Текст книги "От Эдо до Токио и обратно. Культура, быт и нравы Японии эпохи Токугава"

Автор книги: Александр Прасол

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Жизнь по уставам

В дальнейшем правящее воинское сословие регулировало течение общественной жизни с помощью указов и постановлений: “Вся жизнь горожан, не только их права и обязанности в отношении к власти, но и их хозяйственные отношения, были раз и навсегда заключены в определённые рамки и закреплены законом. Это стремление создать твердые, незыблемые устои для жизни всего народа пронизало собой всю деятельность первых сёгунов Токугава” [Богданович, 1905]. “Японские законы подобны железной пирамиде, которой ни климат, ни бури, ни время сокрушить не могут. Правительство видит многие недостатки в своем законодательстве… но страшится переменить оное вдруг, а делает это постепенно и весьма медленно”, – отмечал Василий Головнин.

Посев риса. Источник: RE

Правительственные указы вывешивали на высоких щитах косацу,неграмотным их зачитывали вслух. За доведение содержания указов до подданных отвечали старшие пятидворок и десятидворок, на которые было поделено все население страны. С 1615 по 1854 год сёгунат издал около 15 тысяч указов. Тексты распоряжений четырежды собирали, систематизировали и издавали отдельными книгами. Указами регламентировалось все. Или почти все.

В 1649 году было составлено уложение для крестьянского сословия (Кэйан фурэгаки).Названное по девизу правления третьего сёгуна Иэмицу уложение состояло из 32 статей. Оно регламентировало все аспекты крестьянской жизни: работу сельских старост и поддержание общественного порядка, единообразие жизни, распорядок дня, поставки риса и отхожий промысел, моральные ценности и смысл жизни всего сословия. Крестьяне не должны были стремиться к роскоши и богатству, а отдавать все силы полевым работам и заботе о домашнем хозяйстве. Вводная и заключительная часть уложения напоминали о безграничном усердии, мире в общине и семье, взаимопомощи.

Оригинальный текст уложения не сохранился, но его дух пронизывает все последующие редакции. Поражает удивительная обстоятельность предписаний: утром лучше косить траву, днем – работать в поле, вечером время попусту не тратить – всей семьей чинить сельскохозяйственный инвентарь, инструменты и домашнюю утварь, а женщинам – заниматься тканями. Правительство и его наместников, сельского старосту и других представителей власти следовало почитать как собственных родителей. Ну и, конечно, подчеркивалась роль пятидворок с их групповой ответственностью, обязанностью всех следить за всеми и докладывать по инстанциям. За недонесение наказывали.

Запретов было много. Крестьянин не имел права бросить или продать свой надел (указ 1643 года), не мог разделить его между наследниками по своему усмотрению (указ 1673 года). Крепостного права, как в России, в Японии не было, но элементы привязки земледельца к земле присутствовали. Относительно того, на каком поле что лучше сеять, также было свое предписание. Регламентировали и быт: чай и сакэ считались напитками аристократическими, поэтому ни употреблять их, ни покупать крестьяне не имели права. То же и с табаком. Курили в то время японцы очень много, но крестьян и здесь ограничили, объяснив, что пользы от табака никакой, а вреда целых три: ущерб здоровью, пустая трата денег и опасность пожара. Поэтому табакокурение также попало под запрет, хотя его не очень-то соблюдали: “Для японца чай и табак после пищи дороже всего на свете; он вечно сидит с трубкою и запивает чаем. Японцы даже ночью часто встают на несколько минут, чтобы покурить табаку и выпить чашку чаю” [Головнин, 1816].

Японец с трубкой. Гравюра XVIII в.

Во второй половине XX века Япония считалась самой курящей страной в семерке экономически развитых государств мира. В начале XXI века наряду с повышением акцизов на сигареты началась кампания по запрету курения в общественных местах под самым убедительным для японцев лозунгом – не навреди другому. Курильщиков стали последовательно выдавливать из присутственных мест, общественного транспорта и так далее. Выделили специальные места для курения и не без умысла их оформили: стены сделали прозрачными, чтобы проходящие мимо некурящие могли видеть сидящих в клубах табачного дыма курильщиков и думать о них все, что придет в голову. Отделили от остального, как бы нормального, большинства.

