Текст книги "Хлыст"
Автор книги: Александр Эткинд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 58 страниц) [доступный отрывок для чтения: 24 страниц]
Часть 3. Поэзия
Добролюбов
Александр Добролюбов осуществил в жизнь неопределенные мечтания современников. Самым радикальным и текстобежным способом он ушел: из символистов – в сектанты, из интеллигенции в народ, из культуры в природу. Метонимия эпохи, созданная им судьба воплотила черты исторического целого, частью которого была [964]964
Биография Добролюбова прослежена в статье: К. М. Азадовский. Путь Александра Добролюбова – Творчество А. А. Блока и русская культура XX века. Блоковский сборник-3= Ученые записки Тартуского государственного университета, 459.Тарту, 1979, 121–146. См. также: Е. Иванова. Один из «темных» визитеров – Прометей.Москва, вып. 12, 1980.
[Закрыть]. Больше чем кто-либо другой, Добролюбов осуществил мечту символистов о переходе искусства в жизнь, о жизнестроительстве по законам искусства. Как писал о нем Бердяев, «есть художество жизни, по значению своему превышающее всякое художество мысли» [965]965
Н. Бердяев. Духовное христианство и сектантство в России – в его: Собрание сочинений,Paris: YMCA-Press, 1989, 3,457.
[Закрыть].
ПРАКТИЧЕСКОЕ ДЕКАДЕНТСТВО
Отец ею, чиновник и статский советник, пытался влиять на сына «в духе Белинского и 60-х годов» [966]966
С. А. Венгеров. А. Добролюбов – в кн.: Русская литература XX века.1890–1910. Под ред. С. А. Венгерова. Москва, 1914, 1,265.
[Закрыть], но преуспел мало: сын гордился тем, что первые же его стихи стали воспринимались как декадентские. По выражению Венгерова, это было особого рода «практическое декадентство». Добролюбов исповедовал его, «как религию: не только писал, но и жил по-декадентски». В частности, он курил опий, «склоняя к этому и других в своей узенькой комнатке […], оклеенной черными обоями», и не снимая носил черные перчатки. К этому времени, вероятно, относится дошедшая до нас во фрагментах повесть Добролюбова, ассоциирующаяся с хлыстовскими историями кровавого причастия. Герой сообщает,
что он должен причаститься человеческой крови и совершить какое-то таинство, и как он подготавливается к этому таинству, как он вместе с приятелем заманил какую-то девушку в парк и вырезал у нее квадратики мяса из спины, и как они причастились этими кусочками вкусными, и он стал особенным [967]967
Этот сюжет известен по воспоминаниям A. Л. Слонимского, бывшего на авторском чтении; см.: А. Л. Соболев. Реальный источник в символистской прозе: механизм преобразования – Тыняновский сборник. Пятые Тыняновские чтения.Рига: Зинатне, 1994, 149–150. Стоит задуматься над сдвигом от причащения кусочками груди в истории Гакстгаузена к причащению кусочками спины в истории Добролюбова.
[Закрыть].
Студент классического отделения Петербургского университета, Добролюбов был учеником самых известных профессоров – в частности Ф. Ф. Зелинского, и поклонником французских символистов. По отзыву хорошо знавшего его в студенческие годы Брюсова, Добролюбов «был тогда крайним „эстетом“» [968]968
В. Брюсов. Автобиография – в кн.: Русская литература XX века,111.
[Закрыть]. Экстремизм его культурного поиска закономерно сопровождался романтизацией смерти. Черные обои в его комнате напоминали гроб; его странные речи воспринимались как проповедь самоубийства. Иногда он садился на пол посреди светской беседы; иногда рассказывал в обществе о том, как курит гашиш; иногда намекал на нечто такое, что давало потом повод рассказывать о «черных мессах», которые он проводил в своем странном жилище. Психиатр Николай Баженов писал о Добролюбове как о душевнобольном [969]969
Н. Н. Баженов. Психиатрические беседы на литературные и общественные темы.Москва: т-во А. И. Мамонтова, 1903, 66–67.
[Закрыть]; правда, он признавался, что диагноз ставил заочно. Впрочем, Добролюбову придется испытать принудительную психиатрическую помощь.
За эпатажем, как всегда, стояло недовольство жизнью как она есть. «Нужно создавать новый мир, новую землю», – позже писал Добролюбов в своем манифесте, письме в редакцию Весов [970]970
А. Добролюбов. Сочинения. Из книги невидимой.Berkeley: Berkeley Slavic Specialties, 1983, 86.
