Текст книги "Описание Отечественной войны в 1812 году"

Автор книги: Александр Михайловский-Данилевский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 61 страниц) [доступный отрывок для чтения: 25 страниц]

О намерении Наполеона остановиться на зиму в Смоленске мнения различны. Некоторые уверяют, что, довольный занятием обширного пространства от Немана до Днепра, он не хотел идти далее, но имел в виду устроить лежавшие у него в тылу области таким образом, чтобы можно было извлечь из них обильные источники подкреплений и, проведя зиму в Смоленске, весной, с обновленными силами, продолжать наступление к Москве, если бы между тем мир не был заключен. Это одни догадки, ничем не доказанные. В справедливости их тем более можно усомниться, что для приведения в исполнение сих мнимых, различных предположений потребовалось бы много времени, а между тем наступила бы осень, забушевали бы вьюги и непогоды, и неприятельская армия, как корабль в зимнюю пору, была бы охвачена льдами, которые на восемь месяцев приковали бы ее к бездействию. Сверх того, продолжительное отсутствие Наполеона из Франции не было совместно с его положением. Война не прекращалась на Пиренейском полуострове и принимала для него невыгодный оборот. Данники его, Немецкие владетели и новые подданные в Италии, Голландии, даже в самой Франции, изнуряемые налогами, рекрутскими наборами и самоуправством, хотя в молчании, однако с тайным ропотом несли ярмо завоевателя. Заглушить неудовольствия, наложить печать безмолвия на негодующих могли только новые победы; бездействие, на которое обрек бы себя Наполеон в Смоленске, ослабило бы его могущество, не основанное на законном наследстве, а потому непрочное, и свеяло бы с умов очарование его неодолимости, державшее в повиновении данников его и вселявшее к нему во всей Европе безусловную покорность. Кроме восклицания, вырвавшегося у него при обозрении Лубинского поля сражения, никакой официальный поступок Наполеона в четырехдневное пребывание его в Смоленске не обнаруживает намерения его прекратить на некоторое время военные действия. Напротив, из различных повелений, отданных им в Смоленске, видно, что он ни часу не колебался идти далее внутрь России, желая быстротою движения не дать Русской армии времени умножить свои силы. Он надеялся разбить ее и занятием Москвы расстроить все наши средства обороны, предупредить вооружение народного ополчения, привесть в отчаяние Россию и принудить Императора Александра вступить в переговоры. «Нас ожидает мир, – сказал он своим приближенным, – через неделю мы заключим его. Быв так близко к цели, не о чем размышлять. Пойдем в Москву!» [233]

Предпринимая этот, так сказать, новый поход, Наполеон обратил особенное внимание на прикрытие своего непомерно длинного пути действий и сделал следующие к тому распоряжения: Князю Шварценбергу повторил приказание сколь можно более напирать на Тормасова и писал ему: «Подкрепления, идущие, как говорят, от Дуная к Тормасову, еще далеки. Вы можете проникнуть до Киева, между тем как мы двинемся на Москву. Особенно наблюдайте, чтобы стоящие против вас Русские войска не пошли на меня». «Надеюсь, – писал Наполеон Сен-Сиру, – что вы удержите Графа Витгенштейна. У вас два корпуса; следственно, вы довольно сильны воспретить ему всякое наступательное движение». Повеление Макдональду было следующего содержания: «По сю пору дела, происходившие на правом вашем крыле между Удино и Графом Витгенштейном, препятствовали вам осаждать Ригу. Теперь не заботьтесь больше об них. Настало время начать ваше важное движение на Нижней Двине. Осадный парк из Тильзита трогается на соединение с вами. Выступайте со всем корпусом к Риге и обложите ее. С нетерпением ожидаю донесения вашего о покорении ее и возможности действовать тогда на Петербург».

