Текст книги "Дьявольская карусель (СИ)"

Автор книги: Александр Лекаренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 8 страниц)

Но то, что Алеше пришлось воочию узреть в этом чистилище, далеко превос-ходило и ницшеанские бредни и кокаиновые измышления фантастов.

Г л а в а 7.

Сначала ее избили, затем изнасиловали при помощи пальцев рук и ног, а также бутылки из-под "кока-колы", – в таком виде ее и обнаружил Алеша на полу душевой, – с бутылкой, торчащей из влагалища, сломанным носом и выверќнутыми коленями. Это была первая классная шалость, с которой он столкнула в ходе своей преподавательской деятельности.

Невозможность обуздать насилие заключалась в том, что дети прекрасно осознавали свою безнаказанность. Никакое уголовное дело не могло быть возќбуждено в детском саду или впоследствии, по прошлому факту и по достижении шалуном возраста уголовной ответственности, укрытые под крылом Закона шаќлуны и шалуньи, могли играть в свои игры, как ангелы, недостижимые для людского правосудия и в четырнадцать лет выходили в Большой Мир чистыми, как новорожденные младенцы. Единственным средством хоть как-то удержать пресќтупность в яслях, была жестокость надзирателей. Но надзиратели были взросќлыми людьми, – отрыжкой Старого Мира, – они просто не были способны приблиќзиться к тому уровню лютства, который освоил надзираемый молодняк. А кроќме того, – все они достигли возраста уголовной ответственности. Система охќраны не была тюремной, особо ушлые воспитанники просачивались через нее в город и творили там один черт знает что, ночью тихо возвращаясь в свою берлогу, – ищи-свищи ветра на ночных площадях. Большинство из них не попадало в сферу внимания местной инспекции по делам несовершеннолетних, поскольку "спецшоп" был областной копилкой всякой мрази, а для постановки на учет требовалась привязка к месту жительства, – для ментов они были теняќми, без имени и без лица. Это не значит, что менты не знали о наличии этого змеиного садка, – знали и наведывались иногда. Но они не могли заќбрать малолетнего ублюдка в контору, чтобы там сделать из него ростбиф. И немногим хотелось тащиться за город, чтобы в присутствии воспитателей, попенять пальцем ухмыляющемуся говнюку, которому требовалась добротная, профессиональная пытка. Но и "галочка" за раскрытие гарантированно безнаќказанного преступления, была малой компенсацией для новых оперов, воспитанных на "Улицах разбитых фонарей" и ходивших с бандитскими цепями на шее. Дерьмовая была у них работа, – в ней профпригодность оценивалась про-фессиональной подлостью, оплачиваемой высокими гонорарами, а профессионаќльная работа, – зарплатой или вообще никак. В их среде пистолеты носили ручкой вперед и считалось очень непрестижным возиться с малолетками – и мальки ускользали сквозь сети, – опасные, как пираньи.

Никому и в голову не пришло вызывать к избитой девочке "скорую", а когќда Алеша предложил отвезти ее в больницу самостоятельно, на него шикнули, – сдурел, что ли, уже работать надоело? Девочку просто поместили в медизолятор, вправили там кости носа и наложили пластырь, никто и не вспоќмнил о том, что ее изнасиловали, – в первый раз, что ли? А от бутылки деќти не заводятся. Алеша несколько раз заходил к ней, потом его отвлекли другие дела.