[Закрыть].
И стихами:
В 1898 году Добролюбов уходит.О том, как воспринимался публикой его пример, расскажет цитата из книги популярного киевского автора:
Это – бродячая Русь, Русь подземная, мистическая сила, редко воплощаемая, это те, что творят невидимую жизнь ея… К ним относится и их символизирует Александр Добролюбов…
Личность его выходит из рам, представляет из себя что-то сверхжизненное, какую-то стихийную силу русского народа, его богатырство, его святое, его надежду… Именно в нем нужно искать тайну России […] Он, как Ницше и Толстой, возненавидел книжную мудрость […], но он пошел дальше их, […] в дремучие, темные леса, к зверям, к народу, к полям, к земле своей тихой, любимой […] Припал к зеленой груди земли […] Познал жизнь зверей […] Познал страдальческую силу народную, каторжный труд, в котором – радость особенная, очищающая, освящающая [973]973
А. Закржевский. Религия. Психологические параллели.Киев, 1913, 447–448.
[Закрыть].
Этот поток в оригинале разделен только авторскими троеточиями. Особое качество выраженного тут народолюбия проявляется в месте, в которое помещен народ, как раз между травой и зверями, и в восторге перед его страданиями.
Предшественниками Добролюбова были народники 1870-х годов, ровесники и единомышленники его отца, охотно агитировавшие среди сектантов. Никто из них, однако, не захотел или не сумел стать организатором собственной сектантской общины, как это сделал Добролюбов. Литературными образцами для перерождения Добролюбова были, конечно, пушкинские Пророки Странник.Почти каждое слово этих стихотворений соответствует судьбе разочарованного поэта, который превратился в странствующего пророка. Были и другие образцы. Один из разделов книги Добролюбова Natura naturans. Natura Naturataпосвящен «Федору Кузьмичу, великому служителю Бога». Так звали Сологуба, с которым дружил в те годы автор; но Добролюбов мог иметь в виду его тезку, который ходил в 1830-х годах по Сибири и в котором видели добровольно ушедшего с престола Александра I. Возможно, Добролюбов посвящал свое сочинение им обоим. Этому человеку, пытавшемуся стряхнуть с себя культуру как прах, вообще было свойственно коллекционировать культурные слои. Позднее Блок писал о другой книге Добролюбова:
Блок имел здесь в виду своего старшего друга Семена Панченко, с крайними убеждениями которого нам еще предстоит познакомиться. Когда в конце своей многотрудной жизни Добролюбов нуждался в помощи и защите, он просил друзей найти Панченко, будучи уверен, что тот сделал карьеру при большевиках [975]975
Азадовский. Путь Александра Добролюбова, 130.
[Закрыть]. В 1930-х годах рассказывали, что Добролюбов был приговорен к расстрелу в Баку, но спасли его «старые большевики» телеграммой из Москвы [976]976
Б. Мазурин. История и раздумья об одной толстовской коммуне,180. – Рукопись принадлежит к коллекции Марка Поповского и хранится в Гуверовском архиве, Станфорд, Калифорния.
[Закрыть]. Биограф предполагал, что «если бы религиозные устремления Добролюбова не взяли в нем верх, то он оказался бы в лагере радикальных народников и принял бы самое активное участие в революции 1905 года» [977]977
Азадовский. Путь Александра Добролюбова, 130.
[Закрыть]. Это верное замечание нуждается в дополнении. У людей Серебряного века религиозные устремления и политический радикализм вряд ли противостояли друг другу, как две чаши весов, так что в одних перевешивало народничество, а в других – сектантство. Скорее эти два направления мыслей и действий сливались между собой до неразличимости. Их единство было важнее их различий, очевидных для потомков. Лишь с ходом революций, от 1905 к 1917 и далее к 1928, это единство расщеплялось на два несвязанных или противоборствующих потока.
НЕВИДИМАЯ КНИГА
Проповедь Добролюбова последовательно направлена против литературы и профессиональной культуры: «Все вымышленное, выдуманное в вашем искусстве […] все небывшее, неслучившееся в наружном мире ни в глубине – все это я отвергаю, а сколько такого у вас», – писал он в редакцию Весов.«Истинная красота рождается готовой во всеоружии в сердце человека, но вы не умеете ждать». Романы – это «просто длинные повести суеты»; живопись и архитектура только обременяют человека; «театр – училище лжи»; «слова только одежда». Стихи плохи тем, что они перегружены культурой – размером, рифмами; лишь если забыть обо всем этом, «совершится песня свободная неудержимая».