В конце 2009 года газета “Ёмиури” провела исследование и выяснила, что японцы установили новый национальный рекорд: в 2008 году курило 36,8 % японских мужчин (самый низкий показатель с 1986 года, – тогда количество курильщиков начали фиксировать) и 9,1 % женщин (впервые с 2001 года опустился ниже 10 %). Общий средний показатель составил 21,8 % курящих – на 5,9 % меньше, чем в 2003 году [Ёмиури, 11.11.2009]. Успех частично объясняется тем, что в июле 2008 года для всех покупателей старше 20 лет были введены личные карточки, без которых в автомате сигареты не купить. Тем не менее по западным меркам японцы все еще курят довольно много. Но не по российским: по данным Главного санитарного врача РФ, в январе 2008 года в нашей стране курило 67 % мужчин и около 40 % женщин.

Крестьянин

Среди многих запретов бакуфу,адресованных крестьянам, выделялся запрет на употребление риса. Крестьяне составляли абсолютное большинство населения страны, поэтому вопрос был важный. Рисом оплачивалась государственная и воинская служба, и объем его потребления имел первостепенное значение для общественной стабильности. Спустя 72 года после принятия крестьянского устава чиновник бакуфупо имени Танака Кюгу (1662–1729) составил подробнейший 15-томный доклад о положении крестьянства (“Народная экономия”, Минкан сэйё).Он констатировал, что устав действует и соблюдается. Рис крестьяне практически не едят, питаются овощами-травами, бобовыми и злаками, менее калорийными, чем рис. Первые излишки риса после обязательных поставок появились у крестьян лишь в конце XVII века, и именно тогда селяне стали понемногу им питаться. В чистом виде деликатес, конечно, не ели: перемешивали с бататом, редькой, чумизой.

Японские историки подсчитали, что в то время на одного жителя архипелага ежедневно приходилось в среднем 643 грамма растительной пищи, причем 392 грамма (61 %) составлял рис. Второе место в рационе японцев занимал батат, третье – ячмень. Рис употребляло в пищу в основном воинское сословие, а крестьяне и городская беднота ели главным образом ячмень. Любимый россиянами картофель в Японии тогда уже был известен, но популярностью не пользовался, занимая 11-е место среди 14 основных продуктов питания [Кито, 2010]. По-видимому, именно рацион определял антропологические особенности японцев эпохи Токугава, в первую очередь их небольшой вес и малый рост. Данные раскопок показали, что средний рост токугавского мужчины составлял 157 см, женщины – 144 см [Судзуки, 1996]. Считается, что эти цифры не менялись до конца XIX века, до появления регулярной армии, когда в Японии начали проводить медосмотр новобранцев. На невысокий рост японцев обращал внимание Василий Головнин в 1811 году: “Мы трое в Европе считались бы среднего роста, но между японцами были великанами; матросы же наши и в гвардии Его Императорского Величества были бы из первых, так какими исполинами они должны были казаться японцам?” Справедливость наблюдения подтвердили сами японцы, сделав рисунки пленных моряков во главе с Головниным для донесения в столицу. Россияне изображены на них настоящими гигантами, которым японцы едва достают до локтя. При таком соотношении разница в росте должна была составлять 40–45 сантиметров, что вряд ли соответствует действительности. Скорее всего в этом сказалась давняя привычка японцев изображать объекты, вызывающие удивление или повышенное внимание, крупнее, чем они есть на самом деле. Кстати, именно этой привычкой объясняется гигантский размер половых органов на многочисленных эротических картинках того времени.

Хижина крестьянина

В эпоху Токугава устройство крестьянского жилья тоже регламентировалось законом. Пол в доме крестьянина должен быть только земляным, делать настил запрещалось. Носить одежду и пояса из дорогих тканей (шелк, хлопок) было нельзя. От дождя можно было укрываться только накидками из соломы (мино),но не из промасленной бумаги (к каппа) или зонтиками – это были атрибуты высшего сословия. Тотально запрещалась крестьянам (и всем остальным простолюдинам) верховая езда. При передвижениях требовалось иметь при себе выписку из регистрационной храмовой книги, служившей крестьянину удостоверением личности. Во многих провинциях существовали дополнительные запреты на выезд за пределы региона, а также на покрытие крестьянских крыш черепицей. За непочтение к мужу, распитие чая, походы по храмам и другие проступки крестьянскую жену следовало гнать из дому, как бы красива она ни была.

