Текст книги "Распутин. Жизнь. Смерть. Тайна"

Автор книги: Александр Коцюбинский

Соавторы: Даниил Коцюбинский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

И снова логический сбой.

«Не раз слышав о том, что Распутин хвастается тем, что обладает даром исцелять всякие болезни, я решил, что самым удобным способом сближения с ним будет попросить его заняться моим лечением, тем более что как раз в это время я чувствовал себя не совсем здоровым. Я ему рассказал, что уже много лет я обращаюсь к разным докторам, но до сих пор мне не помогли».

Казалось бы, если Распутин сам жаждет встреч с Феликсом, зачем нужны дополнительные поводы для постоянного общения, к тому же такие специфические, как врачебное пользование у «старца»?

Да и расчет Юсупова «слегка подлечиться» у человека, которого он собирался как можно скорее убить, выглядит – и логически, и психологически – довольно странным. Тем более что – если верить самому князю – он изначально относился к медицинским способностям Распутина в высшей степени скептически, полагая его зловредным шарлатаном, использующим свои знахарские методы воздействия на организм во вред пациентам, в частности царю: «Великий князь (Дмитрий Павлович. – А. К., Д. К.) сообщил мне свои наблюдения над происходящим в Ставке. Он заметил, что с государем творится что-то неладное. С каждым днем он становится все более безразличным ко всему окружающему, ко всем происходящим событиям. По его мнению, все это – следствие злого умысла, что государя спаивают каким-нибудь снадобьем, которое притупляюще действует на его умственные и волевые способности» ²⁵⁰; «Лечение Распутиным государя и наследника различными травами, конечно, производилось при помощи Бадмаева… Сообщество этих двух людей – темного тибетца и еще более темного „старца“ – невольно внушало ужас».

И вот, несмотря на декларируемый «ужас» перед распутинской витологией и фитотерапией, Феликс соглашается пройти полноценный курс лечения у «старца»…

Переписывая свои воспоминания в 1950-е годы, Юсупов отредактировал данный отрывок, постаравшись представить себя «мнимым больным»: «Распутин вечно похвалялся даром целителя, и решил я, что, дабы сблизиться с ним, попрошу лечить меня. Объявил ему, что болен. Сказал, что испытываю сильную усталость, а доктора ничего не могут сделать» ²⁵¹. Эта позднейшая редактура, однако, не отменяет странности того факта, что Юсупов согласился доверить свое здоровье человеку, которого, согласно собственному признанию, ненавидел и которого считал не врачом, а всего лишь сообщником «ловкого знахаря» Бадмаева.

Еще более странным выглядит дальнейшее.

Распутин клюет: «Вылечу тебя… Что доктора? Ничего не смыслят… Так себе, только разные лекарства прописывают, а толку нет… Еще хуже бывает от ихнего лечения. У меня, милый, не так, у меня все выздоравливают, потому что по-Божьему лечу, Божьими средствами, а не то что всякой дрянью…» В этот момент Григория неожиданно по телефону вызывают – как выясняется позднее, в Царское Село, – и он, молча попрощавшись, торопливо уезжает.

Казалось бы, «мнимый больной» у цели: ему остается лишь проявить настойчивость и как можно скорее заманить «мнимого лекаря» в смертельную ловушку. Однако князь неожиданно приходит к совершенно иному выводу: «Эта встреча со „старцем“ произвела на меня довольно неопределенное впечатление, и я решил пока не искать свидания с ним, но ждать, когда он сам захочет меня видеть».

В тот же вечер Юсупову приносят записку, в которой М. Г. от имени Распутина извиняется перед Феликсом за столь внезапный отъезд и приглашает прийти на следующий день в тот же час: «В этой же записке она по поручению „старца“ просила меня захватить с собой гитару, так как Распутин очень любил цыганское пение и, узнав, что я пою, выразил желание меня послушать. <…> Захватив с собой гитару, я в условленное время отправился в дом Г. …»

И опять – сплошные вопросы. Кто и когда успел сообщить Распутину о вокально-инструментальных талантах Феликса? И почему вдруг поводом для встречи оказалась не антиастеническая терапия, а нечто прямо противоположное – приятное и притом вполне активное совместное времяпрепровождение?