Но и свободная песня – тоже культура; просто это другая культура. При практическом возвращении к народу-природе с литературной идеей происходят метаморфозы, не предусмотренные Руссо. Контркультурный протест ведет вовсе не в природу, хотя, возможно, и приближает к ней; он ведет в иную культуру. Лидеры такого протеста оказываются окружены людьми, верящими в новые символы; среди последователей приходится устанавливать некие отношения, обычаи, ритуалы и многое другое. Скитаясь по Руси, Добролюбов основал новую секту; предпочитая молчание речи, он продолжал писать книги и учить своих последователей песням; песни добролюбовцев оказались записаны и изданы… Уход в природу требует от человека сознательных усилий по созданию новой, другой культуры.
На языке Добролюбова-символиста все это звучало неопределенно, как мечта о последнем слиянии индивида и мира, природы и культуры:
Нарцисс, раздери одежды и кинься в озеро; оно ждет тебя […] Сам отражение и отражающее – он был пронизан стеклом, тело казалось стеклянным […] Вот Нарцисс, овладевший собою! […] Тихая природа озаряет себя и своего создателя – человека [978]978
А. Добролюбов. Сочинения.With an Introduction by Joan Delaney Grossman – Modern Russian Literature and Culture. Studies and Texts, 10.Berkeley, 1981, 90–91.
[Закрыть].
Ценность человеческих усилий отрицается в той мере, в какой они творят внешнюю культуру; одновременно главные культурные ценности переносятся внутрь человека. ‘Внутренний человек’ – психика, сознание, душа – становится целью преобразующих усилий. Его скрытые качества неожиданно оказываются основным локусом культуры; их грядущее преображение – главным источником надежды. Тот, кто может достичь нового состояния внутри себя, может сделать это и в отношении других. Так рождается новая группа, объединенная своими особенными состояниями. Поскольку содержание этих состояний непременно является мистическим, эта группа развивается как секта. В предисловии к Собранию стиховДобролюбова (1900) Иван Коневской писал наверняка с его слов:
Чтобы осуществить свой замысел […] этому человеку оставалось выбрать […] упражнения в тех состояниях иного сознания, которые были известны чистым мистикам всех веков […]. Но заранее должно предположить, что, помимо этого пути к пересозданию мира для себя, воле его будет необходимо еще осуществить пересоздание сознания и у других существ [979]979
Иван Коневской. К исследованию личности Александра Добролюбова – в: Александр Добролюбов. Собрание стихов.Москва: Скорпион, 1900, 7.
[Закрыть].
После странствий по старообрядческим северным губерниям, в 1903 году Добролюбов появляется в селах под Самарой, бродя по степи и агитируя среди крестьян – молокан, хлыстов, православных. По крайней мере трижды, последний раз в 1907, он посещает Ясную Поляну и больше нравится Толстому, чем его книги [980]980
Н. Н. Гусев. Летопись жизни и творчества Л. Н. Толстого.1891–1910. Москва: ГИХЛ, 1960, 463, 559, 586.
[Закрыть]. Через несколько лет его последователи становятся известны как ‘добролюбовцы’; сами себя они называли ‘братками’. По сведениям его поклонника и биографа И. Яркова, в самарские степи приезжали к Добролюбову две его сестры, в том числе знаменитая эсерка Мария Добролюбова; сестры Брюсовы; поэт Леонид Семенов; и специальный посланец Льва Толстого Николай Сутковой [981]981
И. Ярков. Моя жизнь. Воспоминания, 190. – Рукопись принадлежит к коллекции Марка Поповского и хранится в Гуверовском архиве, Станфорд, Калифорния.
[Закрыть]. Сочинения этого времени известны по трем источникам: из сборника Добролюбова Из книги невидимой,изданной «Скорпионом» под руководством Брюсова в 1905 году; из собрания песен «секты добролюбовцев», изданного Чертковыми в 1912 и в основном написанных самим ее лидером; и из собрания Яркова, составленного им в Куйбышеве в 1970 и названном им так: Александр Добролюбов. Для народа. Стихи и песни, написанные для народа и нигде не напечатанные.
