Текст книги "Распутин. Жизнь. Смерть. Тайна"

Автор книги: Александр Коцюбинский

Соавторы: Даниил Коцюбинский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

В этих условиях любые направленные против «старца» инсинуации приобретали в глазах царя и особенно царицы обратный смысл: «…сказала Мама: „Чем боле тебя ругают, тем ты мне дороже…“ – „А почему такое?“ – спрашиваю у Ей… „А потому, – говорит, – што я понимаю, што все худое ты оставляешь там, штобы ко мне притти очищенным… И я тебя жалею за те муки, што ты от людей принимаешь для меня… и еще ты мне оттого дороже!..“» ²²⁰

И все же на следующий день после благословения царя иконой, 5 августа, Григорий Распутин вынужденно отбыл в Покровское. Э. С. Радзинский объясняет это решение тем, что Николай и Александра якобы стремились таким образом не допустить того, чтобы в общественном сознании имя Распутина соединилось с грядущими заведомо непопулярными кадровыми решениями – отставкой главнокомандующего великого князя Николая Николаевича и назначением на его место самого императора.

Думается, что, помимо этого, решение императора свидетельствовало еще и о том, что история с «Яром», хотя и была официально «похоронена», все же оставила в душе Николая тяжелый осадок, в итоге чего царь так легко удалил Нашего Друга на сравнительно долгое время ²²¹.

Почувствовав, что размолвка с государем полностью не преодолена и будучи фактически спешно вытуренным из Петербурга, оскорбленный Распутин впал в состояние психологической декомпенсации.

На пароходе «Товар-Пар», везшем его в Тобольск, пьяный Григорий стал нарочито куражиться: собрал вокруг себя солдат, призывал их петь хором, обозвал официанта «жуликом», заявив, что тот украл у него три тысячи рублей, наконец, «позволил себе неуважительно отозваться об императрице и ее августейших дочерях» ²²², а в заключение, будучи совершенно пьяным, уснул в своей каюте и обмочился.

На Распутина было заведено сразу два дела: «бытовое» (об оскорблении официанта) и «политическое» (об оскорблении царственных особ). Однако непродолжительное время, когда Николай II готов был начать верить полицейским донесениям, компрометирующим «старца», прошло. 15 августа генерал Джунковский неожиданно для себя получил отставку. А история с хулиганскими выходками «старца» на пароходе «Товар-Пар» вскоре канула в Лету. Как пишет С. П. Белецкий, «факт происшествия этого не был в достаточной степени дознанием установлен, так как многие из пассажиров не были опрошены за нерозыском и неуказанием их заявительницею» ²²³.

Тем временем общественность, ободренная стремительным отъездом Распутина из Петрограда ²²⁴, продолжала развивать натиск на самодержца. В оппозицию, по сути, перешла даже часть императорского правительства.

21 августа подавляющее большинство членов Совета министров подписало коллективный протест против своего председателя – И. Л. Горемыкина, а также против планируемой отставки Николая Николаевича с поста Верховного главнокомандующего.

22 августа в Думе окончательно сложился оппозиционный по отношению к И. Л. Горемыкину Прогрессивный блок, в который вошло большинство думских фракций, включая умеренно-монархические.

Но буря и натиск фронды разбились о новую (а точнее, все ту же старую, лишь на миг поколебленную было) стену самодержавного упрямства.

23-го числа Николай подписал указ о своем назначении Верховным главнокомандующим и вскоре отбыл в Ставку.

Известие о смещении Николая Николаевича с поста главнокомандующего вызвало общий шок. Мало кто верил в военную звезду невезучего императора. Кроме того, отъезд Николая II из столицы в Ставку означал еще большее усиление влияния на внутренние дела в государстве со стороны «темных сил» – Григория Распутина и тех, кого считали его покровителями и приспешниками.

