Текст книги "Понятие Власти"

Автор книги: Александр Кожев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 8 страниц)

2. ЗАМЕТКИ О НАЦИОНАЛЬНОЙ РЕВОЛЮЦИИ

«Революцией» мы называем активное преобразование политического настоящего в виду будущего; эта трансформация предполагает отрицание данности настоящего, т. е. не является простым развитием, того, что уже содержится (в зародыше) в этой данности (будущее поэтому должно пониматься в сильном и собственном смысле слова, т. е. как то, чего еще нет и чего еще не было).

Революция является «национальной», когда деятельное преобразование политического настоящего происходит без разрыва связи с прошлым в целом. (Непосредственное прошлое может и должно отрицаться, поскольку именно оно ориентирует «естественную» или «автоматическую» эволюцию настоящего в направлении, которое противоположно направленности революционного действия).

Данное определение фиксирует «рамки» национальной Революции; оно указывает на ее «логическое место», ее аристотелевский топос. Этому топосу необходимо только придать «содержание».

Это «содержание» можно назвать «революционной идеей». Революционная идея есть теория или доктрина (насколько возможно связная и, в принципе, универсальная, т. е. позволяющая «вывести» из нее все конкретные случаи), которая может и должна порождать преобразующее настоящее действие, творящее политическое будущее. Идея вызывает действие, «провозглашая» проект, указывая «цель»; она определяет и направляет действие посредством «программы». Чтобы не быть «утопическими», проект и программа должны считаться с политическим настоящим, несмотря на свое ему противостояние; они должны быть осуществимыми, исходя из данного настоящего (а не ссылаться на несуществующие условия).

Следует заметить, что во Франции на май 1942 г. еще нет революционной идеи, но получил признание топос национальной Революции.

Примечание. Обычно сокрушаются по тому поводу, что национальная Революция еще не реализована или осуществлена. Но Революция никогда не бывает реализованной. Насколько нечто реализовано, настолько оно не революционно. Революция всегда есть нечто стремящееся к реализации, находящееся в становлении. А то, что находится на этом пути осуществления посредством отрицающего действия по отношению к данности, представляет собой именно революционную идею. Поэтому следовало бы «сокрушаться» не из-за отсутствия новой политической реальности, но отсутствия революционной идеи. И начинать нужно именно с выработки такой идеи.

*

У меня нет ни малейших притязаний на то, что я в состоянии предложить революционную (национальную) идею Франции 1942 г. Проведенный анализ и выводы из него для этого недостаточны. В лучшем случае, они могут послужить исходным пунктом для начала выработки такой конструктивной революционной идеи.

Однако мы можем сделать одно общее замечание, если угодно, методологического порядка.

Если мы сталкиваемся с «революционной ситуацией», т. е. с нацией, готовой оставить определенное настоящее, детерминированной ближайшим прошлым, и содействовать активному (творческому) преобразованию настоящего в будущее, причем иное, чем то, которое родилось бы без такого вмешательства отрицающего действия (при сохранении прошлого в его целостности), то может возникнуть интерес в «эксплуатации» подобной ситуации. Ее можно эксплуатировать, предъявив нации революционную идею. Но если мы таковой пока не обладаем (или по каким-нибудь внешним причинам не хотим или не можем ее высказать или тут же начать ее осуществлять), то следует симулировать существование этой идеи. Революционная ситуация может поддерживаться только революционным действием. Последнее есть не что иное, как процесс осуществления революционной идеи. Без идеи нет и революционного действия как такового, т. е. нет творчества поистине новой политической реальности. Однако подобие (simulaere) может порождать подобие революционного действия, и эта псевдореволюционная деятельность может (на какое-то время) помогать поддержанию революционной ситуации (без которой невозможно никакое подлинно революционное действие). Чтобы не впасть в «инерцию» (т. е. в «автоматическое продление» ближайшего прошлого через настоящее в будущее), нация должна иметь хотя бы впечатление того, что она действует в соответствии с революционной идеей. Как раз такое впечатление должно производить присутствие подобия идеи.

