, типична для этой формы. Как и другие сонеты Шекспира, он написан пятистопным ямбом, разновидностью поэтического метра, основанного на пяти парах метрически слабых/сильных слоговых позиций. Обычным примером является:

# / # / # / # / # /

«Без разрешенья облака низменные, оседлав верхом» (33, 5).

Строки двустишия имеют конечный внеметрический слог или окончание женского рода. Строки вторая, третья, четвертая, восьмая и четырнадцатая начинаются с первоначального разворота.

/ # # / # / # / # / (#)

«Солнечность мира могла замараться, когда запятнано небес светило» (33, 14).

/ = ictus, метрически сильная слоговая позиция. # = nonictus. (#) = внеметрический слог.

Критический анализ сонета 33.

Четверостишия 1 и 2.

Эти два четверостишия, представляющие собой одно предложение, лучше всего анализировать вместе. В 8-й строке четверостиший 1 и 2 образные прилагательные «help construct not an elaborate but an elegant metaphor of the sun as a noble countenance, normally given to blessing by his blaze and kiss but often obscured by base elements», «помогают создать не сложную, но элегантную метафору солнца как благородного лика, обычно благословляемого его сиянием и поцелуем, но часто затемняемого базовыми элементами».

(Hammond, Gerrold. «The Reader and Shakespeare's Young Man Sonnets». Totowa, N.J. Barnes & Noble. 1981, pp. 42—43).

В первом четверостишии рассказчик сравнивает интересующего его молодого человека с красотой природы, в частности с солнцем и лугами. Солнце делает горы прекрасными, а луга и ручьи сверкают так, как это под силу только небесной магии. Во второй строке Кэтрин Данкан-Джонс (Katherine Duncan-Jones) указала на изменение традиций куртуазных любовных ролей, предлагаемых чаще всего. Придворные льстят государям, но этот государь: sun / son, солнце /сын, льстит (обманывает) нижестоящих.

(Duncan-Jones, Kathryn, ed. The Arden Shakespeare: «Shakespeare's Sonnets». Italy, Thomas Nelson Int'l. 1997, p. 176).

Второе четверостишие описывает отношения молодого человека с поэтом. Здесь мы видим, что у рассказчика может быть моральная или внутренняя борьба, потому что молодой человек не испытывает лояльности только к одному человеку. Повествующий разрывается между ненавистью к облакам и ненавистью к молодому человеку, который «допустит» ущерб, который они (облака) причиняют, и ранит чувства Повествующего. Вина переносится не на другого человека, а на силу природы, которая обвиняет молодого человека в проступках за неразборчивость в связях или нелояльность по отношению к Повествующему. Повествующий использует солнце как метафору, подчеркивающую его вину и проблему «друга».

(Dubrow, Heather. «Captive Victors: Shakespeare's Narrative Poems and Sonnets». Ithaca: Cornell UP, 1987. Print).

Такие фразы и слова, как «basest clouds», «облака низменные»; «ugly rack», «уродливая гримаса»; «stealing», «похищая» и «disgrace», «немилость» во втором четверостишии, показывают читателям, как поэт относится к распущенности молодого человека. Это также показывает, что произошел серьезный моральный провал.

Образы тщеславие в сонете имеет многочисленные параллели в пьесах Шекспира. Сидни Ли (Sidney Lee) сравнил с образами «лести» (строка 2) с аналогичным использованием в пьесе «Король Иоанн» 3.1.77—80 («King John» 3.1.77—80).

Критики Стивенс, Эдвард Кейпелл и Генри Браун (Steevens, Edward Capell, and Henry Brown) отмечали параллели в других пьесах. Эдмонд Малоун (Edmond Malone) перевёл слово «rack», «стеллаж» (строка 6), как «движение облаков»; «region», «округ» (строка 10), термин, обозначающий разделение атмосферы, повторяет и усиливает отсылку.

Критик Рольф (Rolfe) отметил, что «forlorn», «покинутый» (строка 7) было в елизаветинском произношении с ударением на первом слоге, когда оно следует за слогом без ударения.

Четверостишие 3.

Хотя сонет 33 считается частью группы шекспировских сонетов, адресованных молодому человеку, были утверждения, что третье четверостишие сонета 33, возможно, было адресовано единственному сыну Шекспира, Хемнету (Shakespeare's only son, Hamnet), который умер в 1596 году в возрасте 11 лет.