Охота на «святого черта»

По словам тогдашнего руководителя МИД С. Д. Сазонова, «центр правительственной власти, за продолжительным отсутствием Государя, перешел в руки несведущих и недостойных людей, сгруппировавшихся вокруг Императрицы и ее вдохновителей, во главе которых находился приобретший позорную известность Распутин» ²²⁵. Определяющим, как отмечает историк А. Я. Аврех, при назначении на все ответственные посты отныне стало отношение того или иного сановника к Нашему Другу и равным образом отношение Нашего Друга к предполагаемой кандидатуре.

Конечно, не стоит думать, что Распутин «заменил царя» или что он хотя бы полностью контролировал политическую волю Александры Федоровны. Именно в это время Григорий жаловался П. Г. Курлову: «Иногда целый год приходится упрашивать Государя и Императрицу для удовлетворения какого-нибудь ходатайства» ²²⁶. Тем не менее было ясно, что атака антираспутинских сил отбита и что сложности, возникшие летом 1915 года в отношениях между царем и «старцем», остались позади.

3 сентября царским указом был приостановлен созыв Государственной думы, которая готовила антираспутинский запрос правительству. Спустя два дня Николай II дал отставку начальнику своей походной военной канцелярии – антираспутинцу князю Владимиру Орлову (через него проходили письма царствующих особ), с которым решил расстаться, несмотря на двадцатилетнюю дружбу. После этого в отставку постепенно стали отправляться один за другим члены правительства, выступавшие против Распутина и Горемыкина.

Со своей стороны, Анна Вырубова, обеспокоенная дальнейшей судьбой «отца Григория», поручила князю М. М. Андронникову подыскать подходящую кандидатуру на пост директора Департамента полиции. Андронников предложил С. П. Белецкого, уволенного в свое время В. Ф. Джунковским и готового на все ради возвращения в должность. После этого Вырубова решила, что министром внутренних дел легче всего назначить А. Н. Хвостова, нижегородского экс-губернатора и лидера крайне правой фракции Государственной думы. Сметливая, но не слишком хорошо разбирающаяся в политических нюансах фрейлина, вероятно, полагала, что таким образом и думцев удастся успокоить, и «интерес соблюсти». Кроме того, она, вероятно, помнила, что кандидатура Хвостова обсуждалась еще в 1911 году и что тогда Распутин дал понять, что этот кандидат в целом хорош и, хотя еще слишком «молод и горяч», может пригодиться в будущем.

23 сентября царь вернулся из Ставки в столицу.

24 сентября А. А. Вырубова вызвала Распутина из Покровского.

26 сентября вместо А. Д. Самарина обер-прокурором Синода назначен Александр Волжин – дальний родственник А. Н. Хвостова.

27 сентября А. Н. Хвостов стал управляющим МВД.

28 сентября запланированное назначение получил С. П. Белецкий.

В тот же день в Петроград прибыл Распутин, и в царском Дневнике появилась запись: «Вечер провели хорошо у Ани с Григорием» ²²⁷.

Царское расположение, таким образом, вернулось к Григорию полностью. Встречи с императором стали происходить регулярно, когда тот наведывался из Ставки в столицу.

«28 сентября 1915. Понедельник. <…> Вечер провели хорошо у Ани с Григорием».

«21 октября 1915. Среда. <…> Вечером видели Григория у Ани».

«21 ноября 1915. Суббота. <…> Вечером посидели у Ани с Григорием» ²²⁸.

На первый взгляд Распутин мог чувствовать себя победителем. Тем не менее он ощущал, что эта его победа – из разряда пирровых. Ведь было ясно: общественность, у которой из-под самого носа похитили заветный дар под названием «министерство доверия», никогда этого Распутину не простит. «Душа очень скорбит, – жаловался „старец“, – от скорби даже оглох. Бывает на душе два часа хорошо, а потом неладно… Да потому… [что] неладно творится в стране, да проклятые газеты пишут обо мне, сильно меня раздражают, придется судиться». Григорий получал анонимные письма с требованием немедленно создать ответственное министерство – а не то «тебя убьем, пощады не будет – рука у нас не дрогнет, как у Гусевой». Уже после приезда какая-то неизвестная дама справлялась о нем у жены швейцара в доме на Гороховой: когда Распутин ездит в Царское Село, когда и куда он ходит в церковь.