Виктору дано повеление перейти через Неман и вступить в Россию. Его назначение состояло в охранении дорог от Вильны к Смоленску, через Могилев и Минск, и сообщении с главной Французской армией. Он имел поручение наблюдать за тем, чтобы какие-либо из наших войск не ускользнули от бдительности Сен-Сира и Князя Шварценберга и не пробрались в тыл Наполеона. В данном ему повелении сказано: «Когда Макдональд овладеет Ригой, можете и вы соединенно с Сен-Сиром угрожать Петербургу, в то время как мы будем в Москве. Но если бы Сен-Сир претерпел поражение, то подкрепите его на Двине. Выключая сего случая, не теряйте из вида дороги от Смоленска до Москвы: она должна быть постоянным предметом ваших попечений». Сверх того Наполеон приказал Виктору составлять резерв главной армии, выступавшей к Москве, и писал ему: «Если дорога от Смоленска до моей главной квартиры будет пресечена Русскими, то вам должно тотчас же очистить ее и, в случае нужды, даже идти к нам. Может быть, я не найду мира там, где ищу его; но тогда, опираясь на ваш резерв, я буду в состоянии отступить с безопасностью и не торопясь». Резервная армия Ожеро, в 50 000 человек, стоявшая на Одере, так и не получила приказание подвинуться ближе к границам России. Одна его дивизия, Луазона, была уже в Кенигсберге, другая в Данциге, 3-я пошла в Ковно, 4-я в Варшаву, остальные две расположились между Вислой и Одером. Войскам, бывшим в Гамбурге, и тем, которые под командой Монсея стояли на Эльбе, приказано приблизиться к Одеру. Первые батальоны когорт национальной гвардии получили повеление идти из Франции к крепостям на Рейне и Эльбе. Наконец, в дополнение сего огромного ополчения, объявлен во Франции новый рекрутский набор. Распоряжения Наполеона в Смоленске представляют развитие самого обширного военного предприятия, какого никогда еще не бывало. Не успев до Смоленска победить Русских теми войсками, с коими Наполеон перешел через Неман, он отряжает Князя Шварценберга к Киеву, Макдональду велит взять Ригу и потом совокупно с Сен-Сиром угрожать Петербургу; ставит в Белоруссии Виктора; на всем протяжении Европы, уступами, подвигает за собою резервы, а сам ломится к Москве, прямо в сердце России. Разослав повеления, выехал он, 11 Августа, из Смоленска к армии.