Четверо дебилов, трое из которых были настоящими де кретинами, а четвертый "косил", бросили в душевую к девочкам стеклянную бутылку с горючей смесью из жидкости для зажигалок и подсолнечного масла. К счастью, бутылќка не взорвалась, но разбилась и двое девочек, выбегая из душевой, серьезќно поранили ноги. Той же ночью из той же душевой, расположенной в полуподќвале, доносились заячьи крики, – надзиратели избивали дебилов кусками элекќтрического кабеля. Алеша, дежуривший по "спецухе", сидел за столом на перќвом этаже и слушая вопли мучимых мучителей, думал, – что есть истина? Если бы всех дебильных мучителей, – включая и киллера Алешу, – удавить в душевой, было бы ли это справедливостью? Нет праведности без левости, – кто бы ос-тался справа? Бог Исаака и Иакова оставил точные инструкции для мучителей дебилов, – око за око. Но если точно следовать инструкциям, то на Земле уже не осталось бы ни одного зрячего. Может и не осталось? Никто уже не различает лева и права, – вращаясь юлой вокруг собственной оси, право выроќдилось в свою противоположность. Похоже, один лишь придурковатый киллер, стоит столбом посреди дурдома, в котором зарабатывает себе на хлеб, тупо глазея на вращающихся вокруг себя дебилов. Его восхищала изысканная издевќка, заключенная в евангелическом "подставить правую щеку, если тебя удариќли по левой", – как можно было ее не подставить? Человек, который сказал это, – явно смотрел на мир с высоты столба. Но Алеша стоял на земле я точно знал, что во второй раз будут бить уже не по щеке и не в бровь, а в глаз. Выходило баш на баш, с какой стороны ни посмотри, – если есть чем смотреть. Слушая крики истязуемых, он сходил в туалет и моя там руки, реќшил, что если бы у Каифы хватило компетенции и на Отца, – то ровным счетом ничего не изменилось бы.

После той ночи, один из дебилов, – умный, загрустил, начал писять в штаќны и захаживать в медкабинет. Ему уже не надо было "косить". Потом его отќправили в какую-то больницу и больше Алеша его никогда не видел.

Г л а в а 8.

Вскоре он познакомился с тремя ангелицами, запоровшими пацана ржавой арматурой, – они изъявили желание позаниматься английским языком. Всем троќим было более или менее по тринадцать, но одна, – выглядела на все шестнадцать, вторая, – чуть старше своих лет, а третья, – лет на одиннадцать, не боќльше. На фотографиях они выглядели блекло, но в натуре оказались на редќкость цветущими, для "спецухи" и яркими девками. "Старшую" звали Инга Зиброва или "Зебра", "среднюю", – Ангела Петрова, но все называли ее просто Гелой, "младшенькую" звали Ева Узун, – но все называли ее Эвелиной и никак иначе. Все в них было двухслойным и трехслойным, – возраст, манера поведеќния, имена, внешность. "Младшенькая", несмотря на ордынскую фамилию, была платиновой блондинкой с ледяными глазами и явным центром группы, Петрова была смуглой, как цыганка, порывистой, с роскошными черными волосами, – большой редкостью для "спецухи", у "Зебры" была стать призовой спортсменки, она выглядела способной пришибать кулаком взрослого мужика, краќсивой, как манекен и такой же туповатой. Алеша уже знал, что эту троицу были вынуждены содержать вместе, лишь по той причине, что спецшкола была единственной в области, они представляли серьезную опасность для окружаќющих подонков, но имели достаточно ума, чтобы это скрывать, их подозреваќли в нескольких тяжелых актах вандализма, извращениях и вымогательстве, но ни разу не смогли поймать, – а дальше "спецухи" их отправить было некуќда.

Эвелина оказалась не просто способной ученицей, – с ней вполне можно было говорить по-английски. Гела схватывала на лету, Зебра не понимала ни черќта, с трудом прочитав слово "society", она залилась смехом, – Что сосать? – спросила она. – Пососи мне секель, – сказала Гела, поправляя роскошный локон. – Еще одно слово услышу, обеим манду порву до самой сраки, – сказаќла Эвелина, не поднимая глаз от учебника. Алеша ничего не сказал, – он поќнял по их взглядам, что мизансцена разыграна специально для него. Ссыкухи проверяли его на вшивость, – с трех сторон, – чтобы по его реакции судить, что он такое. Это было мастерски сделано, для их возраста, – после вежливоќго обмена урочными фразами и когда учитель уже вошел психологически в привычный формат учебного процесса, – площадная ругань, произнесенная неќбрежно и вскользь, нежным девичьим голосом. Но силы были не равны.

– Я знаю троих блядей, – после паузы, мягко сказал Алеша, – Раздолбанных так, что говно в жопе не держится, хотя и малолетних. Разумеется, я к ним и пальцем не прикоснусь, – боюсь сифилиса. Но я разведу их на "хмарь", даќже если ее и нет, – он виновато развел руками, – И они попадут в душ, где надзиратели будут бить их по их беленьким, нежным попкам своими большими черными шлангами, пока зубы не выскочат. – Упала тишина. – о с е у! – вдруг громко сказала Зебра, на хорошем английском языке. Урок продолжилќся.