«Подобие» сохраняет «форму», изменяя или вытесняя «содержание». Следовательно, нужно предъявлять нации политические формы революционного вида, сопрягая с ними «безопасное» содержание (либо вообще без всякого содержания, либо не революционное содержание, совместимое с наличным настоящим с его распределением сил и политических возможностей). Иначе говоря, нужно создать государство нового типа, в котором политическая Власть (ведь Революция есть не что иное, как замена данного типа Власти на иной) понуждает работать «с чистого листа» новые институты, оставляя за собой возможность сменить их (без всякого серьезного сопротивления) на другие, если в будущем этого потребует реальное революционное действие.

Кажется, куда проще найти такое подобие национальной революционной идеи, чем предложить эту идею как таковую.

*

Я не претендую на то, что мною предлагается даже такое «подобие» революционной идеи. Однако мне кажется, что предложенный выше анализ и выводы из него (при обсуждении, углублении) могут поспособствовать ее разработке.

Возьмем в качестве простого примера то, какой может быть политическая форма («Конституция») государства, осуществляющего политическую Власть (тотальную, но разделенную натрое) типа ВГ – О – С.

Примечание. Мы не уточняем, каковы взаимоотношения между Властями О и С. Иначе говоря, нами не проводится четкого разграничения между «вариантами» ВГ – О – Си ВГ – С – О.

Власть ВГ есть «правительственная» Власть. Глобальная политическая Власть (Государство), будучи типа В –, есть доминирующее Правительство: к нему восходят все инициативы.

Внутри правительственной Власти первична Власть В. Предполагая, что Власть ВГ имеет индивидуального носителя, мы подразумеваем лишь то, что Правительство вдохновляется (или делает вид, что вдохновляется) прежде всего революционной идеей, т. е. Будущим, а не интересами сегодняшнего дня (военная сила должна служить этому «гражданскому» Будущему, а не детерминировать его). Так как носитель Власти ВГ индивидуален, то личность Главы Государства равным образом выступает и как Глава правительства (Власть В), и как Глава армии (Власть Г); однако, если в том есть нужда, ему нужно вести войну, чтобы править, а не править, чтобы любой ценой вести войну.

Глава Государства передает (делегирует) свою «правительственную» Власть (гражданскую и военную) путем назначения (но он не назначает своего преемника). Он сам назначает Государственных Секретарей, располагающих Властью В («законодательной») и призванных в деталях (в конкретных приложениях) разрабатывать революционную идею (проекты законов и т. д.). Он же назначает Министров, располагающих Властью Г («исполнительной»), которые должны осуществлять проекты Государственных Секретарей. Эти Министры назначают своих Чиновников.

Власть Главы Государства рождается спонтанно. Она «проявляется» посредством вотума доверия манифестирующего Собрания (члены которого были назначены его предшественником), которое может отказать в доверив, но не может предложить другого кандидата. Это же Собрание «подтверждает» Власть Государственных Секретарей, Министров и основных Чиновников (через 3, 6, 12 месяцев исполнения ими своих функций, соответственно), но не может предлагать своих кандидатов на эти посты.

Помимо Государственных Секретарей, Глава Государства назначает Государственных Министров, каковые не «утверждаются» Собранием. Один из них должен представлять Государство в Сенате (цензоре), т. е. способствовать голосованию за законы, разработанные Государственными Секретарями и принятые Г лавой Государства, предоставляя Сенату необходимые разъяснения. Другой служит агентом связи между Правительством и политическим Трибуналом, выполняя роль генерального прокурора (политического) в том случае, если Правительство (или Сенат??) пожелает подвергнуть кого-либо суду Трибунала.

Сенат-цензор (назначающий при необходимости чиновников-цензоров) состоит из представителей всех Глав семей, обладающих земельной собственностью (избираемых не прямо, но посредством серии выборов). Его функцией является наблюдение за тем, чтобы законодательная («революционная») деятельность Правительства не разрывала непрерывности политической Традиции. Он может отвергнуть закон, но не предложить собственный.

Политический Трибунал выносит приговоры по делам государственной измены, т. е. в тех случаях, когда действия либо способны изменить тип Государства, либо поставить под угрозу будущее нации. Его приговоры направляются одним лишь «политическим сознанием» судей, для которых остается выбор только между «наградой» и смертной казнью. (Может ли он вынести решение о некомпетентности??) Члены Трибунала избираются посредством всеобщего избирательного права (= лотерее), т. е. из всех граждан (политически зрелых и политически здоровых мужчин и женщин). Трибунал при необходимости может назначать «Трибунов» или Судей-функционеров. Собственной инициативой по рассмотрению дел он не располагает. (Практически, он не вмешивается в случае острого конфликта между главой Государства и Государственными Секретарями, поддерживаемыми Государственными Министрами.)