Уже накануне авангард его, два дня не тревоживший Русской армии, подошел к Соловьеву, когда мосты были сняты и последние казаки переходили вброд через Днепр. Французы бросились преследовать Донцов, но Платов удержал неприятеля батареями с левого берега Днепра. Французы приблизились в силах к реке, выдвинули батареи и под их прикрытием начали строить мосты. Платов отступил к Михалевке, где, после полудня 10 Августа, завязалось жаркое арьергардное дело, продолжавшееся до вечера. Неприятель был удержан. Следующий день прошел без кровопролития. Русские укрепляли позицию при Умольи, а Наполеон подвигал из Смоленска все корпуса своей главной армии. Даву, Ней, Жюно, гвардия и резервная кавалерия шли столбовой дорогой, Понятовский правее, Вице-Король от Духовщины к Дорогобужу. Движение Вице-Короля, угрожавшее обходом нашему правому крылу, побудило Барклая-де-Толли не принимать сражения в Умольи. Ночью, с 11 на 12 Августа, обе наши армии отступили к Дорогобужу, где Барклай-де-Толли и Князь Багратион провели все утро в обозрении местности. Она найдена слишком тесной. Начали исправлять недостатки позиции и укреплять ее. Намерение ожидать неприятеля и здесь вскоре отменено, когда получены донесения, что Французы начинают обходить фланги. Два дня армии продолжали отступление и 14-го остановились при Семлеве. Ночью, 13-го, по отступлении казаков, Мюрат вошел в Дорогобуж, опустелый, но несожженный. Французы бросились отыскивать съестные припасы и ничего не нашли в погребах и амбарах: все было вывезено жителями. Из мщения Французы зажгли Дорогобуж. Поелику неприятель не сильно теснил арьергард, войскам дано было отдохновение. Начальника Инженеров Трузсона и Генерал-Квартирмейстера Толя послали в Вязьму с приказанием: «отыскать и укрепить такую позицию, где 20– или 25-тысячный корпус мог бы держаться против неприятеля, между тем как, имея сей город в своей власти, армии могли бы в то же время действовать наступательно» [234] . В укрепленном лагере при Вязьме намеревались оставить Милорадовича, который должен был вскорости прибыть туда [235] . Итак, на сей раз Вязьма была назначена местом, где думали дать отпор. Барклай-де-Толли доносил Государю: «Кажется, теперь настала минута, где война может принять благоприятнейший вид, потому что неприятель, невзирая на его усилия соединить все силы, даже корпус Понятовского, который оставил Рогачев, Могилев и все пространство, им занимаемое, чтобы сблизиться с Наполеоном, слабеет на каждом шагу, по мере того как подается вперед, и в каждом сражении с нами. Напротив того, наши войска полкрепляются резервом, который Милорадович ведет к Вязьме. Теперь мое намерение поставить у этого города в позиции 20 или 25 000 человек и так ее укрепить, чтобы этот корпус был в состоянии удерживать превосходного неприятеля, чтобы с большей уверенностью можно было действовать наступательно. Этому до сих пор препятствовали важные причины: главнейшая та, что, доколе обе армии не были подкреплены резервами, они составляли почти единственную силу России против превосходного и хитрого неприятеля. Следовательно, надобно по возможности сохранять армии и не подвергать их поражению, чтобы действовать вопреки намерению неприятеля, который соединил все свои силы для решительного сражения. Дольше мы имели счастье достигать нашей цели, не теряя неприятеля из вида. Мы его удерживали на каждом шагу и, вероятно, этим принудим его разделить его силы. Итак, вот минута, где наше наступление должно начаться» [236] .

В скором времени возвратились из Вязьмы Трузсон и Толь, с донесением, что от Семлева до Вязьмы и близ нее нигде нет позиции, все места лесисты, горы покрыты кустами. Они присовокупили, что в 10 верстах за Вязьмой, по большой Московской дороге, есть довольно выгодная позиция, которая, посредством нескольких редутов, может быть укреплена [237] . Известие сие было тем неблагоприятнее, что приходилось отступать и от Вязьмы, города, по своему положению весьма важного в военном отношении, потому что при нем сходятся дороги из Белого и Калуги, северной и полуденной России. 15 Августа обе армии соединились при Вязьме; арьергард перешел через Осму и имел кровопролитное дело. Все войска арьергарда и 52 орудия находились в действии и несколько раз обращали назад неприятеля, переходившего через Осму вброд. Платов тогда только отступил, когда к Французскому авангарду начали подходить значительные подкрепления. Наполеон ускорял движения своих корпусов, шедших за авангардом. Разгромление Русской армии становилось необходимостью для него: вокруг разгоралась народная война. По мере того как Наполеон подавался вперед, находил он край все более и более опустелым. Хотя нашествие неприятеля застало Смоленскую губернию врасплох, но жители, без всякого стороннего внушения, сделали все то, что могла произвесть самая горячая любовь к Отечеству. Без руководства и совета, добровольно и единодушно, народ решился не поддаваться врагам. Исполнение сей мысли было различно, но мысль у всех была одна: ничто не доставайся неприятелю и не иметь ему ни приюта, ни покоя! Каждый делал то, что умел. Одни, взяв с собою только самое нужное, что можно было уложить на телегу или унести на себе, и предав остальное имущество огню, отправились за армией или в соседние губернии; другие, ничего не истребляя, но оставя деревни пустыми, ушли в леса, построили шалаши и решились одни скрываться, другие защищаться, а отважнейшие сами нападать на злодеев. Никто не делал распоряжений о вооружении народа, а народ уже действовал, как кто умел. Пожары распространялись. Города и селения на столбовой дороге, из которых почти в каждом держался наш арьергард, были предаваемы пламени, или Русскими войсками, или неприятельскими, или самими жителями. Горели и окрестные волости, верст на 20, куда, для отыскания припасов, ходили Французские фуражиры и толпы бродяг, число коих увеличивалось ежедневно от недостатка в продовольствии. Весь осиротевший край предан был разорению.