Но, допустим, Распутин, вопреки изначальным расчетам Юсупова, клюнул на него не как на возможного пациента, а как на веселого и симпатичного компаньона. Казалось бы, это заметно облегчает князю решение основной задачи, поскольку избавляет от необходимости симулировать лечение. Однако, пропев в тот вечер Григорию несколько грустных и веселых цыганских песен, Феликс неожиданно заявляет: «Вот вам нравится мое пение… а если бы вы знали, как у меня на душе тяжело. Энергии у меня много, желания работать тоже, а работать не могу – очень быстро утомляюсь и становлюсь больным…»

Распутин обещает «мигом» выправить Юсупова: «Вот поедешь со мной к цыганам – всю болезнь как рукой снимет». Но князь не хочет к цыганам и уклоняется от прямого ответа на приглашение. На какой-то момент создается впечатление, что все разговоры о лечении – своеобразный предлог для организации иных – вполне развлекательных – форм общения, причем это понимают оба: и «старец», и князь…

«Распутин, видимо, почувствовал ко мне… симпатию; на прощание он мне сказал:

„Хочу тебя почаще видеть, почаще… Приходи ко мне чайку попить, только уведомь заранее“» ²⁵².

Но если «лечебная тема» – всего лишь предлог, зачем Юсупов постоянно о ней вспоминает? Почему бы ему не двинуться более легким путем и не принять «музыкально-развлекательный» вариант, к которому явно тяготеет «старец», как основной?

Быть может, игра в доктора и пациента каким-то образом способна ускорить реализацию криминального замысла? Но если так, то чем тогда объяснить то, что Феликс в очередной раз берет тайм-аут?

В тот же вечер по телефону он сообщает Распутину о своем отказе ехать к цыганам, ссылаясь на необходимость усиленно готовиться к «репетициям» (экзаменам) в Пажеском корпусе. При этом, вместо того чтобы предложить какие-либо иные формы взаимного общения, князь фактически уклоняется от дальнейших встреч со «старцем»: «Подготовка к репетициям действительно занимала у меня много времени, благодаря чему мои свидания с Распутиным на время прекратились».

Если нежелание Феликса ехать вместе с Григорием на «Виллу Родэ» еще можно как-то объяснить соображениями конспирации, то его ремарка относительно невозможности активно готовить заговор, имеющий целью спасти империю от неминуемого краха, в связи с большой загруженностью по учебе выглядит откровенной нелепицей.

Из дальнейшего, однако, выясняется, что в действительности Феликс озабочен отнюдь не своими школярскими делами: просто он вынуждает Распутина помучиться ожиданием и, в свою очередь, ждет, когда тот не выдержит. Ждать приходится недолго.

«Однажды, возвращаясь из корпуса и проезжая мимо дома, где жила семья Г., я встретился с М. Г. Она меня остановила:

– Как же вам не стыдно? Григорий Ефимович столько времени вас ждет к себе, а вы его совсем забыли! Если вы к нему заедете, то он вас простит. Я завтра у него буду; хотите, поедем вместе?

Я согласился».

В ходе очередной встречи Феликс, если верить его рассказу, весь вечер зондирует «старца» на предмет его гипотетической шпионско-вредительской деятельности, задавая ему картонно-риторические вопросы и пытаясь по ходу дела «прямодушно» его увещевать: «Григорий Ефимович, неужели вы на самом деле можете Думу распустить, и каким образом?»; «Почему вы знаете, Григорий Ефимович, чего от вас самих разные люди добиваются и какие у них цели? Может быть, они вами пользуются для своих грязных расчетов?»; «Григорий Ефимович, ведь этого мало еще, что вас любят государь и императрица… ведь вы знаете, как о вас дурно говорят… И всем этим рассказам верят не только в России, но и за границей… Вот я и думаю, что если на самом деле вы любите государя и государыню, то вам следовало бы отстраниться от них и уехать подобру-поздорову к себе в Сибирь, а то, не ровен час, прихлопнуть вас могут…»