В такой государственной структуре учитывается только феномен «Власти» – здесь совершенно игнорируется феномен «Труда». А учитывать следует оба феномена.

Основанное на Труде (см. Заметки о Труде[7]7
  Вновь подразумевается какой-то уже имеющийся набросок «Очерка феноменологии права». – Прим. перев.


[Закрыть]) Государство предполагает существование корпоративного, иерархически построенного организма. Всякая политическая Власть рождается в рамках Корпораций. Поэтому кандидата на должность Главы Государства выдвигает Верховный совет городских Корпораций (сельские Корпорации политически представлены в Сенате). Из предложенных этим Советом кандидатур Глава государства выбирает Государственных Секретарей, а последние – Министров (а те – Чиновников).

Так как внешние обстоятельства не позволяют обходиться без Армии, то Государство должно основываться не только на Труде, но также на «Риске», т. е. на военной силе. Следовательно, Армия должна участвовать в политической Власти. Кандидат на пост Главы Государства должен выдвигаться совместно Верховным Советом Корпораций и Верховным Советом Армии. Из предложенных последним кандидатов Глава Государства избирает Секретарей по вопросам Войны (и Колоний??). В периоды мира кандидат на пост Главы государства выдвигается на процедуру вотума доверия Собрания Советом Корпораций (при одобрении Совета Армии). В военное время (или при угрозе войны) выдвигается кандидат от Совета Армии (одобренный Советом Корпораций). Заметим, что правительственная Власть в мирное время будет типа ВГ, а в военное время – типа ГВ.

Угроза войны может быть замечена Собранием, что может повлечь за собой замену гражданского Вождя на военного кандидата. Но Собрание не может отрицать угрозу войны, констатируемую Правительством, Глава которого должен лишаться полномочий (если только он и без того уже не был военным).

Мирный договор констатируется военным Главой Государства, который вследствие этой констатации должен уступить место гражданскому кандидату. Через 6 месяцев по прекращении военных действий (или через год после исчезновения угрозы войны без таковых) Сенат может констатировать состояние мира и тем самым сместить военного Главу Государства. Однако Собрание может, вопреки этой констатации, утверждать военное положение. Окончательное решение по этому вопросу принадлежит Трибуналу.

А. Кожевников

Марсель 16/V42

А. М. РУТКЕВИЧ ПОСЛЕСЛОВИЕ

Согласно классическим правилам герменевтики, сформулированным еще Шлейермахером, интерпретация любого текста предполагает включение его в два уходящих в бесконечность ряда. Первый составляют тексты (речи) – от данного отрывка мы идем ко всему документу, от него – к другим произведениям автора, затем – к литературе этого периода, к произведениям на данном языке на протяжении всей истории и т. д., вплоть до Weltliteratur. Другой ряд образуют события, к каковым могут относиться как действия, так и переживания автора в период работы над текстом, исторические обстоятельства места и времени, политические страсти и придворные интриги, общественные институты и экономические интересы, словом, вся окружающая автора социальная жизнь. Так как и тексты, и жизнь автора вписаны в историю, то ряды эти уходят далеко в прошлое; ни один истолкователь не в состоянии вспомнить всю историю Рода человеческого, наряду со всеми языками и речами на них. Чаще всего мы разумно ограничиваемся ближайшими событиями и произведениями.

В отличие от филолога, историк философии чаще всего не обращает внимание на эстетическое совершенство (несовершенство) текста: великолепные диалоги Платона и предельно сухой текст «Метафизики» Аристотеля для него равноценны. Историку мысли не так важны стилистические особенности оригинала: читая и комментируя, он повторяет интеллектуальный акт своего предшественника. В случае философских и научных текстов нам вообще важно просто понять суть дела, т. е. поставленные проблемы и предложенные решения, – спекуляции по поводу бессознательных мотивов или сокровенного классового интереса историк мысли оставляет болтливым дилетантам. Сведение работы по квантовой механике или теории познания к «комплексам» автора или к социальной структуре очевидным образом абсурдно. Но если интересующее нас произведение обращено к актуальным для прошлой эпохи политическим (или иным – религиозным, литературным и т. п. вопросам), то неизбежно обращение не только к проблемному полю науки, но к куда более широкому контексту.