Очередной придворный ренессанс «отца Григория» еще более углубил пропасть психологического отчуждения между царями, с одной стороны, и общественностью – с другой. Однако ближайшие события, казалось, подтвердили глубокий и спасительный для царской семьи смысл появления Распутина в Петрограде.

24 ноября 1915 года Николай вместе с Алексеем отбыл в Ставку, а уже 3 декабря 1915 года у Алексея на фоне простуды началось неостанавливаемое носовое кровотечение. 5 декабря император вместе с сыном возвратился в Царское Село, куда на следующий день был вызван Григорий. Распутин приехал, дал Алексею яблоко, погладил его по голове, прочел молитвы, и состояние мальчика сразу же стало улучшаться.

«6 декабря 1915. Воскресенье. <…> После обеда приехал Григорий; посидели вместе у кровати Алексея» ²²⁹.

В этом месяце Николай встречался с Распутиным еще по меньшей мере дважды.

«11 декабря 1915. Пятница. <…> После чая недолго видели Григория».

«26 декабря 1915. Суббота. <…> До всенощной у нас посидел Григорий» ²³⁰.

Но чем дальше в стране развивался политический кризис, тем меньше царское расположение могло служить для «старца» гарантией безопасности.

Идиллия «Распутин—Андронников—Белецкий—Хвостов», в рамках которой министр внутренних дел А. Н. Хвостов и его товарищ (заместитель) С. П. Белецкий давали Распутину de facto возможность контролировать МВД, а М. М. Андронников играл роль посредника в отношениях Распутина с другими сановниками, продолжалась недолго. Противоречий между всеми участниками этой колченогой «квадриги» с самого начала было предостаточно, однако главным являлось то, что Хвостов, рассчитывавший при помощи Распутина занять кресло председателя Совета министров, столкнулся с явным нежеланием Григория помочь ему в этом деле: «Больно много сразу хочет А. Н. Хвостов, пусть не горячится; все будет в свою пору» ²³¹.

Тогда «Алешка» (так называл Хвостова Распутин), обладавший, кроме того, как выяснилось, незаурядным криминальным темпераментом, решил раз и навсегда покончить с излишне строптивым «старцем». Разработанных Хвостовым сценариев покушения на «отца Григория» хватило бы на детективный сериал.

Сперва решено было отправить Распутина в поездку по святым местам, поручив сопровождающему его игумену Мартемиану столкнуть «старца» под поезд. В докладе государю Хвостов подчеркивал, что «поездка Распутина по святым местам не только будет полезна в смысле умиротворения Государственной думы, но и рассеет всякие несправедливые толки о жизни Распутина и будет свидетельствовать о религиозных порывах его натуры». Распутин от путешествия, однако, предусмотрительно уклонился.

Тогда стали думать о том, чтобы выманить Распутина из дома приглашением какой-нибудь дамы, дабы в темном переулке оглушить, задушить и бросить в Неву.

Хотели также подсыпать Григорию яд в вино, для чего планировалось участие начальника распутинской охраны полковника М. Комиссарова.

Разгорячившийся Хвостов планировал даже собственноручно пристрелить «старца».

Потом решили, что для начала не худо бы просто поколотить Распутина – для острастки, а также для того, чтобы морально подготовить двор к возможному убийству.

Все эти планы остались нереализованными по причине нерешительности и недостаточной серьезности их организаторов и исполнителей.

20 января 1916 года Николай – под прямым давлением со стороны Александры Федоровны, Распутина и митрополита Питирима – назначил на пост председателя Совета министров не А. Н. Хвостова, как планировалось до того, а шестидесятивосьмилетнего Б. В. Штюрмера. «Старикашка на веревочке» – так определил его сам «старец».