Наиболее известно первое собрание. «Книга невидимая», с ударением на третьем слоге, – скорее анти-книга. Подобно Даниле Филипповичу, выбросившему книги в Волгу, Добролюбов начинает с отрицания культуры: «Оставляю навсегда все видимые книги, чтобы принять часть только в Книге Твоей. […] Вступайте в Книгу Жизни». Живя среди культуры, Добролюбов «знал много языков, но не знал одного – истинно сердечного». Современная наука «мала… перед грядущей наукой веры и сильной любви»; и вообще «по истине глубоко паденье слова человеческого». Грех культуры в ее фрагментации. « Соединенье– вот слово, которое я нашел в народе», – пишет Добролюбов, выделяя ключевое для себя слово. «Вместо разделенья соединенье всего, вместо сухого рассудка всеобъемлющее духовное стремление». Многословным, аналитичным языкам культуры предпочитается молчаливый, целостный язык природного чувства.
Где древние пророки высказывали одну всеобъемлющую мысль, все обымающую как молния от востока до запада, там современные люди эту же мысль разделяют на сотни мыслей, на тысячу доказательств и в конце-концов приходят к тому же. И это еще хорошо, если приходят.
Язык этот принадлежит природе, а не культуре; иначе говоря, это тот самый язык, на котором говорят между собой ручьи и деревья. На нем может говорить и человек, приобщенный тайнам природы. Освоение этого языка будет означать изменение его собственной природы.
Все же важно, в чем именно состоит разница между чувствами народа и исканиями интеллигенции: приходит ли современная культура «к тому же», но более сложным и тяжелым путем, или же она ведет в сторону от чувств народных. Похоже, Добролюбов считает, что культура скорее избыточна, чем вовсе неверна. «В народе я нашел те же глубокие раздумья, те же чувства». Язык простых, «всеми презираемых людей» может «высказать все так-же и еще лучше, чем сухие слова образованных». Он сам своей жизнью демонстрирует преемственность опыта: он может стать учителем народа, потому что его прежний культурный опыт тяжел, но не вовсе пуст. Скитаясь со своей сектой, скрываясь от родных и признаваясь: «я везде в опасности сумасшедшего дома», Добролюбов просит Брюсова прислать ему книги, в нескольких экземплярах [983]983
Письмо Брюсову 1900 года. Опубликовано в: J. D. Grossman. Alexandr Dobroljubov and the Invisible Book – in: Добролюбов. Сочинения.
[Закрыть]. На деле, Книга невидимаянасыщена культурой – цитатами, ссылками, эпиграфами: из Будды, Корана, Вед; из Гераклита и Эпикура; из Писания и апокрифов; из Паскаля, Шеллинга, Милля, Сен-Симона, Ницше, Толстого, Соловьева… Культурная эклектика – одно из следствий возвращения к природе: стараясь не говорить более на культурных языках, Добролюбов соединяет их в том, что для него является языком природы и что отвлекается от более тонких различий.
Сильнее всего открывался Бог древним иудеям, которых Добролюбов странным образом именует «сектой Авраама и Зороастра». По его убеждению, Конфуций Бога «не видал», а Лао-Цзы – «видал»; Плотин видел Бога «8 раз за всю жизнь», а Платон лишь рассуждал о нем. В новые времена ближе всего к Богу Франциск Ассизский; приближались к Нему Сведенборг и Беме. «Ближе всех современных, пожалуй, некоторые вещи Метерлинка» [984]984
Добролюбов. Сочинения. Из книги невидимой, 160.
[Закрыть], – пишет Добролюбов сестрам Брюсовым. Одна из них, Надежда, несколько месяцев скиталась вместе с ним по русским дорогам, а через 10 лет стала крупным чиновником Наркомпроса.
Иногда Добролюбов пишет о своей готовности к компромиссу с книжной культурой:
Вообще, существование культуры оказывается знаком приближающегося Преображения; культура нужна, если она помогает менять природу человека.
Ярков приводит самарские легенды, согласно которым «брат Александр доподлинно обладал особой силой магнетического или гипнотического воздействия своих глаз на собеседника» [987]987
Ярков. Моя жизнь. Воспоминания, 200.
[Закрыть]. И правда, одним из аргументов Добролюбова оказывается гипноз.
Взглядом побеждает врач способного к внушению и неспособного […] И если человек силен и над высшими ступенями, над друзьями своими, он непременно преобразит и победит и весь низший мир. И будет приказывать камню и […] скала даст источник воды живой. И запретит сестре своей смерти [988]988
Добролюбов. Сочинения. Из книги невидимой,162–163.
[Закрыть].
Народ знает все, что нужно знать, и своим молчанием выражает это лучше, чем люди литературы. Но многие рассуждения Добролюбова кажутся скорее ницшеанскими, чем христианскими. Они отправляются от тех источников народного начетничества, которыми питались сходные идеи Федорова, Клюева, Циолковского, Платонова; но также и от книжной культуры. Так ли уж нова эта позиция? Отлична ли она от идеалов 1860-х годов, от Белинского и другого Добролюбова, которым поклонялся отец Александра? Ново только одно: то, о чем они говорили, он делает. Говорили с тех пор много и тонко; а «где слишком тонко, там всегда рвется», – пишет Добролюбов [989]989
Там же, 4.