Идя среди огня и опустошения, Наполеон возымел нелепую мысль: предложить Императору о возвращении в занятые Французами города Губернаторов и властей. Этого мало. Он стал уверять Императора Александра в дружбе и уважении. К изъявлению таких притворных чувствований подал ему повод следующий случай. Для получения известий о взятом в плен Тучкове послали переговорщиком Поручика Орлова. Отправляя его обратно, Наполеон сам начал диктовать к Барклаю-де-Толли письмо, которое Бертье должен был подписать. Оно было следующего содержания: «Гвардии Офицер Орлов, присланный для узнания о Генерале Тучкове, ошибкою был направлен из авангарда в Смоленск, когда совершались движения армии, а потому его возвращают с нашей правой передовой цепи, идущей на Вязьму. Теперь он, вероятно, прибыл. Но я уже сообщил известие о Генерале Тучкове и отправил его письмо. Он здоров и поехал в Мец».

Здесь Наполеон взял перо и написал сам все, чего следует далее: «При сем случае, возобновляю сделанное вам прежде предложение разменять пленных, учредить сообщения между воюющими армиями и определить правила, как поступать с переговорщиками. Его Величество с соболезнованием видит несчастья края и желал бы, чтобы Российский Император приказал Губернаторам оставаться на местах, где они могли бы пещись о жителях и имуществах и тем уменьшать зло, причиняемое войной. Такое обыкновение принято во всех войнах. Делая вам сие предложение, я исполняю обязанность, приятную для сердца моего Монарха. Я показывал то письмо Императору Наполеону, и он велел мне просить вас кланяться от него Императору Александру, если Его Величество при армии, или с первым отправляемым вами донесением. Скажите Государю, что ни случайности войны и никакое обстоятельство не могут изменить уважения и дружбы, питаемых к Нему Императором Наполеоном».

16 Августа обе наши армии отошли от Вязьмы к Федоровскому, намереваясь на другой день продолжать отступление к Цареву Займищу, где найдена была позиция. Мюрат сильно напирал на арьергард, поступивший в тот день под начальство Коновницына, на место Платова. Он удержался перед Вязьмой до ночи. На следующее утро армия тронулась в Царево Займище; Коновницын отступил от Вязьмы. Небольшое число жителей, оставшихся в городе, раздавало войскам все припасы, какие еще у него находились, а потом, на рассвете, когда проходили последние полки арьергарда, жители зажгли город. Французская артиллерия, не имея возможности проехать улицами, между горящих домов, пошла в обход, вместе с пехотой и конницей. Отсталые пустились грабить Вязьму, в виду коей стоял Коновницын. Зявязалось опять упорное дело на несколько часов. К вечеру наши отступили и остановились в 18 верстах впереди Царева Займища. Во время арьергардного дела прибыл Наполеон в Вязьму, приказал тушить пожар, укрощать грабеж и потом поехал в авангард. Главная Французская армия расположилась у Вязьмы; на левом крыле Вице-Король, в селении Новом, на правом, по дороге из Сычевки, при селе Покровском, стал Понятовский.