И все-таки, они его поймали. Поймали, поймали бедного Алешу, – он не знал женщин, не было времени узнать. В своем мальчишьем высокомерии, он полагал, что одержал победу, в его простоватом киллерском сердце еще не вымерзла наивная вера в мужское превосходство. Он не знал, что слабость сильнее силы, – она заставляет работать мозги и выдавливает из сердца такие яды, которые способны свалить быка. Он не был знаком с приемами боќрьбы, применяемыми в войне полов – и ему скормили наживку, вырезанную из его собственной предстательной железы.

Спецшкола не была местом, где пригревали безобидных уличных бродяжек, здесь Общество собрало цвет своего настоящего и упование будущего, – детей-убийц, детей-растлителей других детей, садистов, наркоманов, шлюх, – зачатых в безумии и понятия не имевших о том, что они сошли с ума еще в утробе их породившей. Законы жестокой Спарты, жившей за счет войны, на смерть обрекали ребенка, уличенного в мучительстве животного, – считалось, что душа, настолько извращенная, недостойна жить. Закон гуманного Общестќва пестовал под своим крылом упырей, от которых содрогнулся бы Жиль де Рец и по достижении ими репродуктивного возраста, – выпускал на улицы, коќгда их уже на могли сожрать другие звери. Девочки, попадавшие в "спацшоп", были не надломленными бутонами, а вполне зрелыми цветами зла, – черными от чужой крови и с ядовитыми шипами, – дьявол их возьми, они имели такой ароќмат, который мог сбить с ног и дракона, поопытней Алеши. Отроковица, "опуќщенная" в душевой, – пала жертвой своего аромата, о чем и не подозревал Алеша, она была искалечена на почве однополой любви своей ревнивой любовќницей, – что и сама уже успела проделать с другими не раз и с большим удоќвольствием.

Алеша всегда критически относился к распространенному мнению о невыноси-мости полового воздержания и пацанячьему трепу на эту тему. Он имел, как ему казалось, достаточный опыт, как воздержания, так и недержания, он даќже был женат студентом и развелся, не перестав им быть и не утратив всех прелестей студенческого общежития. Он вообще рано начал половую жизнь и никогда не ощущал недостатка женского внимания, ему не были в новинку, ни задыхающиеся подростковые совокупления на пыльном чердаке, ни групповухи под луной, ни изнурительные ночи любви с требовательной, немолодой любовќницей, а то и двумя. И он прошел, в свое время, через пограничную казарму, ничуть не страдая от своего запертого за проволокой либидо, а во время его железной конкисты, – у него и мыслей о женщинах не возникало в голове занятой сохранением своей и отъемом чужой жизни. Последние полгода он проќвел вполне благостно, за чтением книг и все это позволяло ему считать болќтовню записных мачо и записки литературных маньяков, – не стоящими внимания. Он не знал еще, что истина не перестает быть опасной вещью, оттого что банальна, как бритва или высказана дураком, ее невозможно познать, но можно прочувствовать в аспектах, – когда она познает человека, сдирая с него шкуру.

Душевая комната в "спецухе" была местом без жадости, где состоялось его знакомство с нравами заведения и критической точкой, вокруг которой поверќнулась его жизнь, снова превращаясь в нож мясорубки, – там как в запечатанной комнате Синей Бороды ожидала его ловушка и момент истины о самом себе.

Он закемарил на дежурстве, сидя за столом на первом этаже, – поэтому и пропустил момент, когда они проскользнули в душевую. Вообще-то, спать было нельзя, дежурства для того и учреждались, чтобы пресекать такие передвижеќния, но, – черт попутал. Вероятно, они уже знали, что перед окончанием деќжурства и до рассвета, он сам ходит в душ. Душевая комната запиралась на ключ, а разнополые помывочные дни чередовались, чтобы не допустить случайќных контактов, но охотницы не только выследили его, но и запаслись отмычќкой.