[Закрыть]. Именно на нем, чувствует Добролюбов, и порвалась эта связь времен.
ВСЕМИРНОЕ ТЕЛО
Гиппиус писала в 1908, что в Добролюбове, «как во многих и многих теперь», жила идея «свободного оправдания и принятия и плоти и духа равно – потому что всякий из нас – плоть и дух равно» [990]990
А. Крайний (З. Гиппиус). Литературный дневник.Санкт-Петербург: изд. Пирожкова, 1908, 58–59.
[Закрыть]. Но природа, которой так истово поклоняется Добролюбов, не включает в себя человеческое тело. Мысль о религиозном примирении с ‘плотью’, с природой человека приводит его в гнев:
Пред вами стою я, современные люди! Вам не надо борьбы со своей плотью, со своим тлением, со своим злом, вы называете все это ничтожеством и униженьем для человека […] Нет, я не буду лгать, как вы, я не скажу, что мое намерение чисто, у кого чисто оно? Вы привыкли к безобразию своему […] Кто не хочет бороться, тот трус [991]991
Добролюбов. Сочинения. Из книги невидимой, 53.
[Закрыть].
Впрочем, Добролюбов старается уйти от скопческого экстремизма: «пусть и низшая плотская ступень стоит, но только как низшая». Над плотью, однако, надо «господствовать […] как над малым братом своим» [992]992
Там же, 124.
[Закрыть]. Он учит отвергать в плоти «все змеиное»; учит «бесконечному сожалению» к плоти; учит, что «все вещество станет духом» [993]993
Там же, 25.
[Закрыть]. Добролюбов предлагает видеть в плоти избу и перестроить ее в духе утопического дворца.
Братья, построим дворец вместо прежней избы […] Все прежние балки годятся на лучшее дело. Но совершится это только тогда, если не будем молиться на балки, а будем строить из них. И одухотворится вся плоть, станет подобной духу могущества, воскреснет всемирное духовное тело [994]994
Там же, 63.
[Закрыть].
Это, собственно, и будет Концом Света, который для Добролюбова, как и для Федорова или гораздо раньше для Селиванова, совпадает с физическим воскресением тел в новой, преображенной форме:
пишет он в 1903 году. В сборнике Яркова, в который вошли песни Добролюбова, сочиненные им для самарский общины, находим произведение с эпиграфом. Вещь не вполне обычная для устного жанра, эпиграф этот – из хлыстовского распевца. Приведу это стихотворение полностью:
Бог помочь, мои сестрицы,
с верными день и ночь молиться,
с верными день и ночь молиться,
всегда с Богом веселиться…
Из «распевца» людей божиих («хлыстов»):
Бог помощь, мои сестрицы,
С верными день и ночь молиться,
в неназначенные сроки,
в невидимые субботы.
Так начертано в писаньи,
В книгах вечных невидимых:
руки друг-другу давайте
и друг-друга не ужасайте.
Вы друг-друга не ужасайте,
вечным браком сочетайтесь,
только плоти не желайте,
только новых тел не стройте,
новых тел и тюрьм не стройте
и друг-друга не распинайте,
лучше вместе воскресайте.
Так начертано в писаньи,
в книгах вечных невидимых:
кто с кем плотью сочетался,
тот того и распинал;
даже в мыслях прилеплялся,
тот того и осквернял,
тот того и затруднял.
Бог помощь, мои сестрицы,
с верными день и ночь молиться,
в неназначенные сроки,
в невидимые субботы.
Сестры по ночам вставали,
свечи ярко зажигали,
моих братцев пробуждали:
– Милы братцы, пробудитесь,
Творца в небе благ’дарите [996]996
Ярков. Моя жизнь. Воспоминания, 37–38 отдельной пагинации.
[Закрыть].
Возможно, эпиграф к этому стиху приписал сам Ярков, чтобы подчеркнуть хлыстовский его прототип. И действительно, по форме своей и по духу эта песня – совсем хлыстовско-скопческая. Тело уподобляется тюрьме, связь тел – распинанию на кресте, и верных призывают радоваться жизни, подавляя плоть.