Как отметил критик Марк Шварцберг (Mark Schwartzberg) из Нью-Йоркского университета, биограф Шекспира Энтони Холден (Anthony Holden) предполагал, что смерть Хемнета была «one of the catalysts that sparked the change to a darker tone in his (Shakespeare's) work, a tone that increasingly reflected personal grief», «единственным из катализаторов, вызвавших изменение более мрачного тона в его творчестве, тона, который всё больше и больше отражал личное горе».

Это изменение тона встречается в пьесах «Гамлет» («Hamlet»), «Зимняя сказка» («The Winter's Tale») и «Король Иоанн» («King John»), в которых было несколько неожиданных эмоциональных моментов.

По словам, критика Марка Шварцберга чувство предательства и разочарования, которое пронизывает всё стихотворение повествующего, не обязательно направлено на прекрасного юношу, которому, как считается, адресован этот сонет, а скорее на Бога или Судьбу за то, что они слишком рано отняли жизнь у Хемнета. (?)

Критик Марк Шварцберг (Schwartzberg, Mark) считал, что в слове «солнце» есть каламбур, который, будучи заменен на «сын», придает стихотворению оттенок тяжкой утраты. «Even so my sun one early morn did shine», «Несмотря на это, мое солнце однажды ранним утром засияло» (строка 9), возможно, относится к краткости собственного сына Шекспира; фраза «one early morn, «одним ранним утром» отражает это понятие. Эта строка в сочетании со строками 11-ть и 12-ть соответственно: «But out alack, he was but one hour mine, / The region cloud hath mask'd him from me now», «Но прочь, увы, он был моим всего лишь на час / Теперь облако скрыло его от меня» демонстрирует скорбь Шекспира по поводу потери сына как отца, который чувствовал, что существование его сына было всего лишь «на один час».

(Schwartzberg, Mark. «Shakespeare's SONNET 33». Explicator 61.1 (2002): 13-14. Academic Search Complete. Web., 28 October 2014).

(Но мог ли, сын ремесленника перчаточника, продавец солода и ростовщик, потерявший 11-ти летнего сына Хемнета в жёстких условиях сословных разграничений «елизаветинской» эпохи, написать гениальные пьесы? Это большой вопрос, на который нет ответа, на самом деле продавцу солода не были доступны, столь обширные знания в морском и военном деле, риторике, теософии, психологии, юриспруденции, герметике и древнегреческой мифологии помимо этого, у него не было знаний относительно уклада и церемоний придворной жизни, не имея свободного допуска ко двору, по причине отсутствия дворянского звания!

Даже, если допустить и принять версии критиков об умершем Хемнете, то отчего критик Шварцберг к его смерти приплёл «каламбур», который семантически является словом-синонимом слова – «шутка»?

Почему, следуя содержанию строки 12 сонета 33: «region cloud hath mask'd him from me now», «Омрачающая округа от меня припрятала теперь его», но тогда после погребения Хемнета, тогда каким образом некая «омрачающая округа» могла припрятать умершего сына от Шекспира, когда он уже был погребён в земле? При анализе выводов критиков относительно автобиографического характера содержания сонета 33, обнаружились очевидные подтасовки с манипуляциями историческими фактами критиками и исследователями, опирающимися на версию личности Шекспира из Стратфорда-на-Эйвоне графства Уорикшир.

Отсутствие ответов на вышепоставленные вопросы сводит на нет, все предыдущие и последующие версии критиков о «смерти Хемнета», и с этим нужно согласиться, вопреки амбициям и изначально ошибочным версиям критиков).

Критик Майкл Вуд (Michael Wood) также предполагал аллюзию третьего четверостишия 33-го сонета на смерть сына поэта с подразумеваемым каламбуром на «солнце». В книге «В поисках Шекспира» («In Search of Shakespeare») он предположил, что этот сонет, возможно, не имеет ничего общего с так называемыми сонетами прекрасной юности, что в нем поэтом упоминалась смерть сына Хемнета в 1596 году в возрасте 11 лет, и что в словах «солнце» и «сын» подразумевается каламбур: «Even so my sun one early morn did shine, with all triumphant splendour on my brow; but out, alack, he was but one hour mine, the region cloud hath mask'd him from me now», «И все же однажды ранним утром мое солнце засияло во всем триумфальном великолепии на моем челе; но, увы, он был моим всего лишь на один час, теперь его скрыла от меня густая туча». Если это так, то связь этого сонета с сонетами 34, 35 и 36 была бы совершенно случайной и поддельной.