От Лубина до Царева Займища не удалось Французам ни разу оттеснить Русского арьергарда прежде времени, назначенного к нашему отступлению; ни одно орудие не потеряно, ни одна повозка не брошена. Для ночлега арьергард останавливался на местах привольных, между тем как Французский авангард должен был располагаться на ночь часто в местах безлесных и безводных. Боковые корпуса, Вице-Короля и Понятовского, без проводников и топографических карт, шли ощупью. Боясь, что колонны могут заблудиться, неприятели ставили по дороге конные ведеты вместо верстовых столбов, которые были нашими срубливаемы. В то время, когда Русские войска, подымаясь в поход с рассветом, при наступлении жары отдыхали, Французы, утомленные зноем при построении разоренных мостов, а потом сражением до ночи, приходили в изнурение. Фуражиры их нередко возвращались с пустыми руками, отчего возрастало бродяжничество. Полковые командиры и офицеры, видя, что с каждым шагом край становится безлюднее, брали, где могли, повозки и рогатый скот, так что, начиная от Смоленска, обозы составили толпы, почти столь же огромные, как и сама армия. Позади тянулись отсталые, безлошадные, раненые, больные. Для снискания приюта сворачивали в стороны и заблуждались на проселочных дорогах. В тылу армии происходили великие беспорядки; голодные бродяги нападали на товарищей своих, возвращавшихся с добычей. Особенно обувь износилась совершенно; многие шли босиком.

Беспрестанное житье на биваках и утомительные марши не позволяли думать об опрятности.

Отступление Русской армии представляло другое зрелище. Она отступала со всем населением окрестных мест, окруженная пожарами, истреблением. С обеих сторон выезжали на дороги обозы крестьянских телег и помещичьих экипажей. Поселяне и помещики искали защиты в соседстве армии. Иные брели за нею с простреленными членами. Горящие города и села, покинутые жилища все более и более возжигали огнь мщения в армии и народе. Духовенство ближних к дороге церквей, с иконами и хоругвями, окруженное частью своих прихожан, с поникшими и непокровенными главами, шло посреди полков, стройных, но безмолвных и печальных. Кто мог равнодушно смотреть на беспрерывные пожары, удаляющийся народ, храмы Божии, разрушаемые нечестием, Веру отцов своих поруганную, Россию, казавшуюся бессильной! Желание сражения сделалось столь же общим, пламенным в армии, как и во всей России. Помыслы и молитвы всех устремлены были к одному: положить конец отступлению, которое вело врагов в сердце Государства.

В таком расположении духа пришли войска, 17 Августа, в Царево Займище. «Здесь, – доносил Главнокомандующий Государю, – стал я с обеими армиями в позиции и решился ожидать атаки неприятельской». Опять начали строить укрепления и готовиться к сражению, но войска не надеялись уже на близкую встречу с врагами. Поколебалась доверенность к Главнокомандующему, а разногласие его с Князем Багратионом, начавшееся со времени повторенных движений от Смоленска к Рудне, достигло высшей степени [238] . Впрочем, сражение не зависело уже от Барклая-де-Толли, ибо через несколько часов по вступлении армии в лагерь при Царевом Займище получено было известие о Высочайшем повелении: быть Князю Кутузову Главнокомандующим над всеми армиями, по скором его прибытии к войскам. На рескрипт, коим Император по сему случаю удостоил Барклая-де-Толли, он отвечал: «Всякий верноподданный и истинный слуга Государя и Отечества должен ощущать истинную радость, при известии о назначении нового Главнокомандующего всеми армиями, который уполномочен все действия вести к одной цели. Примите, Всемилостивейший Государь, выражение радости, которой я исполнен. Воссылаю мольбы, чтобы успех соответствовал намерениям Вашего Величества. Что касается до меня, то я ничего иного не желаю, как пожертвованием жизни доказать готовность мою служить Отечеству во всяком звании и достоинстве». Так кончилось главное начальство Барклая-де-Толли над первыми двумя армиями. Заключим описание времени его предводительства собственными его словами, писанными Государю, накануне прибытия Князя Кутузова: «Не намерен я теперь, когда наступают решительные минуты, распространяться о действиях армии, которая была мне вверена. Успех докажет: мог ли я сделать что-либо лучшее для спасения Государства? Если бы я руководим был слепым, безумным честолюбием, то, может быть, Ваше Императорское Величество изволили бы получать донесения о сражениях, и, невзирая на то, неприятель находился бы под стенами Москвы, не встретя достаточных сил, которые были бы в состоянии ему сопротивляться».