Какое место занимает «Понятие Власти» в корпусе произведений Кожева? Следует иметь в виду то, что мы имеем дело с манускриптом, наброском, осуществленным за несколько недель весной 1942 г. Осенью 1939 г. Кожев был мобилизован и лишь волею случая не оказался в плену в июне 1940 г. Часть, в которой он служил, перебрасывалась на фронт через Париж. Ему дали увольнительную, вернувшись из которой, он обнаружил, что его полк уже отправлен навстречу немецким танкам: через пару дней они вошли в Париж. Сняв с себя военную форму, Кожев некоторое время жил в Париже, где написал большой текст по-русски; затем он отправился на юг Франции, чтобы через Лиссабон перебраться в Америку. Сделать ему это не удалось, со второй половины 1942 г. он участвует в Сопротивлении, пишет большую работу «Очерк феноменологии права». Иначе говоря, «Понятие Власти» располагается между двумя большими рукописями, причем, судя по отсылкам к работе по проблемам права, «Очерк…» он уже начал писать.

Почти все книги Кожева представляют собой рукописи, подготовленные к изданию не им самим, чаще всего – изданные посмертно. Даже главный его труд, «Введение в чтение Гегеля», изданный при жизни и принесший ему известность, был издан в 1947 г. его учеником, известным писателем Р. Кено; лишь часть лекций написана Кожевом от начала и до конца, тогда как примерно половину книги составляют конспекты слушателей. Все остальные книги Кожева выходили посмертно. Это относится и к указанному выше большому произведению Кожева, над которым он уже начал работу в 1942 г. – «Очерк феноменологии права» (дописана эта книга была примерно через год, вышла только в 1981 г. по рекомендации Р. Арона). Однако концептуально «Понятие Власти» с нею почти не связано, равно как и со всеми предшествующими рукописями Кожева. И «Введение в чтение Гегеля» (курс лекций 1933-1939 гг.), и написанная по-русски рукопись 1940-1941 гг[8]8
  Так как на данный момент расшифрована лишь часть этого большого манускрипта («Введение»), трудно сказать, ставятся ли в этой работе вопросы политической философии и философии права. Но хорошо видна преемственность с курсом лекций 1933-1939 гг. – Кожев попытался по-русски выразить то, что на протяжении ряда лет читал по-французски.


[Закрыть]. представляют собой истолкование гегелевской диалектики. То, что в трактовке Кожева один элемент учения об объективном духе, а именно диалектика господина и раба, стал играть определяющую роль, не отменяет того, что Кожев остается гегельянцем (если угодно, «левым гегельянцем», сочетающим «Феноменологию духа» с идеями Маркса, Ницше и Хайдеггера). С той же истории борьбы сознаний, которая делает одних господами, а других – рабами, начинается и «Очерк феноменологии права»[9]9
  См. перевод данного раздела «Источник права: антропогенное желание признания как исток идеи Справедливости», «Вопросы философии», 2002, № 12, с. 154-166.


[Закрыть]. Более того, в этой работе Кожев ближе всего подходит если не к марксизму, то к социалистической идеологии, что хотя бы отчасти объясняется и включенностью в политическую жизнь – на 1943 г. Кожев уже был активным участником Сопротивления.

Вся эта проблематика практически отсутствует в «Понятии власти», а взгляд на властные отношения расходится со всем тем, что можно назвать «левой» европейской традицией. Философия Гегеля рассматривается здесь как всего лишь один из возможных вариантов политической теории, диалектика господина и раба пару раз упоминается, но относится только к одной разновидности власти. С «Очерком по феноменологии права» данную работу роднит отсутствующее в других сочинениях Кожева описание некоторых аспектов человеческой деятельности в терминах бихевиоризма, но в данной работе этому уделяется не так уж много внимания – основную часть произведения составляет феноменологическая дескрипция элементарных и составных типов власти.