Независимо от того, до какой степени содержание беседы в изложении Юсупова соответствовало действительности, нельзя не обратить внимание на тот факт, что, судя по реакции самого Распутина, его воображение в тот момент занимал отнюдь не разговор на политическую тему:

«Эй, ты, – обратился он к М. Г., – пойди-ка в другую комнату, а мы тут с ним поболтаем…

Оставшись наедине со мной, Распутин пододвинулся и взял меня за руку.

„Ну что, милый, – ласковым голосом произнес он, – нравится тебе моя квартира? Хороша?.. Ну вот, теперь и приезжай почаще, хорошо тебе будет…“

Он гладил мою руку и пристально смотрел мне в глаза.

„Ты не бойся меня, – заговорил он вкрадчиво, – вот как поближе-то сойдемся, то и увидишь, что я за человек такой… Я все могу…“

…Не отводя от меня глаз, Распутин погладил меня по спине, хитро улыбнулся и вкрадчивым, слащавым голосом спросил, не хочу ли я вина. Получив утвердительный ответ, он достал бутылку мадеры, налил себе и мне и выпил за мое здоровье.

„Когда опять ко мне приедешь?“ – спросил он…»

Несмотря на то что Распутин явно готов встретиться с Юсуповым как можно скорее, молодой князь в очередной раз выдерживает паузу и просит М. Г. позвонить «после того, как она снова увидится со „старцем“. Мне очень хотелось узнать, какое впечатление произвел на него мой последний с ним разговор».

Объяснение это выглядит тем более лукавым, что вслед за тем Юсупов признается – никаких надежд на «распутинское преображение» у него в тот момент не было: «Вспоминая все, что я только что слышал… я невольно сопоставлял это с нашим намерением удалить „старца“ от царской семьи мирным путем. Теперь мне становилось ясно, что никакими способами нельзя будет добиться его отъезда из Петербурга навсегда: он слишком твердо чувствует под собой почву, слишком дорожит своим положением… Отчетливо рисовалась моему сознанию необходимость прибегнуть к последнему средству избавления России от ее злого гения…»

Дождавшись звонка от М. Г., Феликс вновь отказывается ехать к цыганам и вместо этого напрашивается к «старцу» в гости. На протяжении всего прошлого свидания ни Юсупов, ни Распутин ни словом не упоминали о медицинской теме. Тем удивительнее, что на сей раз она всплывает практически сразу же: «Он особенно был ласков со мною в этот день, и я ему напомнил о его обещании меня лечить».

Распутин отводит Юсупова к себе в кабинет и укладывает на диван, долго гладит Феликса, пристально вглядывается ему в глаза, кладет обе руки ему на лоб и замирает, стоя на коленях, после чего вскакивает и делает пассы. «После этого гипнотического сеанса я много раз бывал у Распутина… Лечение продолжалось, и с каждым днем доверие „старца“ ко мне возрастало».

На протяжении всего этого времени Юсупов, по его словам, продолжал усиленно выуживать из «старца» компрометирующие его факты. По версии Феликса, «старец» охотно рассказывал ему о своем решающем влиянии на государственные дела и высшие кадровые назначения, о том, что лечит царя травками, после которых у того «на душе мир, и все ему хорошо, все весело – да ай-люли малина», о том, что сочувствует идее скорейшего прекращения войны, намекал на желательность отправки Николая II в Ливадию и передачи всей реальной власти Александре Федоровне, предлагал Феликсу стать его помощником, соблазняя назначением на министерский пост.

Все эти факты, как нетрудно заметить, не позволяли сделать вывод о прямой или косвенной принадлежности «старца» к «немецкой партии». И хотя вроде бы участь его в любом случае была решена, Феликс продолжал терпеливо копить компромат.