Удалось ли бакуфувзять крестьянство под контроль? Да, вполне. До середины XVII века регулярно случались бунты, но затем протесты вошли в петиционно-заявительное русло. Обычно через старосту удельному князю подавалось прошение с описанием невыносимой крестьянской жизни и непосильных налогов, иногда с конкретными требованиями. С учетом жесткой позиции бакуфуотносительно беспорядков в хозяйстве князья старались не допускать углубления конфликтов и шли на какие-то уступки.

Крестьянин под дождем

Известность получило восстание 1652 года в княжестве Сакура (провинция Симоса). Занявший в нем сторону крестьян староста Согоро через голову удельного князя Хотта Масанобу (1631–1680) подал прошение с жалобой на жестокость его правления четвертому сёгуну Иэцуна. Это, вообще говоря, было запрещено, однако жалобу все-таки приняли и разобрались по справедливости: удельного князя лишили владений, а старосту казнили.

Впрочем, столь жестокие наказания за нарушение процедуры были единичными: обычно ограничивались небольшим тюремным сроком. Старост и крестьянских предводителей, пострадавших за общее дело, народ почитал своими героями и защитниками. За 264 года правления Токугава было зафиксировано более 3 тысяч крестьянских выступлений, большинство из них носило мирный характер. Бунты были характерны для первых 50 и последних 30 лет эпохи.

В середине XVII века были составлены регламенты для служителей культа. В 1655 году Магистрат по делам религий издал “Уложение для синтоистских священников” (Сёся нэги каннуси хатто),а в 1665 году – “Установления для религиозных общин и храмов” (Сёсю дзиин хатто).Уложения обязывали подданных выбрать себе семейный храм и поддерживать с ним постоянные контакты: так бакуфурассчитывало оградить население от влияния христианства. Храмам было предписано хранить традиции и соблюдать иерархию между главными и вспомогательными храмами. Куплю-продажу храмовых земель запретили, а источники и размеры денежных поступлений в храмы расписали и регламентировали.

Не забыли и про священнослужителей, которым в обмен на земли и льготы отвели важную роль в моральном воспитании подданных. Как и любая религия, буддизм требовал от адептов соблюдения некоторых правил. Пять его главных заповедей не слишком отличаются от христианских: 1) не убивай живое существо, 2) не воруй, 3) не прелюбодействуй, 4) не лги, 5) не пей хмельного. Не то чтобы эти правила так уж строго соблюдались, но как нравственный ориентир в обществе присутствовали и пропагандировались духовенством.

Изгнание из храма

К самим воспитателям предъявлялись гораздо более жесткие требования: буддийские монахи должны были соблюдать 250 религиозных предписаний, а монахини и того больше – 348. Одни и те же правила для верующих и их духовных наставников формулировались по-разному. Например, если рядовым последователям буддийского учения рекомендовалось избегать излишеств в любовных радостях, то служителям культа контакты с противоположным полом просто воспрещались. Однако священники это правило не очень соблюдали: сплошь и рядом заводили себе тайных жен и любовниц, ездили к гейшам в Ёсивара и вообще широко гуляли.

Служители храмов по большей части бывают люди распутные, и хотя законы повелевают им быть во всем воздержными. они не токмо что ведут жизнь невоздержную, но всегда, когда имеют случай, соблазняют замужних женщин и девиц, развращают их и делают разные другие гнусные бесчинства [Головнин, 1816].

В суровом XVII веке монахов-прелюбодеев день возили по городу, а после казнили на кресте. После некоторого смягчения нравов и законодательства в XVIII веке смертную казнь для настоятелей заменили ссылкой на отдаленные острова, а рядовых монахов стали на три дня выставлять к позорному столбу. Административные наказания оставили на усмотрение храмов, но дали понять, что от нарушителей лучше избавляться.

За монахами-нарушителями охотились служащие Магистрата по делам религий. Обычно вечером, после того как в квартале Ёсивара закрывались главные ворота, они устраивали облаву. Дежурили снаружи до утра и всех возвращавшихся после весело проведенной ночи задерживали до выяснения личности. Особенно запомнились горожанам облавы, устроенные в июле 1796 года главой магистрата Итакура Кацумаса (1759–1821). Тогда попалось 73 священнослужителя в возрасте от 17 до 60 лет. Десятерых сослали на дальние острова, а остальных, продержав три дня у позорного столба, отправили в храмы по месту службы. Там их лишили сана и с позором изгнали из обители, предварительно раздев догола – таково было стандартное наказание для монахов-прелюбодеев. Оно называлось каракаса иппон(один зонтик): голому изгнаннику вручали лишь небольшой бумажно-бамбуковый зонтик – прикрыть себя.