Критик Керверн Смит (Kerverne Smith) считал, что эмоциональный эффект, который смерть Хемнета оказала на Шекспира, привел к появлению повторяющихся черт в более поздних пьесах Шекспира, которые вписываются в один из пяти мотивов: «the resurrected child or sibling, androgynous and twin-like figures, a growing emphasis on father-daughter relationships; paternal guilt; family division and reunion», «воскресший ребенок или родной брат, андрогинные и похожие на близнецов фигуры, растущий акцент на отношениях отца и дочери; отцовская вина; семья разделение и воссоединение». Однако, если это предположение было верным, то сонет 33 мог бы быть посвящен мотиву «отцовской вины», – резюмировал критик Керверн Смит.

(Smith, Keverne. «Almost The Copy Of My Child That's Dead: Shakespeare And The Loss Of Hamnet». Omega: Journal of Death & Dying 64.1 (2011): 29-40. Professional Development Collection. Web. 28 October 2014).

В других прочтениях третьего четверостишия оно должно дополнять метафору молодого человека, как солнца, но не достигает цели, поскольку «моё солнце» находится на шаг дальше от моего друга» или «моей любви». Этот шаг требует, чтобы читатель предоставил повествующему некоторую свободу действий в отношении метафоры, а не углублялся в «природу облака округа или его маскировку». Третье четверостишие отчасти повторяет первые два четверостишия в тех же метафорических терминах.

(Hammond, Gerrold. «The Reader and Shakespeare's Young Man Sonnets». Totowa, N.J. Barnes & Noble. 1981, pp. 42—43).

Заключительное двустишие.

По словам Коллина Барроу (Collin Barrow), контекст подразумевает, что повествующий должен «позволить другим приглушить их яркость», что он должен признавать недостатки своего друга. Невинная погода, закрывающая солнце в начале стихотворения, превратилась в моральное пятно, в котором само солнце (и следовательно, друг юноша), где каждый играет свою роль.

(Barrow, Collin, ed. «The Complete Sonnets & Poems». Oxford. Oxford University Press. 2002, p. 446).

Только когда доходит до конца строки, становится очевидно, что сравнение поэтом своего друга как «моего солнца» превратилось в каламбур и оскорбление, описывающее его, как «son of the world», «сына мира», морально испорченного мирянина, а не божественное существо». Пятно друга также оставляет пятно на повествующем и наносит ему необратимый вред.

(Duncan-Jones, Kathryn, ed. «The Arden Shakespeare: Shakespeare's Sonnets. Italy, Thomas Nelson Int'l. 1997, p. 176).

Критик Хэммонд счёл каламбур о «солнце» и «пятнах» поверхностным остроумием, а заключительную реплику, как оправданием преступления юного друга. Хэммонд называет это оправдание неубедительным, «...were it not for the metaphorical dress», «...если бы не метафорическое одеяние».

(Hammond, Gerrold. «The Reader and Shakespeare's Young Man Sonnets». Totowa, N.J. Barnes & Noble. 1981. pp. 42—43).

Двустишие оказывает сопротивление читателю. Читатель хочет чего-нибудь вроде: «I thought out love an everlasting day / And yet my trust thou didst, my love, betray», «Я придумал любовь вечным днем / И все же ты, любовь моя, предала мое доверие». Эти строки соответствуют духу стихотворения. Чтение сонета с двустишием, написанным Шекспиром, оставляет читателя в неловком положении. Критик Хизер Даброу (Dubrow, Heather) утверждала, что повествующий пытался одурачить себя; поэтому он принимал единственную мораль из метафоры, что предательство друга оправдывается солнцем, и пренебрегает моралью, которую наблюдал читатель: друг, как и солнце, было обманчиво.

(Dubrow, Heather. «Shakespeare's Undramatic Monologues: Toward a Reading of the Sonnets». Shakespeare Quarterly 32 (1981), pp. 55—68).

Семантический анализ сонета 33.

По моему мнению, группу сонетов 33—35, в том числе сонеты Шекспира, входящие в эту группу следует считать, как заурядные, формирующие вехи сюжетной линии всей группе сонетов 33—35, в качестве составной части всей последовательности «Прекрасная молодёжь», это – во-первых.

В-вторых, применив литературный приём «персонализации» Солнца автор направлено использовал для создания сопоставительной аллегории основываясь на образ «Sunny», «Солнечного», в последствии предоставив ей функцию для создания сюжетов последующих сонетов 34 и 35. Известно, что псевдонимом «Sunny», «Солнечный» был присвоен молодому Генри Райотсли, 3-му графу Саутгемптону в литературных кругах Лондона.