Наконец во время одного из посещений распутинской квартиры Юсупову довелось наблюдать сквозь дверную щель разговор «старца» с какими-то подозрительными субъектами: «У четырех был, несомненно, ярко выраженный еврейский тип; трое других, до странности похожие между собою, были белобрысые, с красными лицами и маленькими глазами». В этих посетителях князю тут же причудились таинственные «зелененькие» – друзья не менее таинственных «зеленых», живущих в Швеции, о которых Распутин упомянул вскользь в одном из разговоров. «После всего того, что я от него слышал, у меня не было сомнений, что предо мною было сборище шпионов» ²⁵³.

И вновь, в который уже раз «путаясь в показаниях», Юсупов пытается убедить читателя, что пришел к выводу о необходимости убить Распутина под воздействием «неопровержимых улик», а отнюдь не соображений общеполитического или какого-либо еще характера.

«После всех моих встреч с Распутиным, всего виденного и слышанного мною я окончательно убедился, что в нем скрыто все зло и главная причина всех несчастий России: не будет Распутина – не будет и той сатанинской силы, в руки которой попали государь и императрица…

Можно ли было щадить Распутина, который губил Россию и династию, который своим предательством увеличивал количество жертв на войне?.. Следовательно, вопрос стоял уже не в том, нужно ли было вообще уничтожить Распутина, а только в том, мог ли именно я брать на себя эту ответственность?

И я ее взял.

Я больше не мог продолжать эту отвратительную игру в „дружбу“, которая так меня тяготила».

Решив наконец перевести план по устранению «старца» из лечебно-подготовительной в убойно-завершающую плоскость, Юсупов и его компаньоны – великий князь Дмитрий Павлович и поручик С. М. Сухотин – попытались привлечь к заговору кого-нибудь из думских либералов, способных, по мнению Юсупова со товарищи, подыскать подходящую кандидатуру непосредственного исполнителя среди «революционеров»: «Для людей его (Юсупова. – А. К., Д. К.) круга, очевидно, не было разницы между оппозицией и революцией» ²⁵⁴.

«Первый, к кому я обратился, был Маклаков…»

Стоп!

Воспоминания депутата IV Государственной думы правого кадета Василия Маклакова, опубликованные в 1928 году в Париже, свидетельствуют: первые контакты Маклакова с Юсуповым на тему о грядущем убийстве Распутина состоялись в начале ноября 1916 года. В свою очередь, первое после многолетней разлуки свидание Феликса со «старцем» на квартире М. Г., согласно точному указанию самой Марии Головиной, произошло 17 ноября 1916 года.

Иными словами, если верить Маклакову, то получается, что Юсупов лжет, когда утверждает, что обратился к нему с предложением убить Распутина уже после того, как вошел в контакт со «старцем»: в действительности встреча Маклакова и Юсупова приключилась как минимум за две недели до первого рандеву Феликса с Григорием на квартире М. Г.

Можно, конечно, допустить, что думский златоуст Василий Алексеевич, указывающий точное время встречи – между шестью и семью часами вечера, – путает при этом начало и конец месяца. Однако даже в этом случае непреложным остается то, что его разговор с Феликсом состоялся не позже 20 ноября. Юсупов сообщает о том, что протелефонировал Пуришкевичу, возвратясь домой после встречи с Маклаковым. Пуришкевич, со своей стороны, указывает точную дату первого юсуповского звонка: 20 ноября 1916 года.

Таким образом, даже если Маклаков в своих мемуарах перепутал хронологию, – даже в этом случае невозможно признать достоверным утверждение Юсупова о том, что он решил обратиться к думцам с предложением убить Распутина лишь после того, как в ходе многочисленных встреч со «старцем» воочию убедился в его предательской сущности. Ибо в этом случае придется признать, что все общение будущих убийцы и жертвы, включая задушевное пение романсов и продолжительное «лечение», многодневные паузы и многочасовые душеспасительные беседы, смогло уложиться в отрезок времени с 17 по 20 ноября, то есть в два-три дня. Как нетрудно понять, это совершенно немыслимо.