Указы бакуфу,направленные на борьбу с расточительством и роскошью и поощрявшие всестороннюю экономию, касались всех сословий. Запретив в 1628 году крестьянам носить одежду из шелка и хлопка, законодатель сделал исключение для жен богатых землевладельцев, а также управляющих крестьянского происхождения. Чуть позднее на волне борьбы с роскошью и излишествами от шелковой одежды отлучили и самураев низших рангов. Прямых вассалов сёгуна в ранге хатамототакже не забыли: в том же году ограничили численность их свиты. Затем несколькими указами завершили регламентацию семейно-бытовой жизни основных сословий. Даже широко распространенные в то время этикетные подношения из виду не упустили: подробно описали, что можно, а что нельзя принимать в качестве подарков.

Борьба с проявлениями роскоши была продолжена указами 1642, 1667, 1788 и 1842 годов. Простолюдинам запретили носить одежду фиолетового и персикового цветов, считавшихся священными. Регулярно – в 1663, 1683, 1686, 1689, 1713, 1718 и 1745 годах – появлялись распоряжения насчет одежды, адресованные высшей знати: меньше яркости и декора, больше сдержанности и достоинства. Этот курс полностью соответствовал дисциплинарной теории и практике самурайства. А они требовали сдержанности, самодисциплины и почтительности: ну не может настоящий воин выйти на улицу в кимоно яркой расцветки! Размер орнамента на мужской одежде также регламентировался. Его последовательно уменьшали до 22, 16, 10 сантиметров. Сам рисунок все больше смещался сверху вниз и спереди назад, а потом и вовсе стал наноситься на внутреннюю сторону кимоно, чтобы снаружи его не было видно. Со временем самые уважаемые и достойные люди начали носить одежду из тканей с мелким узором, издали казавшихся однотонными. Дорогие сорта шелка тоже стали считаться неуместной роскошью для большей части населения. Указ 1718 года предписывал уличным патрулям проверять даже нижнее белье задерживаемых или подозрительных горожан: нет ли элементов запретной роскоши? В 1745 году эту инструкцию дополнили требованием изымать “неуставную” одежду, обнаруженную на телах городских жителей.

Цвета тканей, из которых шили верхнее кимоно, унифицировались: черный, серый, коричневый, темно-синий и темно-зеленый. В этих рамках и развивалась японская мода в XVIII–XIX веках. Задолго до появления современного делового дресс-кода японская нация была подготовлена к принятию униформы как элемента коллективной жизни. Японцев приучили одеваться просто и скромно. Чтобы убедиться в этом, достаточно пройтись по улицам любого небольшого или среднего по размеру японского города.

Впрочем, регламенты хотя и действовали, но не могли полностью подавить стремление молодого общества к новизне, прежде всего в одежде. А общество эпохи Токугава было преимущественно молодым, хотя бы в силу средней продолжительности жизни. Чем строже были запреты, тем больше исхитрялись модники и модницы. Требуются сдержанные, темные цвета? Хорошо, пришиваем к верхнему кимоно скромной расцветки нарядную подкладку из черного шелка и надеваем черный же сатиновый пояс. А к ним воротник того же цвета и фактуры – очень элегантно получается. Когда черный цвет окончательно закрепился за мужским кимоно, неутомимые столичные модницы внедрили его в женский наряд – получилось свежо. И так далее. С точки зрения сегодняшнего многообразия и изощренности фасонов эти мелкие уловки кажутся забавными, но ничего не поделаешь – у каждой эпохи свои подвиги.