Возмущенный разум Хвостова заработал еще более бешено. Возник план убийства Распутина есаулом Каменевым в автомобиле. Затем решено было привлечь к организации покушения журналиста Б. М. Ржевского, который должен был связаться с находившимся за границей Илиодором. Предполагалось, что тот должен будет помочь организовать убийство Распутина силами своих старых знакомых – царицынских «молодцов», коим было назначено вознаграждение в размере одной тысячи рублей на каждого.

Однако директор Департамента полиции С. П. Белецкий, решивший к этому времени начать интригу против своего шефа, то есть А. Н. Хвостова (которого он с самого начала планировал подсидеть), собрал на Б. М. Ржевского исчерпывающий компромат, после чего, с документами в руках, «загнал Ржевского в угол» и заставил во всем признаться.

Одновременно слухи о готовящемся на него покушении дошли и до самого «старца». Скорее всего, утечку информации (сознательно или по глупости) допустил сам Б. М. Ржевский.

«Вот видишь? – моя рука. Вот эту руку поцеловал министр, и он хочет меня убить», – сокрушался Распутин, обращаясь к Манасевичу-Мануйлову ²³². «И кто убить-то хочет… Толстопузый… Алешка Хвостов» (Алексей Хвостов действительно был одним из самых крупных – по части объема талии – государственных мужей в империи. – А. К., Д. К.). «Понимаешь… – говорил раздираемый обидой и жалостью к себе „старец“, – смерть возле меня. Она ко мне лезет, как потаскуха… Уже много раз я ее гнал… Потому у меня своя звезда» ²³³.

Через Распутина о готовящемся убийстве узнали Александра Федоровна и Вырубова, организовавшие срочное расследование по линии военной контрразведки. Белецкий, решивший попридержать компромат на Ржевского до лучших времен, в данном случае просчитался и не попал в число лиц, своевременно угодивших императрице.

Догоняя «ушедший поезд», Белецкий учинил обыск на квартире у Ржевского и обнаружил там письмо Ржевского к Хвостову, прямо компрометирующее последнего. Ни словом не обмолвясь о находке Хвостову, Белецкий одновременно вынудил его выслать Ржевского в Сибирь за обнаруженную незаконную торговлю железнодорожными билетами Красного Креста. Хвостов рвал и метал, но вынужден был сплясать под дудку своего заместителя.

8 февраля 1916 года вернувшийся из Ставки Николай отдал премьер-министру Штюрмеру распоряжение начать расследование по делу о заговоре против Распутина. Расследование, правда, вскоре зашло в тупик: Ржевский отказался от всех антихвостовских заявлений, а Хвостов, в свою очередь, смог убедить Николая в служебной нечистоплотности Белецкого, в результате чего последний был снят с должности директора Департамента полиции.

Понимая, что «распутинская партия» все равно продолжит развивать атаку, Хвостов решил активизировать натиск на «старца», рассчитывая, вероятно, что в какой-то момент император испугается гнева общественности и сдастся, то есть перестанет защищать Распутина. Активно распуская слухи о том, что Распутин шпион, А. Н. Хвостов приказал провести обыск у нескольких его друзей и выслал из столицы распутинского секретаря Арона Симановича.

Тем временем расследование, инициированное Александрой Федоровной, раздобыло необходимые улики против А. Н. Хвостова, и его контратака была с трудом отбита. Кроме того, «Алешку» выдал Илиодор. Так и не дождавшись от министра-сообщника обещанных денег, Илиодор прислал Распутину подробный план готовившегося на него покушения, прося Григория «возбудить вопрос о разрешении Илиодору прибыть в столицу» ²³⁴.