Когда, еще слегка спросонья спустившись в полуподвал, он сунул ключ в замочную скважину, – незапертая дверь душевой неожиданно открылась и он увидел голую женщину, стоящую к нему спиной,. Разумеется, как воспитанный чеќловек, Алеша тут же прикрыл дверь. И прирос к полу. Он не мог сделать ни шагу, ноги не слушались его. И он стоял там, таращась в черный дермантин двери, на который сетчатка его глаз проецировала изображение женщины, – ее спину с глубокой ложбинкой, ее зад, ее ноги. Через несколько томительных мгновений, до него дошло, что голая женщина, – это девочка Инга Зиброва. Не это ничего не изменило, – его тело зажило своей жизнью, оно отказывалось повиноваться. В следующее мгновение в его голове пронеслась серия видений, напоминающих десяток порнофильмов, прокручиваемых одновременно и с огромной скоростью. Он распахивал дверь, он врывался. Он тихо проскальзывал внутрь. Дверь открывалась и стоя на пороге, Инга призывно улыбалась ему. Инга визќжала, стоя на четвереньках, когда он насиловал ее сзади. Он распинал ее на мокром полу, стуча коленями об кафель. Он прижимал ее к стене, тискал ее грудь, выл, кусался и его мозг переживал по оргазму в каждом кадре и в каждом нейроне. Он успел сделать ей предложение, жениться, съездить на Багамы и провести с ней тысячу и одну ночь в отелях на побережье, – почти не видя ее лица, – весь мир с его пальмами, островами и щербатым кафелем заслонила ее задница со следом от бикини и сияющими каплями воды на белоснежной коже.

В конце-концов, он обнаружил себя сидящим за столом на первом этаже и перебирающим какие-то бумажки, на которые падали капли пота с его лба. Он тяжело дышал, был насквозь мокр, как-будто переплыл океан и не поднял головы когда троица гуськом проплыла мимо него в свою комнату. Но успел увидеть последнюю, – Эвелина улыбнулась ему через плечо, глянув на него из темного проема двери, – она поймала его взгляд, она его поймала.

Разумеется, если бы кто-то рассказал ему такую историю раньше, он бы только усмехнулся. Но теперь ему было не до смеха. Он добрался до дому, завалился спать и весь день видел во сне голую Ингу, а ночью проснулся и сидя за буќтылкой водки, понял, – что бомба взорвалась, нельзя безнаказанно душить либидо, нельзя безнаказанно заглядывать в душевую к купающимся девочкам, – око за око, Анакреон превращается в козлика.

Г л а в а 9.

Может быть инцидент и не получил бы своего развития, – если бы он не был лишь первым актом, заранее заготовленного сценария. На следующий день, Зеќбра уже не смогла сбить его с ног взглядом в упор, – как она это сделала да веча задом, – он даже разозлился, хотя и должен был признать, что девка сногсшибательно красива, не так уж по-кобыльи тупа и по яйцам ему попала крепко. В тот же день, они снова явились к нему, – на урок.

"Оральная практика", – вот что крутилось в его воспалившемся мозгу, когда они читали текст, тщательно артикулируя звуки, – у Гелы губы были еще лучше чем у Инги, а у Эвелины, – столь исчезающе нежны, что их прикосновение ощущалось на расстоянии, он чувствовал, как у него приподнимается крыша от ее дыхания. Все трое пришли в облегающих эластиковых шортах и майках, – после физкультуры. Его изнывающий нос чувствовал, что им требуется душ, они все, черт возьми, вчетвером нуждались в нем, – но душ в "спецухе" был недоступной роскошью в непомывочный день. Если бы предыдущей ночью, после принятой поќлубутылки водки, Алеша не принял меры, – он бы изныл от нужды, не высидев до конца урока. Но его либидозный организм требовал не одной ночи и не одќной пары рук для профилактики, он восстанавливался столь быстро, что к конќцу Алеша приблизился уже с дрожащими руками и выжатым, как лимон, он так рявкнул на учениц, – что они, переглянувшись, пулеметной очередью вылетели из классной комнаты. Но он продолжал видеть их то здесь, то там втечение всего рабочего дня, они путались в мыслях и были за каждым углом запутанных коридоров, – если только действительно были, – их глаза, их губы, их задницы, их груди с сосками пропечатывающими копеечный эластик сплетались в оргии тел, – шестирукой, как индусская богиня и пронзали его, как голема, шестикоќнечной печатью, они были, – 666,– вырезанным на его сжимающемся в кулак серќдце, ударом, тройным прыжком в пропасть, шестилучовой звездой, испепеляющей его мозг. Если бы директриса заведения, – ведьма с жестяной волосней и жеќлезными зубами, – могла увидеть мысли и яды бродящие в сердце учителя ангќлийской словесности, она погналась бы за ним с ржавой пилой, чтобы кастри-ровать, загнав в глухой угол, под хохот и улюлюканье столпившихся за ее коќстлявой спиной суккубов.