Автор сонета 35 применил новаторский приём, когда через описание явлений природы он передал не только чувства конкретных людей, но и характерные привычки, как бога Феба, олицетворяющего солнце, так и самого «Sunny», «Солнечного» юноши, адресата сонетов.

В-третьих, группа сонетов 33—35 выделяется среди остальных применением выразительного приёма «аллюзия» с ссылкой на мифологического героя бога Солнца Феба, в более поздней интерпретации Аполлона со ссылкой на Вергилия.

Хочу отметить, что образ «Солнца» в общем контексте последовательности сонетов «Прекрасная молодёжь» был создан не случайно, дело в том, что главный герой, мифологический Феб или Аполлон, олицетворял бога Солнце, в тоже время, как его сестра-близнец Артемида, олицетворяла Луну.

Автором сонета 33, как и во всей группе сонетов 33—35 использовался литературный приём «аллюзия» с прямой ссылкой на мифологического древнегреческого бога Феба, который являлся олицетворением Солнца. Впрочем, если обратиться к переводам Гомера и Вергилия, полной «Илиады» и «Одиссеи» Джорджем Чапменом с греческого на английский. Именно, в них главным героем являлся бог солнца Феб, которому поклонялись Кумские пророчицы.

Повествующий в строках 7—8 сонета 7 в сравнительной метафоре красочно описал образ бога Солнца Феба, и его ежедневный «священный ритуал» паломничества на колеснице по небосводу, так:

«Yet mortal looks adore his beauty still,

Attending on his golden pilgrimage» (7, 7-8).

«Пока смертные ещё восхищаются его красотой,

Присутствием его, в золотом паломничестве том» (7, 7-8).

Аналогичные литературные образы можно встретить в пьесе Уильяма Шекспира «Ричард III» акт 5, сцена 3: «Утомлённое Солнце, завершило Золотой сет / И по яркому Тракту его пламенной Карры», «The weary Sunne, hath made a Golden set / And by the bright Tract of his fiery Carre». (William Shakespeare «Richard III»: Act V, Scene III).

При внимательном прочтении сонетов 33—35 стало ясно, что в их содержании главным и связующим звеном являлся литературный образ «персонализируемого» Солнца, который автор успешно использовал в ряде пьес. В тоже время, там же поэт персонализировал, к примеру облако или небеса, впрочем, все природные явления в различной степени, связанные с Солнцем. Из чего можно сделать вывод, что Шекспир, будучи зрелым драматургом, являлся мастером, предпочитающим применять не только литературный приём «антитезу, но и «персонализацию».

Краткая справка.

Аполлон (др.-греч., лат. Apollo) – в древнегреческой, поздняя версия древнеримской мифологиях златокудрый серебролукий бог света Солнца (отсюда его прозвище Феб – «лучезарный», «сияющий»), покровитель наук и искусств, бог-врачеватель, предводитель и покровитель муз (за что его называли Мусагет), дорог, путников и мореходов, предсказатель будущего. В Римской республике культ поклонения богу Аполлону был повсеместно распространён в V веке до н. э. Согласно, верованиям древних, благодаря поклонения богу Аполлону, люди, в том числе воины, совершившие убийства полностью очищались и освобождались от тяжкого бремени угрызений совести.

В то время, как Аполлон, являлся олицетворением бога Солнце, то его сестра-близнец Артемида, которая олицетворяла Луну. Согласно содержанию, античных мифов бог Аполлон, был сыном Зевса и Лето. В возрасте нескольких дней победил живущего на горе Парнас змея Пифона. Рядом с этим местом расположился город Дельфы, который древние греки считали центром мира.

Стоит напомнить, что Храм Дельфийских оракулов – являлось наиболее почитаемым святилищем, в котором от имени Аполлона девственные пророчицы предсказывали исход событий перед каждым военным походом. Значимость бога Аполлона характеризует отношение эллинов по большому количеству праздников и храмов в честь бога Аполлона, а также названия месяцев в календаре в честь той или иной его ипостаси. После обширных походов Александра Македонского, охватывающих Ближний Восток, Среднюю Азию вплоть до Индостана культ бога Аполлона получил распространение на все захваченные им территории.

Пик почитания и поклонения богу Аполлону приходился на время правления императора Октавиана Августа. Характерно что, именно, в период правления Октавиана Августа для сохранения и усиления власти была создана идеологическая система, благодаря которой, лишь только бог Аполлон и император являлись гарантами, как утверждалось в «доктрине правления» для прихода – «золотого века».