Самурайские правила

Любовь правящего сословия к инструкциям и правилам возникла задолго до эпохи Токугава. Патриархи крупных воинских кланов писали семейные наставления (какун)начиная с XIII века. Большую часть своей жизни они имели дело с оружием, поэтому многие заветы были продиктованы военным опытом. Да и сёгуны той эпохи не упускали случая распорядиться насчет жизненного уклада не только военного, но и гражданских сословий. С окончанием междоусобных войн роль гражданских аспектов в жизни общества резко возросла, но любовь правящего сословия к приказам, которые не обсуждаются, продолжалась еще долго. Со временем чисто военная манера управления была смягчена некоторым аристократизмом, сформировавшимся в результате длительного нахождения у власти: “В Японии солдаты пользуются большим уважением общества; простой народ и даже купцы, разговаривая с ними, придают им титул сама, или ‘господин’” [Головнин, 1816].

Военный образ жизни определял многое в морали, ценностях и привычках самурайского сословия. Например, осторожность и предусмотрительность, особенно в дальней дороге. Если самурай ночевал в незнакомом месте, к примеру, на постоялом дворе, где двери на ключ не запирались, он каждую ночь должен был менять расположение постели в комнате. Раздвижная дверь, оклеенная плотным картоном (фусума),надежной защитой служить не могла, поэтому ее рекомендовалось подпирать изнутри циновкой, которая падала на входящего. Циновку привязывали бечевой к подголовному валику. Падая, она выдергивала валик из-под головы спящего и будила его. Спать рекомендовалось на боку, положив меч рядом. Та же предусмотрительность запрещала самураю в пути укрываться от непогоды в пустом доме или под навесом чужой крыши.

Самураи носили мечи на поясе слева, и это определяло многое. На улице держались левой стороны, со встречными расходились правым боком, чтобы не задеть мечом. По этой же причине правила требовали начинать ходьбу с левой ноги и поворачиваться через левое плечо. Положение меча на поясе требовало также особого внимания при обходе препятствия слева, например, при повороте за угол. На этот счет также существовала специальная инструкция. Левшей тотально переучивали: во-первых, этого требовали правила группового боя, во-вторых, вся военная амуниция была рассчитана на правшей. Даже если воин терял в бою правую руку или она плохо слушалась после ранения, меч все равно должен был оставаться там, где ему положено быть, то есть слева. В 1927 году Хаяси Фубо (1900–1935) [15]15
  Настоящее имя – Хасэгава Кайтаро.


[Закрыть]сочинил повесть “Тангэ Садзэн”, названную по имени главного персонажа – однорукого и одноглазого бойца, героя японского фольклора. У него не было правой руки, но автору повести и в голову не пришло переместить меч на правый бок, откуда его было бы гораздо удобнее выхватывать. Японский читатель в это просто не поверил бы.

Об отношении самураев к оружию долго рассказывать не стану – и так понятно, что такое меч для воина. Еще Токугава Иэясу требовал помнить, что оружие для самурая – “все равно что его душа, и с ним нельзя разлучаться всю жизнь”. Прибывшие в Японию первые европейцы подтверждали: самураи “с мечом и кинжалом не расстаются с 14-летнего возраста. Они не потерпят ни малейшей обиды, ни даже небрежно сказанного слова” [Ксавье, 1549]. За утрату оружия сурово наказывали, поэтому меч крепили к поясу с помощью темляка (петля на рукоятке), который не позволял вынуть его из ножен никому, кроме хозяина. По пустякам обнажать меч не рекомендовалось, поэтому в стычках с простолюдинами символ самурайской чести часто использовали как простую палку, не вынимая из ножен. Оружейные мастера знали об этом и делали ножны прочными.

Десятого декабря 1867 года один из героев борьбы за восстановление императорской власти Сакамото Рёма (1836–1867) беседовал со своим приятелем. День был обычным, беседа – приятной, и только недавняя простуда немного мешала. Возможно, по этой причине славившийся прекрасным владением мечом Сакамото не имел его в этот день на поясе. Это стоило ему жизни. Ворвавшиеся в дом заговорщики из числа сторонников сёгуна убили Сакамото на месте.

Самураям приходилось иногда передвигаться морем. В воде мечом пользоваться неудобно, но и без оружия самураю нельзя. Поэтому на время морского путешествия они обзаводились специальным кортиком длиной около 30 сантиметров. От обычного короткого меча его отличали ножны, покрытые водонепроницаемым лаком, и запорное устройство, чтобы меч из них не выпал.