ДОБРОЛЮБОВЦЫ
Если славу толстовцам делал Толстой, то в отношении Добролюбова все было наоборот, его славу делали добролюбовцы. Рецензент Вопросов жизнихарактеризовал Добролюбова как «юродивого поэта», а его стихи Из книги невидимой– как «темное тление» и «священный кошмар» [997]997
Б. Кремнев. Рецензия – Вопросы жизни,1905, 6,243.
[Закрыть]. Гиппиус писала в 1900 о Добролюбове как «самом неприятном, досадном, комичном стихотворце последнего десятилетия» [998]998
А. Крайний (З. Гиппиус). Литературный дневник,58–59.
[Закрыть]. Популярность его среди народа, однако, резко изменила оценки. В программной статье Мережковского Революция и религияДобролюбов – едва ли не единственный, после Чаадаева, позитивный пример революционно-религиозного синтеза. Мережковский пересказывал житие своего героя в терминах чудесного преображения, на манер святого Августина: сначала Добролюбов проповедовал сатанизм и даже соблазнял девушек к самоубийству («пусть это – легенда, любопытно и то, что она могла сложиться», – верно замечал Мережковский), но потом «исполнил завет евангельский». Интересно еще, что Мережковский уподобляет хождение Добролюбова в народ с путешествиями в Америку людей прежнего поколения: «бросил все и бежал в народ, немножко вроде того, как русские мальчики, начитавшись Майн-Рида и Купера, бегали в Америку. Но те возвращались, а он пропал бесследно» [999]999
Д. Мережковский. Революция и религия – Русская мысль,1907, 3,26.
[Закрыть]. На следующей странице и, вероятно, в более патетическом настроении, Мережковский сравнивает Добролюбова с Франциском Ассизским.
Менял оценки и Блок: «кажется, я начну теперь понимать в этом (добролюбовском) направлении все больше», – писал Блок в 1906 году [1000]1000
Блок. Собрание сочинений, 8,151. Цитатой из На поле Куликовом«Теперь твой час настал. Молись!» торжественно кончаются Воспоминания о БлокеБелого. Гипотеза о связи этой строчки с Добролюбовым сформулирована в: A. Kichilov. Alexandre Dobroljubov et Blok – Revue des eludes Slaves,1982, 54,4, 609–615.
[Закрыть]. Если раньше в стихах Блока звучало осуждение того, кто начал апокалиптическое служение слишком рано: «холодно, странно и рано Вышло больное дитя», то теперь он писал иначе: «Теперь твой час настал. Молись!» Принимая Клюева в 1911, Брюсов говорил с ним о добролюбовцах [1001]1001
К. Азадовский. Николай Клюев. Путь поэта.Ленинград: Советский писатель, 1990, 99.
[Закрыть]. Для Андрея Белого Добролюбов продолжал оставаться одним из великих современников, в одном ряду с Блоком, Брюсовым и Сологубом; в 1928 Белый все еще характеризовал жизнь Добролюбова как «подвиг» [1002]1002
Roger Keys. On the Death of Fyodor Sologub: Unpublished Letters of Andrey Bely and Ivanov-Razumnik – Andrey Bely Centenary Papers.Amsterdam: Verlag Adolf M. Hakkert, 1980, 31.
[Закрыть]. С восторгом писал о Добролюбове Бердяев. «Можно усомниться в том, стал ли сам Добролюбов писанием и бытием […] Но огромного значения его жизни отрицать невозможно» [1003]1003
Бердяев. Духовное христианство и сектантство в России, 444.
[Закрыть], – писал философ, знавший добролюбовцев в 1910-х годах. Бердяев находил у Добролюбова «религиозное народничество, всегда связанное с религиозным натурализмом», и еще «монофизитский уклон»: отрицание человеческой природы Христа, растворение человека в Боге.
Мир Добролюбова статичен; всякое движение в нем подчиняется закону вечного возвращения. Фразеология Ницше накладывается здесь на иные основания, напоминающие о хлыстовском кружении: «Пою царство неизменное неколебимое […] Нам указаны звездные пути неизменные среди звезд и цветов. Вращаемся по вечным кругам с песнью святой неизменной одной» [1004]1004
Добролюбов. Сочинения,12.