Описание процесса ритуалов и пророчеств Кумской жрицы в храме богу Аполлона в Дельфах нашло отражение в эпосе Вергилия «Энеида» Книга VI, 77—124, фрагмент перевода которой любезно предоставляю читателю для ознакомительных целей:

________________

© Swami Runinanda

© Свами Ранинанда

________________

Original text by Virgil, «The Aeneid». Book VI translated by H. R. Fairclough, line 77—124

But the prophetess, not yet brooking the sway of Phoebus, storms wildly in the cavern, if so, she may shake the mighty god from her breast; so much the more he tires her raving mouth, tames her wild heart, and moulds her by constraint. And now the hundred mighty mouths of the house have opened of their own will, and bring through the air the seer's reply: «O you that have at length survived the great perils of the sea – yet by land more grievous woes lie in wait – into the realm of Lavinium the sons of Dardanus shall come, relieve your heart of this care. Yet they shall not also rejoice in their coming. Wars, grim wars I see, and the Tiber foaming with streams of blood. You will not lack a Simois, nor a Xanthus, nor a Doric camp. Even now in Latium a new Achilles has been born, himself a goddess's son; nor shall Juno anywhere fail to dog the Trojans, while you, a suppliant in your need, what races, what cities of Italy will you not implore! The cause of all this Trojan woe is again an alien bride, again a foreign marriage! Yield not to ills, but go forth all the bolder to face them as far as your destiny will allow! The road to safety, little though you think it, shall first issue from a Grecian city».

In these words the Cumaean Sibyl chants from the shrine her dread enigmas and booms from the cavern, wrapping truth in darkness – so does Apollo shake his reins as she rages, and ply the goad beneath her breast. As soon as the frenzy ceased and the raving lips were hushed, Aeneas the hero begins: «For me no form of toils arises, O maiden, strange or unlooked for; all this have I foreseen and debated in my mind. On thing I pray: since here is the famed gate of the nether king, and the gloomy marsh from Acheron's overflow, be it granted me to pass into my dear father's sight and presence; show the way and open the hallowed portals! Amid flames and a thousand pursuing spears, I rescued him on these shoulders, and brought him safe from the enemy's midst. He, the partner of my journey, endured with me all the seas and all the menace of ocean and sky, weak as he was, beyond the strength and portion of age. He is was who prayed and charged me humbly to seek you and draw near to your threshold. Pity both son and sire, I beseech you, gracious one; for you are all-powerful, and not in vain did Hecate make you mistress in the groves of Avernus. If Orpheus availed to summon his wife's shade, strong in his Thracian lyre and tuneful strings; if Pollux, dying in turn, ransomed his brother and so many times comes and goes his way – why speak of Theseus, why of Hercules the mighty – I, too, have descent from Jove most high!».

Virgil, «The Aeneid». Book VI translated by H. R. Fairclough, line 77—124.

Но пророчица, ещё не смирившись с властью Феба, неистово бушует в пещере, если так она может сотрясти могущественного бога из своей груди; тем больше он утомлял её неистовые уста, укрощал её дикое сердце и лепил её ограничивая. И теперь сотни могучих уст храма открылись по собственной воле и донесли по воздуху ответ провидице: «О вы, которые наконец–то пережили великие опасности на море – но на суше вас подстерегают ещё более тяжкие беды – в царстве Лавиниума, сыны Дардануса придут, освобождая твоё сердце от этой заботы. Ещё они также не будут рады пришествию своему. Войны, мрачные войны, Я вижу, и Тибр, пенящийся потоками крови. У вас не будет недостатка ни в Симоисе, ни в Ксанфусе, ни в дорическом стане. Даже ныне в Лациуме родившем обновлённого Ахилла, самой богини сына; нигде Юнона не сможет преследовать троянцев, в то время, ты, как проситель по своей нужде, каких-то рас, таких городов Италии ты не станешь умолять! Причина всего этого троянского горя – это вновь чужая невеста, вновь – чужой брак!.. Не поддаваясь бедам, лишь только идите вперед всё смелее на встречу с ними, так далеко, насколько позволит ваша судьба! Путь к безопасности, какой бы незначительной она вам ни казалась, сначала должна пролегать от греческого города».