Следует иметь в виду, что во всех тех случаях, когда Кожев употребляет термин «власть» с заглавной буквы, он пользуется словом Autorite, а в тех местах, где употребляется рои voir («разделение властей» и т. п.), в переводе (как и в оригинале) оно пишется со строчной. Если отвлечься от стилистики Кожева – он часто выделял термины то посредством их написания с заглавной буквы, то разного рода подчеркиваниями – в данном случае речь идет не просто об особенностях написания. По существу, Кожев отождествляет Власть и Авторитет. Здесь у нас нет ни малейшей возможности заниматься разбором различных трактовок auctoritas и potestas, историей чуть ли не всей европейской политической мысли, начиная с Платона и Аристотеля (или даже с размышлений Солона о «благозаконии»). Очевидно то, что Кожев не принимает тех трактовок власти, в которых она редуцируется к силе или к властной воле. Но еще менее он склонен принимать общие места французских концепций конца XIX–начала XX вв. Его критика классической теории и практики «разделения властей» восходит не только к гегелевской философии, но прежде всего к некоторым немецким авторам того времени. То, что он внимательно читал К. Шмитта, хорошо видно по «Очерку феноменологии права». Его критика направлена на господствовавшие во французской политической и правовой теории идеи, сочетавшие учения Руссо (суверенитет, общая воля народа) и Монтескье (разделение властей). Как отмечал в своей статье 1916 г. Б. Кистяковский: «Как ни странно, во Франции совершенно не выработано общее понятие о государственной власти… обе эти идеи: и идея народного суверенитета, и идея разделения властей не затрагивают самой сущности власти, самой проблемы, что такое власть»[10]10
  Б. А. Кистяковский. Социальные науки и право (1916), Цит. по хрестоматии «Белый царь. Метафизика власти в русской мысли» (М.: МАКС Пресс, 2001, с. 317).


[Закрыть]. Иногда двум этим расхожим идеям противопоставлялась столь же примитивная – сведение власти к господству силы (Л. Дюги). Так что объектом критики Кожева в данном сочинении выступает французская политико-правовая мысль того времени. Но и с преобладавшими в Германии (и в дореволюционной России) волевыми концепциями власти он явным образом расходится. Из российских дореволюционных мыслителей ему близки не воззрения русских гегельянцев (Чичерин, Ильин), тем более не Кистяковский с его психологизацией властных отношений, а Коркунов, который также сводил феномен власти к признанию подвластными своей зависимости от авторитета.

Гегелевское учение о господстве и рабстве становится здесь лишь одной из четырех возможных теорий власти, а тем самым оно также признается ограниченным и неполным. Следующие за феноменологической дескрипцией наброски онтологии и метафизики власти слишком коротки, чтобы их можно было как-то содержательно охарактеризовать, но очевидно влияние Хайдеггера (модусы времени). В целом Кожев выступает здесь как сторонник «единоначалия», а не «разделения властей», соглашаясь со всей той традицией, которая восходит к трактовке Аристотелем слов Гомера: «нет в многовластии блага». Если процедура выборов сравнивается с «лотереей», а упразднение власти Отца признается источником деградации и утраты авторитета, то естественно было бы предположить, что мы имеем дело с авторитарной теорией сторонника то ли абсолютной монархии, то ли диктатуры.

Как соединить изложенную в данной рукописи «авторитарную» точку зрения с основным тезисом философии истории Кожева, согласно которому труд и борьба ведут человечество сначала к преодолению всех национальных и классовых различий, а затем и к «концу истории»? Эти воззрения сочетаемы ничуть не хуже, чем «Философия истории» Гегеля сочетается с его «Философией права», да и гегельянская философия истории предполагает и этатизм, и признание «великих личностей» (вспомним знаменитые суждения во введении к «Философии истории»). Все формы правления пребывают в истории и получают легитимацию от требований дня или эпохи.