Приходится, таким образом, признать, что весь так называемый информационно-ознакомительный этап подготовки покушения – не более чем красивая легенда, придуманная Юсуповым постфактум с единственной целью: доказать «романтическую добросовестность» своих уголовных намерений. В действительности Юсупов с самого начала знал не только то, что Распутин будет непременно убит, но даже то, когда и где именно это случится.

20 ноября Феликс написал своей жене Ирине, находившейся в Крыму: «Я ужасно занят разработкой плана об уничтожении Р[аспутина]. Это теперь просто необходимо, а то все будет кончено. Для этого я часто вижусь с М. Гол[овиной] и с ним [Распутиным]. Они меня очень полюбили и во всем со мной откровенны… Ты должна тоже в том участвовать. Дм. Павл. обо всем знает и помогает. Все это произойдет в середине декабря» ²⁵⁵. В записи В. М. Пуришкевича от 21 ноября содержится прямое указание на то, что к этому моменту у Феликса уже имелся готовый план покушения, согласно которому убийство Распутина должно было произойти именно в юсуповском дворце, притом в самом непродолжительном будущем. «Если вы свободны сегодня, – обратился князь к думскому депутату, завершая беседу с ним, – приезжайте ко мне… а я вам сообщу мой план , исполнимость коего будет находиться в прямой зависимости от степени душевного спокойствия Григория Ефимовича и желания его посетить мой дом вечером в один из ближайших дней » ²⁵⁶(курсив наш. – А. К., Д. К.).

Итак, сообщение Юсупова о том, что окончательный план покушения он выработал совместно с Дмитрием Павловичем, С. М. Сухотиным и В. М. Пуришкевичем лишь на следующий день после первой встречи с В. М. Пуришкевичем, то есть 22 ноября, – очередная хронологическая подтасовка.

Здесь Юсупов допускает еще одну неточность, судя по всему явившуюся неизбежным следствием учиненной им общей путаницы со временем. Он пишет о том, что после определения дня убийства ему «выпадала крайне тяжелая обязанность в течение еще двух недель поддерживать дружеские отношения с Распутиным», хотя в действительности до середины декабря, на которую было намечено покушение, как нетрудно подсчитать, оставалось еще более трех недель. Эта ошибка лишний раз свидетельствует об искаженности всей юсуповской хронологии.

Сказанное не оставляет сомнений в том, что мемуары Феликса Юсупова – тщательно, хотя и не особо грациозно сконструированная полуправда, которую правильнее даже назвать ложью, изготовленной из отдельных кусочков правды.

Что касается «Дневника» В. М. Пуришкевича, то этот источник также не позволяет воссоздать достоверную картину случившегося, поскольку, во-первых, повествует лишь о заключительной фазе заговора, а во-вторых, также не свободен от фактологической тенденциозности, в частности связанной с навязчивым стремлением автора доказать непричастность Дмитрия Павловича к стрельбе.

Требующими исключительно осторожного к себе отношения следует признать и «Записки» Николая Михайловича. Судя по многим признакам, так же как и в случае с «Дневником» В. М. Пуришкевича, одной из главных целей составления этого документа явилось создание (с явным расчетом на последующее обнародование) такой версии, которая представила бы центральной фигурой всего действа князя Феликса, максимально затушевав при этом «великокняжеский фактор», включая фактор самого Николая Михайловича.

Тщательный анализ всей совокупности известных на сегодня фактов и свидетельств позволяет предположить, что история гибели Григория Распутина в действительности была куда более долгой, сложной и многофигурной, чем она предстает в рассказах непосредственных убийц.

Заказчики и исполнители

Разговоры о необходимости любой ценой удалить «старца» от императорского двора, судя по всему, активизировались в великокняжеской среде в начале 1915 года. Наиболее агрессивно по отношению к Распутину и к «немецкой партии», негласной покровительницей которой считалась Александра Федоровна, были настроены вдовствующая императрица Мария Федоровна, великая княгиня Елизавета Федоровна, великие князья Николай Николаевич, Николай и Александр Михайловичи, а также некоторые другие царские родственники.