Все складывалось один к одному, баш на баш, как зерна на четках Сатаны, – уже отработав срок и собираясь домой, он вдруг был призван в кабинет настоятельницы.

Она встретила его стоя, с тощей папкой под мышкой и сказала, – Мне очень жаль, но придется поработать, – голосом гвоздя по стеклу, отметающим все возражения. -Учитель труда не вышел и не сообщил, возможно заболел, – она постучала крестцом по дребезжащей дверце канцелярского шкафа, – А может, напился или слава те Господи, попал под машину. Короче, дам ключ от телевизора и отгул к выходному. Надо подежурить сверхурочно, – нет выхода. – Вряд ля Господь был виновен в том, что трудовик напился, попал под машиќну и заболел, – щелкнули четки и черный шар закатился в лузу, – выхода не было.

Г л а в а 10.

Около полуночи, Алеша сидел за столом в пустом коридоре и смотрел на лист бумаги, в конусе света от настольной лампы и свои руки. Руки рисовали, как заведенные,– женщину сзади. Рисовальщиком Алеша был плохим и чудовищные задницы, которые он пытался втиснуть в одну проекцию с чудовищными грудями, напоминали помесь "Герники" с кошмарами Босха. Но эрекцию вызывали чудовищную – или эрекция разума вызывала чудовищ?

Еще пару недель назад он стал молодым учителем, завязавшим с тяжелым прошлым и вышедшим на светлую дорогу в темных джунглях спецшколы, – впереди вставало солнце. Что случилось? Разве кто-то вычистил его сознание и наќчал с нового листа, – рисовать задницы? Он остался тем же, – те же руки, те же ноги, одна голова. Что же делает его способным на любые безумства, что превращает его в пятилучевую звезду, готовую сжечь себя и все вокруг? Кто перечеркивает весь жизненный опыт и чертит курс его жизни, – каплями половых гормонов в его крови? Кто этот Тот, рисующий знаки?

Они появились бесшумно, из темноты своей спальни, не произведя ни звука и не примяв ни единого ядовитого цветка в его мыслях, – но он почувствовал. И поднял голову от портрета Инги сзади, – она стояла перед ним в фас. Он судорожно сжал руки на своем листе бумаги, – Инга облизнула губы.

В "спецухе" особым шиком считалось обрезать ночные рубашки намного выше колен, – убирая заодно и ненавистный штамп. За это наказывали, но девочки в один голос оправдывались тем, что материя им нужна для гигиенических надоќбностей. Это была правда, – тампонами здесь не пахло.

В воздухе витал аромат особой смеси, применяемой в "спецухе", – аптечный запах кока-колы и спиртовой настойки боярышника, – бутылкой, Гела покачивала в руке, Эвелина появилась последней.

– Пожалуйста, – сказала Инга, наклоняясь к столу, – Ну, пожалуйста, – развяќзанные у ворота тесемки ее рубашки, почти коснулись Алешиных рук, стиснутых на ее портрете. – Что? – хрипло каркнул он. – Ну, пожалуйста, пустите нас в душевую, – сказала Инга. – У нее сегодня день рождения, прямо сейчас, – сказала Гела, – Что же нам, клей нюхать под одеялом, как свиньи? – Мы ниќчего страшного не сделаем, – тихо сказала Эвелина, – Можете пойти с нами и посмотреть. -

И он пошел с ними посмотреть, – Мальчик-Кровавый-Пальчик, ведомый тремя девочками-людоедками.