В разгар организованной против него Хвостовым интриги Распутин предпринял ловкий политический ход: уговорил царя лично явиться в Думу и примириться таким образом с либеральными оппозиционерами, сказав им: «Я ваш, и вы мои, из-за чего нам ссориться, будем жить в ладу» ²³⁵. Эта идея созрела у Распутина еще раньше, однако воплотить ее в жизнь он решил именно теперь. «А знаешь что? – говорил он еще до размолвки Хвостову. – Я его пошлю самого в Думу: пускай поедет, откроет, и никто ничего не посмеет сделать» ²³⁶.

9 февраля 1916 года Николай в первый и последний раз в жизни переступил порог Государственной думы. Депутаты были до такой степени тронуты высочайшим вниманием, что вплоть до осени 1916 года вели себя относительно спокойно. Хвостов в итоге остался без потенциальной поддержки со стороны думцев, и его смещение не вызвало того шквала возмущения, который в противном случае был бы неизбежен.

В начале 1916 года обер-прокурором Синода вместо близкого к Хвостову А. Волжина, оказавшегося к тому же излишне строптивым, был назначен Николай Раев – экс-директор Высших женских курсов.

Царь вернулся из Ставки в Петроград 18 февраля, однако на увольнение А. Н. Хвостова решился лишь 27-го числа. В этот день Николай позвал Распутина причащаться и говеть, с горечью рассказывал впоследствии А. Н. Хвостов, «и в день причастия обнял его и сказал: „Мы никогда с тобой не расстанемся»… и вынул бумажку – мою отставку“ ²³⁷. К слову, царский Дневник в этот день о встрече с Григорием не упоминает, хотя и начинается с сообщения о том, что Николай и члены его семьи утром «сподобились причаститься Святых Христовых Тайн» ²³⁸. Если Хвостов не выдумал рассказанный им эпизод, это свидетельствует о том, что в этот период, как и в начале знакомства, Николай письменно фиксировал не все свои встречи со «старцем».

Колебания царя, продолжавшиеся несколько дней, были вполне объяснимы. Отставка ультрамонархиста только за то, что он осмелился противостоять «старцу», пусть даже в столь своеобразной форме, как организация заказного убийства, не могла не вызвать в обществе очередную волну раздражения, силу которой заранее предугадать было невозможно.

Хвостов, правда, падать духом не собирался и, удаляясь с поста руководителя МВД, по слухам, прихватил – в качестве «выходного пособия» – миллион казенных рублей…

Одолевший Хвостова Распутин стал еще активнее вмешиваться в политику, слать бесконечные записки министрам, банкирам, различным влиятельным лицам, контролировать назначения, повышения, помилования, отсрочки, освобождения, субсидии.

Продолжала усиливаться хотя и не абсолютная, но все же очень сильная зависимость от него императрицы. 26 апреля 1916 года Александра Федоровна шокировала высшее общество тем, что решила причаститься вместе с Распутиным в Федоровском соборе. Как считает Морис Палеолог, именно в этот период царица окончательно уверилась в том, что «ей выпала миссия спасти Православную Русь и что ей для успеха в этом необходимы указания и покровительство Распутина… ²³⁹».

Избавившись от угрозы со стороны Хвостова, Распутин, однако, не почувствовал, да и не мог почувствовать себя в безопасности: «Я еще раз… вытолкал смерть… Но она придет снова… Как голодная девка пристает…» ²⁴⁰

В течение весны—лета 1916 года Григорий, как бы предчувствуя неладное, стремится покинуть столицу и несколько раз выезжает в Покровское, но каждый раз императрица вызывает его обратно.

В столице тем временем, как вспоминал позднее учитель царских детей Пьер Жильяр, все видели в Распутине «пагубного советчика при дворе, на него возлагали ответственность за все бедствия, от которых страдала страна. Его обвиняли во всех пороках и всяческих излишествах, из него делали чудовищное и отвратительное, почти сказочное существо, способное на все низости и мерзости. Для многих он был порождением дьявола, Антихристом, пришествие которого должно было положить начало самым страшным бедствиям» ²⁴¹. Прощаясь 3 августа с персоналом МИД, отправленный в отставку С. Д. Сазонов желчно резюмировал: «Император царствует, но управляет императрица… Под указку Распутина» ²⁴².