Весенне-летний политический кризис 1915 года, закончившийся поражением антираспутинских сил, изгнанием из правительства министров, неугодных «старцу», и заменой их «твердыми распутинцами», как можно предположить, сам собой поставил перед великосветской фрондой вопрос о физическом уничтожении зловещего предводителя «темных сил». Однако в условиях отсутствия в дореволюционной России развитого рынка наемных убийц перед высочайшими белоручками, замыслившими преступное дело, возникли серьезные трудности.

Э. С. Радзинский сообщает о найденном в архиве Феликса Юсупова документе, в котором рассказывается о попытке заказать убийство Распутина певице А. А. Беллинг, согласно филерским донесениям в феврале 1916 года несколько раз посещавшей квартиру «старца». Как сообщает сама Беллинг, ее по телефону попросил о встрече «низкий, красивый, немного суховатый голос», а на следующий день в отдельный кабинет ресторана «Донон», где должна была произойти встреча, вошла «статная высокая фигура»: «И хотя он не снял пальто и лицо его было скрыто под маской, мне показалось, что я не первый раз его вижу». Незнакомец предложил певице «выбрать способ убрать Распутина»: «Мы не будем говорить вам, что беремся оградить вас от возмездия „сверху“… Даже вернее всего, что вас уничтожат. Но, зная, что цель вашей жизни – дочь, мы гарантируем ей царское обеспечение на всю жизнь».

Последний пассаж, в котором речь идет о возможном «возмездии „сверху“, позволяет предположить, что в период, когда имел место данный разговор – если он, разумеется, вообще имел место, – убийство Распутина рассматривалось заинтересованными силами как возможный паллиатив более хлопотным и рискованным предприятиям, таким как заключение Александры Федоровны в монастырь или тем паче свержение Николая II, о чем, начиная с середины 1915 года, велись беспрестанные разговоры на всех этажах гвардейско-великосветской фронды, включая самые верхние.

На основании того, что незнакомец в маске был высокого роста и что отрывок из воспоминаний А. А. Беллинг сохранился в архиве Феликса Юсупова, Радзинский делает вывод о том, что заказчиком убийства в данном случае выступил великий князь Александр Михайлович – тесть будущего убийцы Распутина. Даже если предположить, что таинственный визитер действительно был кем-то из Романовых, данная идентификация представляется не бесспорной. Как будет видно из дальнейшего, «человеком в маске» еще с большим успехом мог оказаться, например, великий князь Николай Михайлович, являвшийся сторонником радикальных закулисных действий, призванных предотвратить революцию.

От предложения «человека в маске» Александра Беллинг отказалась.

Усилия по физическому уничтожению Григория Распутина тесно координировали с великими князьями близкие к ним представители великосветской знати, среди которых особой активностью выделялась близкая подруга великой княгини Елизаветы Федоровны – мать Феликса Зинаида Юсупова. Она – одной из первых среди великосветских дам – еще в предвоенный период высказалась против Распутина в личной беседе с Александрой Федоровной и, разумеется, тут же угодила в немилость. «В мои намерения устранить Распутина, – показывал позднее А. Н. Хвостов, – были посвящены лица из высшего света. Например, об этом я говорил с княгиней Зинаидой Юсуповой, которая дала мне понять, что для этой цели я могу рассчитывать на неограниченные денежные средства… Княгиня Юсупова… являясь… представительницей взглядов всей великокняжеской среды, ясно видела, что Распутин ведет династию к гибели» ²⁵⁷.