[Закрыть]. В этом мире Апокалипсис поется, а не пророчится. Конец Света уже произошел, или точнее происходит все время:
Кажущаяся путаница небесных иерархий не мешает статичности мира, в котором даже светопреставление – лишь возвращающееся подтверждение идей автора. Понятно, что авторство в таком мире само подвергается перерождению. Однажды замолчавший, автор воскресает в пророке; но и пророческая миссия мала для Добролюбова. То, что говорит он, может говорить только Бог. Для такого говорения нужен особый язык, равно понятный не только для всех людей «от востока небес и до запада», но и для самой природы:
В выразительном стихе Примирение с землей и зверямиавтор-пророк-Бог разговаривает с зайцами, камнями, медведями и змеями. Его песня имеет власть менять их природу: медведи больше не будут есть жеребят, змеи – жалить людей, волки погрузятся в размышление, и все вместе будут дружно праздновать воскресение. С этой позиции, природы и культура теряют всякие различия. Мировое замирение останавливает всякую историю – и человеческую, и натуральную. Конец Света абсолютен, и у него нет начала. Добролюбов верит во множественное воплощение души, но он уповает и на личное бессмертие:
Я хочу жить, поэтому буду жить. Вы говорите – есть закон смерти. Я искал его в себе и везде и не нашел. Есть только бессмертие, потому что есть воля. Долго изнемогала воля моя, долго не могла она найти жизни без смерти. Но […] даже в теперешней смертной жизни твоей есть бессмертие […] Эти тысячи переселений, эти тьмы перерождений – начало бессмертия […] Так шепнула мне девушка, сестра моя – Жизнь, – пишет он [1007]1007
Там же, 53.
[Закрыть].
Взяв эту формулу в название своей книги, что неоднократно отмечали исследователи, Пастернак скрыто и, вероятно, в память об увлечениях молодости сослался на Добролюбова. Он, однако, вряд ли знал, в какую глубокую традицию вписывался. Вера Добролюбова кажется внеконфессиональной: «Прости меня, всякая тварь, и звери и скот… Простите меня, сестры-травки, когда я лежал в июньские дни среди вашего храма, вас обижая… Ибо мы все одно тело» [1008]1008
Там же, 5.
[Закрыть]. На деле это литературная обработка известной скопческой клятвы, которую приносили перед оскоплением: «Прости, небо! прости, земля! прости, солнце и луна! простите, все стихии небесные и земные!» [1009]1009
Этот распевец см.: П. И. Мельников. Соловецкие документы о скопцах. Материалы для истории хлыстовской и скопческой ересей, Отдел первый – Чтения в Императорском обществе истории и древностей Российских,1872, 1,отд. 5, 54; П. И. Мельников. Правительственные распоряжения, выписки и записки о скопцах до 1826 года. Материалы для истории хлыстовской и скопческой ересей, Отдел третий – Чтения в Императорском обществе истории и древностей Российских,1872, 3,отд. 5, 172.
[Закрыть]
ПСАЛМЫ
Главный герой Добролюбова – «Учитель Невидимый, Сын Бога Живого». Он везде, и над миром и в мире, и каждый может приобщиться к нему: «нет конца воскресеньям в Боге». Так Добролюбов повторяет доктрину, которую миссионеры считали главным признаком хлыстовщины. Именам его Бога «нет конца»; «его называют Иеговой, Брамой, Отцом, Христом, Буддой, Матерью и Невестой и Женихом! я видел тайну твою». Эта последовательная деконструкция божества, с ее кровосмесительными метафорами, оборачивается лишением его всяких признаков идентичности. Тот, к кому Добролюбов обращается в своих песнях-молитвах, не имеет ни имени, ни пола и поколения: «Ты мне мать и сестра И единый жених»; и в другом месте:
Отец мой и Сын мой, Возлюбленный мой,
Старший брат мой, невеста моя и сестра моя,
Правая рука моя,
Он – вся жизнь моя и душа моя.
Добролюбовцы соседствовали с поволжскими хлыстами, живыми еще носителями устной традиции. Их общины конкурировали и пересекались множеством живых связей и заимствований. Добролюбов называл хлыстов «пляшущей церковью». Рассказывая о мистике страстей Христовых, как она переживалась в групповом обряде, он использует метафору общины-‘корабля’: «Я верил кораблю – младенцу моему. Я сам вскормил его, я знал его, но я не знал пути… Теперь я верю вам, могучие товарищи» [1010]1010
Добролюбов. Сочинения,52.
[Закрыть]. В ранних стихах идея живых кораблей звучала более возвышенно, но и в них мотивировалось хлыстовской символикой:
Хотел бы плыть я ввек и радовать тоскою […]
Как стало демонов, во мне сто тысяч душ […]
То предки ли в реках веками обитали? […]
Привет святой купцам с живыми кораблями!
Они познали суть – и счастье, и несчастье.