«Вместе с чувством неуважения к особе государыни императрицы Александры Федоровны, – указывалось в это же время в одном из докладов Департамента полиции, – необходимо еще отметить и распространение в массе чувства озлобления в отношении ее как немки. Государыню императрицу и даже в интеллигентных кругах считают вдохновительницей и руководительницей кампании в пользу сепаратного мира с Германией» ²⁴³.

«Страна ждала своего избавления и страстно желала, чтобы кто-нибудь освободил ее от человека, которого она считала злым гением России» ²⁴⁴.

К осени 1916 года сформировалась новая команда «старца», состоящая из премьер-министра Б. В. Штюрмера, начальника его канцелярии, многолетнего агента Департамента полиции и политического проходимца И. Ф. Манасевича-Мануйлова, давнего распутинского конфидента П. А. Бадмаева. 6 сентября 1916 года к этой группе присоединился последний глава царского МВД А. Д. Протопопов – давний пациент Бадмаева (лечился от прогрессивного паралича), до назначения на должность занимавший пост товарища председателя Государственной думы. Этот человек искренне стремился к тому, чтобы спасти Григория от гибели, но так и не сумел это сделать…

Мнимый больной патриот

История заговора против Григория Распутина и его убийства по сей день выглядит мутноватой. Не до конца понятен истинный мотив главного убийцы – Феликса Юсупова. Не вполне ясно также, кто явился главным инициатором этого криминального действа. Невозможно, таким образом, более или менее однозначно ответить и на вопрос о том, каким образом заговорщикам удалось заманить в смертельную ловушку человека, тончайшая интуиция которого до той поры не знала осечек.

Основная версия трагедии, разыгравшейся в ночь с 16 на 17 декабря в фамильном дворце Юсуповых на Мойке, 94, изложена в мемуарах двух непосредственных участников покушения: князя Ф. Ф. Юсупова-младшего (на протяжении жизни автор частично корректировал свои воспоминания) и крайне правого депутата Государственной думы В. М. Пуришкевича. Несмотря на то что оба этих источника, согласно мнению большинства историков, в полной мере достоверными считаться не могут, они по сей день остаются той фактологической базой, которую не может обойти ни одно исследование, посвященное изучению истории гибели Григория Распутина.

Самостоятельное источниковое значение имеют также «Записки» великого князя Николая Михайловича Романова, находившегося в тот период в тесном контакте с Юсуповым-младшим, еще одним сообщником – великим князем Дмитрием Павловичем (а также и В. М. Пуришкевичем) – и черпавшего сведения, касающиеся обстоятельств убийства «старца», из первых рук.

Все три упомянутых источника фактически признают, что авторский патент на организацию покушения принадлежит Феликсу Юсупову.

В опубликованном отрывке из «Дневника» В. М. Пуришкевича содержится следующая запись от 21 ноября 1916 года, сделанная спустя два дня после того, как Владимир Митрофанович выступил в Государственной думе с яркой антираспутинской речью:

«Сегодня, ровно в 9 час. утра, ко мне приехал князь Юсупов… „Ваша речь не принесет тех результатов, которых вы ожидаете, – заявил он мне сразу. – Государь не любит, когда давят на его волю, и значение Распутина, надо думать, не только не уменьшится, но, наоборот, окрепнет…“

„Что же делать?“ – заметил я. Он загадочно улыбнулся и, пристально посмотрев мне в глаза немигающим взглядом, процедил сквозь зубы: „устранить Распутина“.

Я засмеялся.