Событиями, еще более обострившими ненависть семейства Юсуповых, а также близкой подруги Зинаиды Николаевны – великой княгини Елизаветы Федоровны – к «старцу» и Александре Федоровне, не могли не стать московские беспорядки, приключившиеся в мае 1915 года. Прошедшая тогда при прямом попустительстве генерал-губернатора Москвы Ф. Ф. Юсупова-старшего массовая акция, вылившаяся в кровавый погром, изначально мыслилась как «демонстрация патриотической силы», призванная оказать давление на «немецкую партию», засевшую в Петрограде. В итоге, однако, события вышли из-под контроля, приняли мрачный оборот и чуть было не закончились стихийным избиением «немки» Елизаветы Федоровны. Помимо всего прочего, это воочию показало, что угроза быть растерзанными чернью за «попустительство немцам» нависает над всеми представителями «верхов», независимо от того, за Распутина они или против. Как полагает Матрена Распутина, досада Юсуповых на императорскую чету и самозваного царского «духовника» дополнительно усилилась оттого, что по итогам майских событий Юсупов-старший (он же граф Сумароков-Эльстон), выступивший со столь неудачным патриотическим креативом, угодил в отставку.

Даже этих, сугубо косвенных, соображений, думается, вполне достаточно для того, чтобы предположить: Юсупов-младший был не организатором, а всего лишь субподрядчиком заказа на уничтожение Григория Распутина, а заодно подсадной уткой, на которую «старец» должен был клюнуть. Истинными же инициаторами и вдохновителями явились представители старшего поколения «их высочеств» и «сиятельств»…

Особо значимую инспирирующую роль, как можно предположить, сыграла Зинаида Юсупова, которая начала интенсивную антираспутинскую обработку сына еще в период его обучения в Оксфорде (1909–1912), куда Феликс отправился вскоре после первой встречи со «старцем». «Близость Распутина к государю и к императрице сильно беспокоила и возмущала мою мать, и она в своих письмах ко мне часто об этом упоминала» ²⁵⁸. В период непосредственной подготовки убийства Распутина мать продолжала вдохновлять сына. Так, вскоре после антираспутинской речи Пуришкевича в Думе Зинаида Юсупова написала Феликсу: «Милый Феликс, мы находимся под потрясающим впечатлением от речи Пуришкевича. <…> Речь Пуришкевича дышит искренностью и, по-моему, гораздо сильнее всех остальных тем только, что ее сказал Пуришкевич!» В том же письме княгиня указывала, что без ликвидации Распутина и императрицы Александры Федоровны «ничего не выйдет мирным путем» ²⁵⁹.

Таким образом, в цитированном выше отрывке юсуповских мемуаров, в котором говорится о том, что впервые Феликс задумался об убийстве «старца» в ходе беседы с матерью и женой, можно увидеть намек на то, что это кровавое предприятие с самого начала планировалось как своего рода семейное дело клана Юсуповых—Михайловичей.

Обращает на себя внимание также вышеупомянутая фраза Феликса из письма к жене Ирине (напомним, что Ирина являлась дочерью великого князя Александра Михайловича и великой княгини Ксении Александровны): «Ты должна (курсив наш. – А. К., Д. К.) тоже в том (подготовке убийства Распутина. – А. К., Д. К.) участвовать» ²⁶⁰. Лишенный каких бы то ни было подробных разъяснений, этот лаконичный императив звучит как отсылка к более подробным обсуждениям, имевшим место ранее.

К числу семейно-посвященных участников заговора относились также дядя Феликса, председатель Государственной думы М. В. Родзянко и его супруга – сестра Зинаиды Юсуповой.

Главным организатором убийства, как можно понять по целому ряду косвенных свидетельств, явился великий князь Николай Михайлович, который, согласно аттестации Феликса, «не только ненавидел Распутина и сознавал весь его вред для России, но и вообще по своим политическим воззрениям был крайне либеральный человек» ²⁶¹.

В своих мемуарах Феликс неоднократно вспоминает имя Николая Михайловича, всякий раз, однако, давая понять, что тот не был посвящен в планы и обстоятельства покушения: «Он заезжал к нам (уже после ликвидации „старца“. – А. К., Д. К.) по нескольку раз в день, делая вид, что все знает, и стараясь нас поймать на каждом слове. Выискивая разные способы узнать всю правду, он притворился нашим сообщником в надежде, что мы по рассеянности как-нибудь проговоримся»; «Мне было ясно, что он не в курсе дела и в душе очень сердится и досадует на то, что ничего от меня не узнал».