В запретной комнате Эвелина извлекла откуда-то секретную лампочку и вруќчила ее длинной Инге. Длинная Инга заменила ею обычную и вспыхнув алым, инфернальное пространство предбанника быстро налилось багрово-синим светом, – лампочка оказалась окрашенной красной гуашью, половина которой моментально обгорела и все вокруг приобрело оттенок венозной крови. Напряженно гудело в трубах или в ушах, бились сердца, не слыша друг друга, каждое, – за фиолетовыми кулисами собственной похоти, крылатые тени замерли под потолком, – на багровой сцене, в атмосфере дешевого мыла и пота, разыгрывалась четырехгрошовая драма, – орел или решка?

– Блядь, – сказала Гела, – Я извиняюсь, – она подняла хлопнувшую об пол буќтылку. Раздались редкие аплодисменты, – Хорошо, что пластиковая, – ироничесќки сказала Эвелина.

Когда они спускались вниз, у них ничего не было, кроме сиротских рубашек на голом теле и бутылки в руке Гелы и вдруг, – откуда-то из темных углов, появился пестрый плед, медная ваза с фруктами и тонкие пиалы, расписанные розовыми цветочками, – Алеша понял, что его разрешение на вход, было просто входным билетом на заранее подготовленный спектакль. – Скорее, скорее, – подгоняла Эвелина, – Скоро полночь, скоро Зебра роќдится. – Действительно ли родилась Инга в полночь, проверить было невозможно, – но что значила действительность в инфернальном пространстве действа и чем этот час был хуже любого другого, для начала праздника жизни?

Наступление полночи определили в основном по пальцу, поднятому к багровому глазу лампочки и по сломанному электронному будильнику, из которого нужную цифру выбили еще вчера, если она сама не вмерзла туда год назад. В специальном коктейле 65-градусной настойки боярышника оказалось больше, чем кока-колы, – он обжег горло, – Зебра выскочила в мир, топча его золотыми коќпытцами.

Улыбаясь улыбкой клоуна он сидел среди трех веселящихся Катти Сарк, не имеющих возраста, как фигура на форштевне корабля, разрезающего багровые волны времени и смотрел на розовую попу новорожденной, положившей подќбородок на поднятые колени, – с каким еще выражением лица он мог это делать? Условная полоска ее бикини мешала видению подробностей, как черная повязка на глазу пирата, он дурацки мигал, удерживая клоунскую улыбку, чтобы не сползла, обнажая оскал черепа, который он уже чуял своим дурацким носом, он и был клоуном, посреди праздника ночи, – центром праздника – и ему это нравилось.

Он не уловил момента, когда повязка слетела с его глаз и в ночи вспыхнул фейерверк, лоскутья сиротских рубашек взлетели, как серые крылья чаек и исќчезли в потоке ветра за кормой, он уже ничего не видел, кроме распахнутых глаз и губ новорожденной, – она кричала, требуя жизни, она билась в нее, устремляя розовые пятки к зениту ночного солнца – и визжал ветер, полосуя его спину когтями ужасов ночи.

Г л а в а 11.

На следующий день он сидел дома в первом отгуле и в раздумье, когда разќдался сигнал мобильника. – Алло, – сказала Эвелина, – Можно мы к вам приедем?

– Откуда вы узнали мой номер? – спросил он. – Какая разница? – спросила она, – Вы заплатите за такси? – Да, – он указал маршрут и они приехали, – найдя его в лесу на даче, не имеющей адреса.

За стенами "спецухи" "спецуха" заканчивалась, он примерно представлял себе, как можно оттуда выбраться, но не сразу понял, кто это выбрался из машины в лучах заходящего солнца. Гела казалась выше в синих джинсах, обтяќгивающих ноги и синей майке, ее кудри охватывала черная бадана с черепами, на Зебре были мешковатые камуфляжные штаны, черная безрукавка с надписью "Меrde" и черная бейсболка, Эвелина выглядела как ангел смерти, – с белыми волосами, падающими на воротник черной рубашки и в черных джинсах. Все трое были в высоких кроссовках, Зебра держала в руках объемистый рюкзак, – они были похожи на отряд спецназа, собравшийся на "сафари".