„Хорошо сказать, – заметил я, – а кто возьмется за это, когда в России нет решительных людей, а правительство, которое могло бы это выполнить само, и выполнить искусно, держится Распутиным и бережет его как зеницу ока?“

„Да, – ответил Юсупов, – на правительство рассчитывать нельзя, а люди все-таки в России найдутся“. – „Вы думаете?“ – „Я в этом уверен, и один из них перед вами…“»

Последняя юсуповская реплика отнюдь не должна рассматриваться как намек Феликса на то, что идея заговора явилась плодом коллективного творчества нескольких заговорщиков, «одним из которых» был князь Феликс. Из дальнейшего ясно следует, что Юсупов вполне определенно представил себя Пуришкевичу как инициатора и главного организатора покушения, имеющего все основания называть его замысел «мой план».

Великий князь Николай Михайлович пишет о том, что Юсупов пришел к мысли о необходимости физического уничтожения Распутина после того, как «возобновил знакомство» с ним осенью 1916 года: «Чем больше они виделись, тем больше Распутин становился ему противным, и он с ужасом думал, что другие (т. е. Александра Федоровна и государь) находятся вполне под его властью и что России угрожают самые пагубные последствия… А тем временем Распутин… откровенно высказывал ему свои невероятные планы на будущее. К концу декабря было решено подписать сепаратный мир с Германией. Это вызвало у Юсупова желание, а вскоре и твердое решение покончить с ним во что бы то ни стало». При этом причины, побудившие Феликса начать общение со «старцем», прерванное несколько лет назад, Николай Михайлович никак не раскрывает.

Сам Ф. Ф. Юсупов утверждает, что к идее физического устранения «старца» пришел вполне самостоятельно, хотя и намекает на косвенное влияние со стороны семьи: «Эта мысль (уничтожить преступного «старца». – А. К., Д. К.) зародилась во мне впервые во время одного разговора с моей женой и матерью в 1915 году, когда мы говорили об ужасных последствиях распутинского влияния. Дальнейший ход политических событий снова вернул меня к этой мысли, и она все сильнее укреплялась в моем сознании».

Сразу, однако, следует отметить, что, решая вопрос о достоверности мемуаров Феликса Юсупова, необходимо учитывать то, что, декларируя свое намерение «рассказать правду в ответ на лживые россказни, всюду печатавшиеся» ²⁴⁵, в действительности убийца Распутина стремился в первую очередь к несколько иному. А именно к тому, чтобы любой ценой морально и исторически оправдать свой в высшей степени политически спорный – особенно в свете всех последующих событий ²⁴⁶– поступок, к тому же явившийся тяжким уголовным преступлением.

Решить данную задачу Юсупову было тем сложнее, что, повествуя о своем убойном предприятии, он вынужден был покрывать пеленой лукавых намеков и недосказанности – или же вовсе утаивать – часть фактов, связанных с именами великих князей, а также иных лиц, чью прямую либо косвенную причастность к убийству Распутина Юсупов не считал возможным обнародовать.

Не приняв во внимание все это, невозможно объяснить те грубые фактологические несуразности, которыми изобилуют стилистически гладкие юсуповские мемуары и которые серьезным образом затрудняют поиск ответов на ключевые вопросы, возникающие в связи с историей трагедии, разыгравшейся в ночь с 16 на 17 декабря 1916 года в фамильном дворце князя Юсупова, что на набережной Мойки…

Итак, если верить Юсупову, то, начиная с 1915 года – то есть, напомним, с того времени, как, с одной стороны, Распутин вернул себе расположение императора, а с другой – началось Великое отступление русской армии под натиском германских войск, – молодой князь стал видеть в Распутине «корень зла», из-за которого «немецкая партия, имевшая в лице „старца“ столь ценного помощника, конечно, торжествовала»: «Получая самые последние сведения, иногда тайные и чрезвычайной важности, императрица посылала за Распутиным и советовалась с ним, а если принять во внимание, кем он был окружен, то станет неудивительным, что при таких условиях в Германии заблаговременно знали почти о каждом нашем наступлении, также о всех планах и переменах военного и политического характера» ²⁴⁷.