А корабли ласкают, режут лебедиными грудями
Морскую грудь холодного живого сладострастья [1011]1011
Добролюбов. Сочинения,152.
[Закрыть].
Так мы понимаем, кем на деле были авторы десятков других сектантских песен. Меньше, чем Добролюбов, связанные с центром современной им культуры, они остались неизвестны истории; но некоторые из них были, вероятно, образованными городскими людьми и уходили из культуры, подчиняясь зову эпохи. Не к этому ли приглашал с самого верхнего этажа петербургской культуры Вячеслав Иванов? Можно понять, что Добролюбову читать о «нисхождении, […] могущественнейшем из зовов» было «тяжело». Добролюбов на деле реализовал то, к чему Иванов призывал стихами и прозой. Но если теория нисхождения вела в Наркомпрос и Ватикан, то практика – только в чистое поле и сумасшедший дом.
Книга невидимаязаканчивается посланием Толстому и его последователям. В них Добролюбов обсуждает стратегически важный для него вопрос – об отношении своего учения и своей общины (он здесь называет своих последователей «сынами Божьими») к толстовству. За Толстым он признает заслугу морального урока, преподанного современникам; но «Книга жизни таинственней и трудней книги совести». Толстовство лишило себя мистики:
Вы и Толстой запрещаете много исследовать о невидимом мире, о конце мира, о всех тайнах […] Это возвращается в вас закваска матерьялистов […] Горе не только тому, кто прибавит что к Книге Невидимой, но и тому, кто убавит что от ней.
Преимущество своего учения перед толстовским Добролюбов видит в собственных мистических видениях, которых лишены его оппоненты: «Кто из вас видел пламенную колесницу серафимов?» Его послание имеет корни в прошлом, но направлено в будущее. «В иных из нас силен завет отца, Хоть далеко еще до разъясняющего все конца» [1012]1012
Добролюбов. Собрание стихов,62.
[Закрыть], – писал Добролюбов.
КОНЕЦ
В маленьком диалоге Бориса Садовского О «Синем журнале» и о «бегунах»[1912] Добролюбов на равных противопоставлялся всей современной литературе. Поэт беседует с Литератором о журналах и публике. Оба они недовольны текущим моментом, но только Поэт знает: «Выход есть». Этот выход – «просто уйти»; «художнику надо оттолкнуться от литературных берегов в жизненное море». В ответ на обвинение Литератора: «Вы проповедуете неонародничество!» – Поэт разражается поучительной тирадой:
Что ж! Вспомним Александра Добролюбова, одного из старших богатырей нашего декадентства. С момента его ухода новая поэзия пошла по двум путям. […] Мы здесь – он там. […] Что же – стихийные гимны его, внушенные Богом и природой, неужели ниже они очередных стишков из Аполлона? Не предвидел ли Добролюбов за много лет того, что теперь мы так униженно переживаем? [1013]1013
Борис Садовской. О «Синем журнале» и о «бегунах» – Труды и дни, 4–5,1912, 135.
[Закрыть]
Но записи в общине добролюбовцев не велись, архивы не хранились. Культуроборчество в очередной раз обернулось против самого себя. Ярков, много сделавший для сохранения памяти о Добролюбове, с горечью рассказывал:
Фактически произошло то, что, усвоив привычку небрежного […] отношения к […] печатному слову, братки со временем утеряли всякий интерес к чтению, […] потратили Бог весть на какие нужды даже письма Толстого и самого Добролюбова (к ним), грубо уничтожили даже все его творчество. Ничего не уцелело, все погибло, и не по злой воле кого бы то ни было, а по воспитанному в них их вождем преступно-халатному отношению к книге видимой [1014]1014
Ярков. Моя жизнь,253.
[Закрыть].
Песни добролюбовцев были изданы со слов одного из членов секты, Павла Безверхого [1015]1015
А. Черткова. Что поют русские сектанты.Вып. 3. Духовные стихи и распевы разных сект.Москва, 1912, 13.
[Закрыть]. Издатель их собрания сумела верифицировать песни у толстовца Н. Г. Суткового, проведшего немало времени среди добролюбовцев; он подтвердил аутентичность этих песен «почти целиком». Девять псалмов эти информанты считали «специально добролюбовскими по содержанию»; еще несколько псалмов, имевших хождение среди добролюбовцев, Безверхий считал заимствованными от сектантов других толков. В музыкальном плане, по его словам, между пением добролюбовцев и пением других сектантов разницы не было. По-видимому, они пели тексты, которые им предлагались, как новые распевцы, перелагая слова своего пророка на привычные мотивы.