В такт этих слов Кумская Сивилла воспевала из святилища свои пророческие догадки и своды пещеры вторили гулом, окутывая истину тьмой – так делал Аполлон, встряхивая поводьями, как только она приходила в ярость, и изгибал стрекало к её груди. Как только безумие утихло и неистовые уста умолкли, герой Эней продолжил: «Для меня не возникает никаких трудностей, о дева, странных или непредвиденных; все это я предвидел и обдумал в своем уме. Об одном я молюсь: поскольку здесь находятся знаменитые врата короля преисподней и мрачного болота от разлива Ахерона, да будет мне даровано предстать перед взором и присутствием моего дорогого отца; дабы покажешь путь и откроешь священные порталы! Средь пламени и тысяч преследующих копий его спас Я на этих плечах и вынес невредимым из гущи врагов. Он, спутник моего путешествия, пережил вместе со мной все испытания морей и все опасности океана и неба, сверх прочности и выделенной доле возраста. Он – тот, кто молился и поручил мне смиренно искать тебя и приблизиться к твоему порогу. Пожалей и сына, и отца, умоляю тебя, милостивая; ибо ты всемогуща, и не напрасно Геката сделала тебя хозяйкой в рощах Аверна.

Если бы, Орфей сумел призвать тень своей жены, сильную в его фракийской лире и мелодичных струнах; если б Поллукс, умирая в свою очередь, выкупил своего брата и столько же раз приходил и уходил своим путём – зачем говорить о Тесее, почему о Геракле могучем, когда – Я тоже происхожу от Юпитера всевышнего»!

Вергилий «Энеида». Книга VI перевод Х. Р. Фэйрклафа, 77—124.

(Литературный перевод Свами Ранинанда 06.06.2023).

Мнения экспертов и исследователей античных культур и цивилизаций, относительно конкретного места, откуда в Рим проникло изначальное представление об Аполлоне, полностью расходятся. Среди возможных более ранних источников культа Аполлона в Риме назывались Кумы, этрусские города, в которых существовал родственный Аполлону культ бога-пастуха и врачевателя Аплу, а также Дельфы.

Но возвратимся к семантическому анализу сонета 33, и поиску новых волнительных находок в сонетах Шекспира. Для удобства семантического анализа сонета, где автором была использована стилистика построения многосложного предложения, будем рассматривать по мере рассмотрения его в двухстрочном порядке.

«Full many a glorious morning have I seen

Flatter the mountain-tops with sovereign eye» (33, 1-2).

«Целое множество рассветов славных перевидал Я по утрам

Польстивших горным вершинам суверенным взглядом» (33, 1-2).

В строках двух четверостиший в повествовательно риторической форме автор дал живописание восходов персонализированного Солнца. Однако, при прочтении сложилось впечатление, что при использовании литературного приёма «аллюзия» со ссылкой на мифический образ в поэтических метафорах сонета 33, повествующий описал литературного героя, влиятельную персону, внешне похожего на бога солнца Феба.

Краткая справка.

Аллюзия (итал. «allusio», «намёк») – стилистическая фигура, содержащая указание, аналогию или намёк на некий литературный, исторический, мифологический или политический факт, закреплённый в текстовой культуре или в разговорной речи. Материалом при формулировке аналогии на намёк, образующего аллюзию, часто служит общеизвестное историческое высказывание, какая-либо крылатая фраза или цитата из классической поэзии.

Аллюзией в литературоведении называют отсылку, намёк на общеизвестный факт, сюжет или фразу. С помощью аллюзий авторы наполняют свои произведения новыми смыслами, переосмысляют мифологию, историю, литературу, теософию и философию, вступая в полемику с прошлым. Слово «аллюзия» происходит от латинского «allusidere», которое можно перевести, как «намекать».

В ходе анализа сонета 33 напрашивался вопрос: – «Но для чего Шекспиром, был создан столь яркий и выразительный образ»?!

Переход к третьему четверостишию, даёт ответ на это вопрос. Оказалось, что в первых двух четверостишиях литературный образ «восхода Солнца» служил для сравнительной аллегории в совокупности с образом «Солнечного» из третьего четверостишия и двустишия, которые были посвящены юному другу поэта.

«Full many a glorious morning have I seen

Flatter the mountain-tops with sovereign eye,

Kissing with golden face the meadows green,

Gilding pale streams with heavenly alchemy» (33, 1-4).

«Целое множество рассветов славных перевидал Я по утрам

Польстивших горным вершинам суверенным взглядом,

Поцеловавших золотым ликом зелёные луга (то тут, то там),

Позолотивших бледные потоки с помощью алхимии небесной» (33, 1-4).