Понимая, как человек просвещенный, что одних лишь подозрений и косвенных улик для окончательного вынесения смертного приговора недостаточно, Юсупов спешит представить себя добросовестным следопытом-мстителем: «Я решил, не придавая особого значения всем волнующим слухам, прежде всего фактически убедиться в предательской роли Распутина и получить неопровержимые данные об его измене», «ближе познакомившись с ним самим» и воспользовавшись с этой целью «приглашениями М. Г.» – поклонницы «старца» Марии (Муни) Головиной, давней знакомой Феликса ²⁴⁸, впервые представившей его Распутину еще в 1909 году.

Далее, однако, начинаются первые неувязки: «От М. Г. я узнал, что Распутин постоянно спрашивает обо мне».

Вопрос: если, как на этом настаивает сам Юсупов, первый и единственный раз они с Распутиным виделись в конце 1909 года, можно ли допустить, что спустя семь лет, в конце 1916 года – аккурат к тому моменту, когда Феликс задумал его физически уничтожить, – «старец» вдруг начал «постоянно спрашивать» о своем давнем, однократно виденном знакомом?

Впрочем, несколькими страницами ниже Юсупов вдруг заявляет о том, что его «первая встреча» с Распутиным состоялась «четыре года назад» ²⁴⁹, то есть, как нетрудно вычислить, в 1912, а отнюдь не в 1909 году. Примечательно, что в тексте воспоминаний, составленном Феликсом Юсуповым в 1950-е годы на основе публикации 1927 года, данная хронологическая нелепость опущена.

И вновь – сумбур вместо логики.

Из пересказанной Юсуповым его беседы с М. Г., состоявшейся в конце 1916 года – незадолго до встречи со «старцем», – ясно следует, что, во-первых, князь уже к тому моменту был абсолютно убежден в необходимости устранения Распутина, а во-вторых, что подозрение в принадлежности к «немецкой партии» являлось лишь одной из предъявляемых «старцу» инвектив. Помимо этого, Юсупов обвинил его также в развращенности, невежестве, прямом вторжении в государственные дела и, наконец, в подрыве авторитета царской власти как внутри России, так и за границей. «Вернувшись домой, я стал обдумывать свой дальнейший образ действий. То, что я слышал от М. Г., только еще лишний раз подтвердило мне, что против Распутина одними словами бороться недостаточно. Бессильны логика, бессильны самые веские данные для убеждения людей с помраченным сознанием…»

Все это, как нетрудно заметить, косвенным образом дезавуирует утверждение Юсупова о том, что он якобы «не придавал значения всем волнующим слухам» и, собираясь сблизиться с Распутиным, стремился «прежде всего фактически убедиться в предательской роли Распутина и получить неопровержимые данные о его измене». В действительности у Юсупова с самого начала имелось априорное идеологическое обоснование виновности Распутина – независимо от его реальной или мнимой шпионской деятельности. В основе этой априорной виновности лежал сам факт близости к престолу «человека с такой ужасной репутацией».

Именно поэтому, еще до начала общения с Распутиным и выяснения вопроса о его прямом либо косвенном шпионаже, Юсупова и днем и ночью уже терзала «одна навязчивая мысль – мысль избавить Россию от ее опаснейшего внутреннего врага». Причем это была именно мысль об убийстве: «Как можно убить человека и сознательно готовиться к этому убийству? Мысль об этом томила и мучила меня. Но вместе с тем внутренний голос мне говорил: „Всякое убийство есть преступление и грех, но, во имя Родины, возьми этот грех на свою совесть… Сколько на войне убивают неповинных людей, потому что они «враги отечества»… А здесь должен умереть один…“ <…> Понемногу все мои сомнения и колебания исчезли. Я почувствовал спокойную решимость и поставил перед собой ясную цель: уничтожить Распутина. Эта мысль глубоко и прочно засела в моей голове и руководила уже всеми моими дальнейшими поступками».