Войдя в дом, девушки быстро осмотрелись, – ни у кого не повернулся бы язык назвать их девочками, – Зебра выставила на стол бутылку виски "Джон Уокер". – Ничего себе, – сказал Алеша. – Мы со "спецухой" покончили, – сказала Эвелина, – Теперь мы не будем считать деньги, – деньги у нас будут. – Алеша быстро прикинул последствия такого решения для него персонально.

– Они не знают, – сказала Эвелина, как бы читая его мысли, – Они будут искать нас по месту жительства. И если ты завтра спокойно выйдешь на работу, они ничего не прохавают. – Алеша отметил переход на "ты", который не состоялся даже в процессе вчерашнего фейерверка, но насторожило его не это, а металќлические нотки в голосе Эвелины, заныли царапины на спине. – Все будут деќлать то, что я скажу, – резко ответил он, – На этих условиях вы останетесь здесь. Кому не нравится, – вон отсюда, – он смотрел только на Эвелину, – Все, кроме Зебры. – Зебра плюхнулась ему на колени так, что чуть не отбила круќпом яйца. Потом повернулась к Эвелине, – Ты поняла? Папочка хочет меня!

– В ее голосе звучало как бы наивное торжество, но Алеша понимал, что эта троица спаяна намного сильнее, чем хочет показать. А он хотел всех троих намного сильнее, чем казалось ему. Эвелина усмехнулась и отвела взгляд.

Большую часть своей недлинной, но не такой уж и короткой жизни Алеша провел на асфальте большого города. Но случалось ему рыскать и по горам и по пустыне, он видел тайгу, бывал и в тундре и на теплых, ласковых морях. Одќнако же больше всего ему нравилась лесостепь, – где рощи перемежаются лугаќми, где сменяются времена года, где много хорошей воды и глаз не упирается в дремучие буреломы, а зимой негде разгуляться ледяному ветру. В общем, – он любил свою родину там, где она еще не была покрыта асфальтами большоќго города и поселился в ней, – не слишком удаляясь от асфальтов, которые были его домом. Днем он мог видеть лес с одной стороны и городские многоэтажки за лесом и реку, – с другой и участок холмистой степи за ней, плавно пе-реходящий в лес. Ночью, когда восходила луна, – река вспыхивала серебром, за вершинами деревьев разливалось зарево города, а редкие огни ближнего поселка не мешали видеть звезды.

Ему нравилось жить в светотени, он любил границу между блеском мегаполиса и тьмой дикого поля, он выбрал хорошее место, как волк, – вблизи человечесќкого жилья, но и на свободе и мог делать все, что ему будет угодно, – польќзуясь всеми благами цивилизации. Сейчас ему было угодно воспользоваться тремя подванивающими кусочками сыра, которые послал ему Бог со своего муќсорника, – зная, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Но он надеялќся обхитрить судьбу, как надеялись и его подружки, считавшие себя – и бывќшие хитрюгами, затеявшими обмануть свою и его судьбу, как надеются все люќди на Земле, затевающие какую-нибудь глупость. Однако, он имел преимущестќво перед другими людьми, включая своих малолетних подельниц, – улыбку клоуќна, он знал, что вся жизнь, – это глупость и надо прожить ее так, чтобы не было мучительно больно за то, что ее не сделал, – вот он и делал, искусанќный комарами и завязанный под луной тройным узлом, который запутался бы распутывать автор "Камасутры", – зная, что любая, даже самая умная жизнь заќканчивается глупо, – в могиле, дурацким носом кверху и в позиции, которая называется "тупая колода".

Г л а в а 12.