Коль скоро речь зашла об оружии, может возникнуть деликатный вопрос: а как самураи ходили в туалет – с мечом или без? Все-таки неудобно с двумя клинками на поясе. Если верить воспоминаниям старожилов, то все зависело от того, чей туалет – свой или чужой. Если собственный, то можно было обойтись без церемоний и, соответственно, без оружия. Но в приличном доме специальный “гостевой” крючок для короткого меча на двери туалета должен был быть. Если же туалет был общественным, рассчитанным на посещение разными людьми, то крючка было уже два, для обоих мечей. Правда, настоящие самураи большой меч часто брали с собой даже в туалет. Как мы помним, предусмотрительность и осторожность – одни из главных воинских добродетелей. Не уверенный в безопасности уборной самурай клал меч в ножнах на правое плечо рукояткой вперед и опускался на корточки. В случае опасности он правой рукой брался за рукоятку меча и вытягивал его вперед, а левой держал за спиной конец ножен. Это был проверенный временем самый быстрый выход в боевую позицию.

И в седло японцы садились не так, как европейцы. Первые миссионеры в XVI веке заметили, что японцы подходят к лошади справа и вставляют в стремя правую ногу, а в Европе это делали с левой ноги. Соответственно, и спешивались по-разному. Португальский миссионер Луис Фройс (1532–1597) писал об этом в 1570 году. Датируемые VI веком глиняные фигурки лошадей подтверждают правильность наблюдения: с правого бока лошади древний японский мастер не забыл сделать небольшой выступ, изображающий стремя. В то время основной меч был на 25 сантиметров длиннее, чем в XVII веке, но носили его тоже слева. Этим и объяснялось “правило правой ноги”. Переход на европейскую посадку в седло произошел позднее, во второй половине XIX века, когда наряду с принятием других западных новшеств японцы изменили и правила верховой езды. Многие уверены, что положение мечей слева на поясе всадника и привычка разъезжаться при встрече правым боком стали главной причиной того, что сейчас в Японии существует левостороннее движение.

Вооруженные самураи постоянно попадали в переделки, поэтому во избежание случайных конфликтов (это ставило под удар честь сюзерена) им предписывалось избегать кривых окраинных улочек, незнакомых маршрутов и больших скоплений людей на пути. Увидев ссору или вооруженную стычку, правильный самурай не должен был вмешиваться в нее самочинно. В известном наставлении Сиба Ёсимаса (1350–1410) прямо говорится, что такое вмешательство не прибавит достоинства самураю, даже если он вступится за правое дело [Сиба, 1999]. Также запрещалось пересекать дорогу перед походным кортежем знатного вельможи – это расценивалось как неуважение к нему.

Утром 24 марта 1860 года главный государственный советник Ии Наосукэ (1815–1860), второй после сёгуна человек и фактический правитель Японии, направлялся в замок Эдо. У ворот Сакурада процессию атаковало 18 самураев. Завязался бой, в ходе которого советник был вытащен из паланкина и убит. Нападавшие были из клана Мито, враждовавшего с Ии Наосукэ, а его убийство стало актом кровной мести. Бой в центре столицы наблюдали многочисленные свидетели, но никто не вмешался, соблюдая старинный самурайский запрет.

Осознание своей сословной избранности прибавило самураям аристократизма. Они должны были выходить на улицу, полностью приведя себя в порядок (бритый лоб и лицо, положенная самураю прическа, два меча на поясе). Военный авторитет предшествующей эпохи Ходзё Соун (1432–1519) наставлял своих вассалов: “Появляться на людях растрепанным и невежливо, и некрасиво” [Ходзё, 1999]. При заранее оговоренной встрече с высшим по рангу нужно было сменить высокие деревянные сандалии гэтана низкие соломенные дзори.Бегать или даже быстро ходить по улице самураям запрещалось. Передвигаться следовало всегда с достоинством, даже в минуты общей паники. Ускоряться можно было только в экстренных случаях: пожар, землетрясение, полученный приказ, вооруженная схватка, задевающая твою честь. Непогода к особым случаям не относилась, и бегать, например, от внезапного ливня или укрываться под зонтиком самураю не полагалось. Заходить в непогоду в чужие дома, конечно, тоже. При ходьбе нельзя было размахивать руками. Впрочем, это требование было общим для высших сословий: энергичная походка с резкими движениями рук считалась в токугавской Японии плебейской. В архивах замка Эдо сохранилась запись о том, что охранник из службы тайного надзора однажды заметил бегущих по коридору троих самураев. В замке к нарушениям относились особенно строго. После того, как выяснилось, что уважительных причин для бега не было, нарушители получили предписание уйти из жизни общепринятым воинским способом.