О политической ситуации во Франции на первую половину 1942 г. говорится в последнем разделе книги, но говорится намеками, эзоповским языком, без всяких указаний на такие реалии, как оккупация двух третей территории немцами, полная зависимость от них режима Виши на юге Франции. На май 1942 г. подавляющее большинство французов и не помышляло об участии в Сопротивлении – ситуация изменится после Сталинграда, когда станет очевидной перспектива поражения Германии в войне. Если немцы могли повторять после 1-й мировой войны приводимые Кожевом слова: «Im Felde unbesiegt», то Франция была проигравшей войну страной, сдавшейся на милость победителя. Сторонники как правых, так и левых убеждений вынуждены были пересматривать свои догматы, причем французским левым (за исключением коммунистов) делать это было труднее, чем правым, – довоенный пацифизм французских левых оказался удобным союзником внешнего противника. После Первой мировой войны потерявшая больший, чем все прочие участники войны, процент населения страна повторяла как магические формулы слова «последняя война в истории», «стоит ли умирать за Данциг» и т. п., верила в неуязвимость линии Мажино, шла на всевозможные уступки агрессору (Мюнхен), да еще продолжала считать себя великой державой. Именно левые всякий раз торпедировали малейший рост расходов на вооруженные силы, проклинали «военщину», но итогом всего этого были позорно проигранная в несколько недель война и оккупация. Обычно о Франции в период между двумя мировыми войнами говорят как об одной из немногих стран, сохранивших демократические институты, когда чуть ли не весь континент оказался под властью авторитарных и тоталитарных диктатур. Но нужно помнить и о крайне неумелых действиях в экономике во времена мирового кризиса, об отстающей от конкурентов промышленности, о разоренных рантье довоенной поры, о демографической катастрофе и т. п. Немецкие школьники и студенты маршировали, летом отправлялись в трудовые лагеря, где проходили и военную подготовку, французская молодежь спивалась[11]11
  В превосходном исследовании американского историка Ю. Вебера этому вопросу уделено значительное внимание: средний француз той эпохи (включая младенцев, женщин, стариков) выпивал ежедневно где-то бутылку вина, тогда как на среднего мужчину приходилось почти два литра.


[Закрыть].

Авторитарная власть, сочетающая в себе фигуры Отца, Господина, Вождя и Судьи, потребна Франции на данный исторический момент, который определяется нуждой в «национальной революции». То, что такой фигуры не нашлось среди сидевших в Виши правителей, относится к историческим случайностям: адмирал Дарлан («Адмирал» в тексте Кожева) с негласного одобрения Петэна («Маршала») успел начать сотрудничество с американцами и англичанами, в эмиграции могло не найтись столь яркой фигуры, как де Голль. Лаваль часто заявлял, что возможны лишь две позиции: его собственная и де Голля, и он стал бы де Голлем, не будь он Лавалем. Лозунгом «национальной революции» пользовались как пособники оккупантов, так и лондонские эмигранты. Проигравшей войну и униженной стране эта идеология была исторически необходима, а революции подобного рода осуществляются под харизматическим руководством Вождя и Отца.

Сам Кожев в 30-е гг. не раз называл себя «сталинистом»; конечно, это был эпатаж, хотя в начале его рукописи 1940 г. мы находим похвалы «марксизму-ленинизму-сталинизму», по существу, его политические позиции были совсем иными. «Очерк феноменологии права» можно считать самой близкой марксизму работой, но и в ней юридический социализм на манер немецких авторов начала XX в. явно расходится с теорией и практикой коммунистических партий. После выхода в 1947 г. «Введения в чтение Гегеля» французские коммунисты опубликовали с десяток статей и рецензий, в которых Кожева зачисляли в «фашисты». Стоит сказать, что делали они это умнее нынешних «левых», приклеивающих этот ярлык к каждому нарушающему политкорректность индивиду; коммунисты обратили внимание на темы риска и борьбы, которые роднили Кожева с правыми мыслителями межвоенного периода, на связь его концепции с учениями Ницше и Хайдеггера. Тем не менее, если иметь в виду послевоенную деятельность Кожева во французском правительстве и его публикации на темы политики и экономики, его вполне уместно характеризовали как «правого марксиста». Эта характеристика не вполне точна (марксистом он вообще никогда не был), но не лишена оснований; называл же себя «грамшианцем» испытавший непосредственное влияние Кожева американец Ф. Фукуяма в то самое время, когда он был ведущим идеологом неоконсерваторов (кстати, совсем не случайно то, что многие неоконсерваторы начинали как троцкисты). Моральных и правовых абсолютов в истории нет, а потому для Кожева и после войны была вполне естественна апология диктаторских режимов в том случае, если они служат движению человечества к «концу истории» – в полемике с JI. Штраусом он оправдывает тем самым тиранические режимы прошлого и настоящего[12]12
  А. Кожев. Тирания и мудрость // Л. Штраус. О тирании. СПб., 2006.