Утром он не смог проснуться. То есть, глаза-то он открыл, но тело чувстќвовало себя так, как будто оно еще спит. С трудом, он выволок себя на кухќню и начал готовить чифир и закуску к нему. Он уже понял, что случилось, – они дали ему клофелин в последней рюмке, немного, но достаточно, чтобы надежно вырубить. После нескольких глотков горчайшего и черного, как грех чаю, в голове начало проясняться, он понимал, что в доме их нет и сдержиќвал себя, собираясь с мыслями и готовясь к действию. Затем, двигаясь быстќро, но размеренно, обыскал дом. Пропал один пистолет. Со вторым они видимо не разобрались, это была модель с скрытым предохранителем и запором магазина, а может, оставиќли ему, чтобы было из чего застрелиться. Так же поступили они и с деньгами, – взяли ровно половину, – чтобы было на что напиться, с горя. Он усмехнулќся, – хорошие девочки, честные – и закрепил улыбку.

Затем, все еще заторможено двигая ногами, пошел к мотоциклу, – на работу следовало выползать любой ценой, – чтобы отсечь любые подозрения.

День дался ему тяжело, – чувствовался клофелин и американский самогон и индийская "Камасутра", – помогала улыбка клоуна, каждый из многих раз, когќда ему хотелось закипеть от злости, втечение дня. Он понимал, что девок исќкать нельзя, – их уже ищут те, с которыми нельзя пересекаться, в "спецухе" был переполох и он трагически качал головой в такт другим преподавателям, – какой ужас, они еще взломали кабинет завуча? Он знал, что ему следует замереть, прикинуться несуществующим, как жук со злобно скрюченными кверху лапками – и насторожить нос по ветру, чтобы не пропустить пороховой дымок от грохнувшего выстрела из его пистолета. Разумеется, если девок поймают, в чем он почти не сомневался и у них не удержится вода в жопе, – что он неохотно допускал, – он будет все отрицать. Но при его прошлом сам факт расследования был чреват – и следовало быть готовым к бегу, – но не побежать слишком раќно, пустив за собой всех псов вдогонку.

Он провел день в напряжении, у него заболело лицо от улыбки и вернувшись домой, – без раздумья влепил по уху улыбающейся Зебре, когда она выскочила ему навстречу.

– Да и в мыслях не было, ты что! – Зебра размазывала сценические сопли по красивой морде, Гела лежала кверху задницей на кровати, за руки примотанная к спинке ремнем, выдернутым из ее джинсов, Эвелина таким же манером пристегнутая к ножке, кусала губы, сидя на полу. Хотя у последней пришлось выкручивать пистолет из руки, – меры имели характер устрашения, он сразу понял, что если они вернулись и без печати беды на лицах, – все в поќрядке. А что в порядке, – это он сейчас и выяснял.

– Мы просто погуляли, – отрывисто сказала Эвелина, – И потратили чуть-чуть твоих денег, вот и все. – Да! Да! Да! – заорала Гела в подушку, – Чего ты такой жадный?! -

Он был склонен верить. Он сам был преступником и знал, что действия реќальных людей, в отличие от персонажей Агаты Кристи, – сплошь и рядом нелогичны, а людей криминального типа, – безумны, как само преступление и даже самое умное. Девочки обшмонали дом, – по привычке, а потом повеселились, как могли и на халяву, – тоже по привычке.

– Зачем вы взяли ствол? – спросил он. – Прятать надо лучше, – огрызнулась Эвелина. Он проглотил молча, – она была права. Он допустил оплошность, остаќвив пистолеты под рукой, – не учел чужих людей в доме. – Ну, взяли ну поќстреляли в лесу, – заныла Зебра, – Не в городе же. – Зачем клофелин? – спроќсил он. – Какой клофелин? – изумилась Эвелина, – Не было никакого клофелина. – Он стиснул зубы, понимая, что дать ей пощечину нельзя, – не простит и отомстит. – Ну, ладно, ладно, – не вставая, Зебра пнула Эвелину пяткой в щиќколотку, – Ну, был клофелин, я капнула. – Хитрая стерва понимала, что если кому-то признаваться, то – ей. – Чтобы ты расслабился, – Зебра приоткрыла в ухмылке великолепный рот, запачканный кровью, – А то замучился совсем, с наќми. А тебе на работу. – Он не выдержал и расхохотался. Эвелина улыбнулась бледными губами, Гела забилась на кровати в конвульсиях смеха. Он подошел и хлопнул ее по обтянутому джинсами заду. Она затихла и раздвинула ноги. Зебра тяжело задышала за его спиной.