Предусмотрительность почиталась добродетелью, поэтому уважающий себя самурай, выходя из дома, брал с собой все, что могло понадобиться: точильный камень для меча, специальную иглу для кровопускания и кусочек кротовой шкурки, которым вытирали кровь с меча, прежде чем вернуть его в ножны. С правой стороны к поясу крепился мешочек, куда клали кровоостанавливающие средства и кремень с огнивом. В теплое время года обязателен был веер. Когда задерживали вооруженного человека, его первым делом обыскивали. И если во внутреннем кармане накидки не обнаруживали перечисленных вещей, появлялись основания считать его разбойником.

Визит самурая

Входя в чужой дом, самурай должен был представиться и получить разрешение войти. Он передавал оба меча встречающему и поднимался на приступок выше уровня земли, но ниже пола. Повернувшись лицом к входной двери, снимал обувь сначала с левой, затем с правой ноги. Все движения должны быть размеренными и ровными. Затем гость поднимался на уровень пола, спиной вперед, лицом к двери. Выравнивал обувь, поставив ее носками к выходу. (Существовали также правила насчет положения ног при выполнении этих действий.) Покончив с разуванием, гость поворачивался (через левое плечо) к встречающему. Безукоризненно выполненный ритуал вхождения в дом говорил о том, что посетитель – человек достойный и воспитанный.

Насчет обуви, оставляемой носками к выходу, японские историки до сих пор спорят. Некоторые считают, что это тоже предусмотрительность: так быстрее обуваться и покидать дом в экстренных ситуациях. С другой стороны, оружие у входа сдавали, а без него уходить, тем более убегать, было нельзя – кодекс запрещал. Вероятнее всего, здесь работал другой самурайский принцип – не делать ничего в последний момент, поэтому обувь оставляли так, что на обратном пути нужно было только встать на нее и выйти.

Наибольшее число ограничений касалось поведения на людях. На улице самурай не мог делать многое из того, что можно и должно было делать дома. Например, есть или пить. Со временем эта норма распространилась на все сословия, а после создания централизованного государства стала общенациональным правилом.

Современный японский этикет запрещает на ходу есть, пить, курить, а также жевать резинку в общественных местах. Дома – пожалуйста. Поэтому некоторые иностранные туристы удивляются: в японских магазинах десятки сортов жевательной резинки, но сколько ни ходи по улицам, ни одного жующего не увидишь.

Другая самурайская черта, со временем ставшая национальной, – запрет на публичное осуждение третьих лиц. Началось все с наставлений по боевым искусствам. В них говорилось, что есть разные школы и направления, и критиковать или пренебрежительно отзываться о них недостойно настоящего воина. Превосходство собственной школы надлежало доказывать делом, а не словами. В скромности также следовало соблюдать меру, чтобы не бросить тень на репутацию группы, к которой принадлежишь. Известное моральное наставление XV века гласило: “Общаясь с разными людьми, не вызывай меж них раздоров. Во всем поддерживай других” [Ходзё, 1999]. Со временем эта норма закрепилась в японском обществе. Сегодня человек, открыто осуждающий других, будь то свои или чужие, вредит своей репутации. Даже в том случае, если если по сути он прав.

Эта японская черта проявляется сегодня в самых разных ситуациях. Мне довелось стать свидетелем одной из них. Во время коллективного мероприятия японский участник несколько раз выразил неудовольствие действиями своих партнеров. Выразил довольно сдержанно, но вполне определенно. Когда группа собралась для подведения итогов, общее мнение было единодушным: мероприятие не задалось, у всех остался неприятный осадок. Больше этого человека я в группе не видел.

Правила запрещали самураю появляться на улице вместе с женщиной или же при встрече заговаривать с ней. Это надлежало делать только дома. Когда-то княжество Аидзу (префектура Фукусима) славилось на всю Японию элитарной военной школой Ниссинкан. Туда приезжали учиться отовсюду, поэтому среди выпускников школы немало известных в стране людей. С первого года воспитанников учили соблюдению восьми заповедей, среди которых были правила поведения на улице:

• не перечь старшим;

• будь почтителен;

• не лги;

• ничего не бойся, ни перед кем не отступай;