[Закрыть]. Поэтому для Кожева не было ничего невозможного в сочетании идеи мировой истории, идущей по пути борьбы и труда к царству Гражданина в «универсальном и гомогенном государстве», и поддержкой цезаристской диктатуры на данном историческом этапе. Но не всякая диктатура того заслуживает: восстанавливающая архаичную власть «господ» нацистская диктатура не соответствует ходу истории, а потому сопротивление ей было для Кожева чем-то само собой разумеющимся.

В критике основополагающих для III Республики идей Кожев весьма последователен: для него демократическая республика вовсе не была священной ценностью. Это – царство буржуа, т. е. «раба без господина»; состоящий из адвокатов и партийных бонз парламент есть место игры самой презираемой им части буржуазии, а именно интеллектуалов. Отношение к ним было у Кожева не только ироничным. Комментируя Гегеля, он писал, что Интеллектуала интересует не суть дела (Sache selbst), но он сам в своей обособленной партикулярности, «успех» его произведений, «ранг» среди ему подобных, местечко в общественном мнении, которое он называет «славой». Жертвовать собой ради Истины, Добра и Красоты он явно не собирается. «Идеальная вселенная, которую он противопоставляет миру, есть лишь фикция. То, что Интеллектуал предлагает другим, не имеет действительной ценности, он их обманывает. А эти другие, восхищаясь произведением и автором либо осуждая его, в свою очередь его обманывают, поскольку не принимают его «всерьез». Они обманывают и самих себя, поскольку верят в значимость своих занятий (интеллектуальной «элиты»). «Республика письмен» представляет собой мир обворованных воров»[13]13
  A. Kojeve. Introduction a la lecture de Hegel. P, 1947, pp. 93-94.


[Закрыть]. Нынешние интеллектуалы являются законными наследниками античных софистов. В общественной жизни Интеллектуал способствует либо худшей разновидности тирании (когда ему силой удается навязать свои измышления), либо анархии (когда нет никаких общезначимых законов и каждый волен нести свой собственный вздор). Интеллектуал – это буржуа, только буржуа бедный и желающий стать богатым. Когда он объявляет себя «революционером», то это ведет от скептицизма к нигилизму, проявляющемуся прежде всего в историческом беспамятстве, в отрицании всего прошлого. «Общество, которое прислушивается к радикально «нон-конформистскому» Интеллектуалу, которое развлекается (словесным!) отрицанием чего бы то ни было просто потому, что речь идет о чем-то фактически данном, неизбежно угасает в бездеятельной анархии и исчезает»[14]14
  Ibid., p. 501.


[Закрыть]. Сторонников «перманентной революции» Кожев также зачислял в нигилисты – революция должна сохранять все ценное, что было в прошлом, она не только порывает с ним, но продолжает традицию. Характерны его крайне резкие высказывания незадолго до смерти по поводу «мая 68-го года»: подобного рода праздники безделья отпрысков буржуа и интеллектуалов он просто назвал «свинством» (в разговоре с Р. Ароном). Чуть раньше, отвечая в Берлине на вопрос «что делать?» со стороны немецких ультралевых, он посоветовал им подучиться (почитать Платона и Аристотеля).

Словосочетание «национальная революция» умело использовалось правыми в Германии в 20-30-е гг., но следует помнить о том, что во Франции оно имело совсем иные коннотации: понятия «нация» и «революция» восходят здесь к лексике жирондистов и якобинцев. Следует помнить и о том, что стали обозначать в послевоенный период эти же слова в множестве стран Азии и Африки, где целый ряд партий и движений получали названия вроде FLN (Фронт национального освобождения). Соединение идей социального равенства и национального освобождения всякий раз представляет собой взрывоопасную смесь. Для Кожева любое движение, начинающееся со слов: «Мы – не рабы, рабы – не мы», исторически оправданно, поскольку ведет к преодолению господства и рабства; оно оправданно и антропологически, поскольку сбрасывающий ярмо рабства человек стремится к признанию своей человечности, рискуя собственной жизнью. В этом движении, а не в пришествии вечного Отца или Вождя, заключается для него смысл «национальной революции». Эта революция ведет к нации как сообществу граждан, а конечной целью истории уже в «Очерке феноменологии права» выступает сообщество граждан всего мира.