Тем не менее таинственная ремарка – «он притворился нашим сообщником», а также то, что Николай Михайлович – единственный среди прочих высочеств, посетивших Юсупова и Дмитрия Павловича сразу после убийства Распутина, на личности кого Феликс считает необходимым остановиться подробно, – уже эти факты косвенным образом свидетельствуют о том, что роль великого князя в убойном деле была в действительности куда более значительной.

Помимо этого, сохранились записи Николая Михайловича, содержащие ряд неизвестных по другим источникам подробностей убийства Распутина. «Записи эти были сделаны со слов Юсупова», – заключает А. Г. Слонимский, прямо называя великого князя Николая Михайловича «инспиратором в деле подготовки покушения на Распутина» и утверждая, что «Юсупов пишет заведомую ложь», когда заявляет о том, что якобы скрыл от великого князя подробности покушения. (Ниже о великокняжеских записях будет рассказано подробнее.)

Вообще, роль великого князя Николая Михайловича в политических событиях конца 1916 – начала 1917 года, как представляется, до сих пор не получила справедливой оценки. В действительности он, наряду с лидерами Прогрессивного блока, с которыми пребывал в теснейшем контакте, явился одним из главных организаторов «штурма власти», начатого 1 ноября 1916 года думской речью П. Н. Милюкова, вошедшей в историю под названием «Глупость или измена?».

В этой речи кадетский лидер прибег к своеобразному методу «парламентского камлания». Завершая каждый свой обличительный пассаж риторическим рефреном, Милюков фактически обвинил премьер-министра Б. В. Штюрмера и императрицу Александру Федоровну в немецком шпионаже: «Из края в край расползаются темные слухи о предательстве и измене. Слухи эти забираются высоко и никого не щадят. Имя императрицы все чаще повторяется вместе с именами окружающих ее авантюристов… Что это – глупость или измена?»

Выступление Милюкова, подобно выстрелу в горах, спровоцировало камнепад антираспутинских выступлений в Думе. На этом же заседании представитель крайне левой фракции трудовик А. Ф. Керенский резко атаковал правительство, которое, «не желая считаться с общественным мнением, задушив печать, задушив все общественные организации, презрительно относясь даже к большинству Государственной думы, в то же время в своей деятельности руководствуется нашептываниями и указаниями безответственных кругов, руководимых презренным Гришкой Распутиным» ²⁶².

В тот же день – 1 ноября 1916 года – прибывший в Ставку Николай Михайлович вручил Николаю II письмо, в котором фактически предложил ему удалить от себя жену: «Ты веришь Александре Федоровне. Оно и понятно. Но что исходит из ее уст есть результат ловкой подтасовки, а не действительной правды. Если ты не властен отстранить от нее это влияние, то по крайней мере огради себя от постоянных систематических вмешательств этих нашептываний через твою супругу. Если твои убеждения не действуют – а я уверен, что ты уже неоднократно боролся с этим влиянием, – постарайся изобрести другие способы, чтобы навсегда покончить с этой системой». Недостаток супружеской ласки, по мнению Николая Михайловича, с лихвой должен был компенсироваться возвращением народной любви, утраченной Николаем по вине Александры: «Твои первые порывы и решения всегда замечательно верны и попадают в точку. Но как только являются другие влияния, ты начинаешь колебаться и последующие твои решения уже не те. Если бы тебе удалось удалить это постоянное вторжение во все дела темных сил, сразу началось бы возрождение России и вернулось бы утраченное тобой доверие громадного большинства подданных твоих. Все последующее быстро наладится само собой… Когда время настанет – а оно уже не за горами, – ты сам с высоты престола можешь даровать желанную ответственность министерства перед тобой и перед законодательными учреждениями». Письмо Николая Михайловича являлось своего рода «последним предупреждением» императору, наряду с настойчивыми рекомендациями и увещеваниями, содержавшими прямую угрозу: «Ты находишься накануне эры новых волнений, – скажу больше: накануне эры покушений».