Назначение князя Кутузова главнокомандующим всеми армиями и свидание императора Александра с шведским наследным принцем

Причины назначения одного Главнокомандующего над всеми армиями. – Суждение Комитета. – Назначение Князя Кутузова. – Высочайшие рескрипты Князю Кутузову и другим Главнокомандующим. – Отбытие Государя в Аво. – Цель свидания с Шведским Наследным Принцем. – Договор 18 Августа. – Отправление Финляндского корпуса в Ревель. – Предложение об уступке Аландских островов. – Ответ Государя. – Письмо Шведского Принца. – Назначение и сила Финляндского корпуса.

Повсеместное недоверие к Барклаю-де-Толли и разномыслие его с Князем Багратионом омрачали виды на будущее. Сверх того, кроме двух армий, порученных начальству сих Генералов, находились еще отдельные армии и корпуса, в 17 губерниях составлялось ополчение, вся Россия готова была вооружиться. Недоставало только главного над всеми силами предводителя для направления их к одной общей идее. Необходимость в верховном вожде становилась все более и более ощутительной. Суждение о столь важном деле передано было Императором Комитету, составленному из Генерал-Фельдмаршала Графа Салтыкова, Генералов Вязмитинова, Графа Аракчеева и Балашева и Действительных Тайных Советников Князя Лопухина и Графа Кочубея. 5 Августа, в день Смоленского сражения, в 7 часов пополудни, собрались они в доме Графа Салтыкова и совещались до 10 часов с половиной. Дабы поставить Комитет в известность о положении дел, сообщены ему были донесения Главнокомандующих и разные частные письма, полученные из армии. По выслушании тех и других Комитет единогласно признал, что «недеятельность в военных операциях происходила от недостатка над всеми армиями положительной единоначальной власти, и сколь невыгодно такое раздробление, столь напротив необходимо общее ее соединение». Основывая сие заключение «на положении обстоятельств вообще и на том, что по действию разных армий на значительном пространстве они обязаны всегда соглашать свои движения и действия одна с другой, – Комитет находил необходимо нужным: 1) Назначить над всеми войсками одного общего Главнокомандующего; 2) назначение его должно быть основано на известных опытах в военном искусстве, отличных талантах, на доверии общем и на старшинстве» [239] . Потом рассуждали: кого предложить в Главнокомандующие, и называли нескольких Генералов: Беннигсена, Князя Багратиона, Тормасова и жившего давно в отставке Графа Палена, но находили, что ни один из них не соответствовал вполне тем условиям, какие требовались для занятия места верховного предводителя. Судеб исполненное имя Кутузова было произнесено последнее, но зато, едва только его выговорили, прекратились прения. Все члены Комитета признали, что один Кутузов соединял в себе качества, соделывающие его достойным великого назначения, как по старшинству, так и по заслугам. Вместе с тем положили мнением: предоставить одному Кутузову власть, постановленную Учреждением о большой действующей армии, и велеть начальникам губернских ополчений доносить ему об успехе вооружения и о местах, где уже собрано было земское войско.

Единогласное определение Комитета было не что иное, как отголосок общего мнения всего Государства о Кутузове. Он командовал тогда Петербургским Ополчением, занимался им от всей души, присутствовал при приеме ратников, вооружении и обмундировании их, делал им лично наставления и увещания. Глядя на него, когда он с важностью заседал в Казенной Палате и Комитетах Ополчения и входил во все подробности формирования бородатых воинов, можно было подумать, что он никогда не стоял на высоких ступенях почестей и славы, не бывал послом Екатерины и Павла, не предводительствовал армиями и степень начальника земского ополчения почитал целью своего самолюбия. А между тем, как простой зритель, он издалека смотрел на борьбу народов, на повсеместное отступление армий, с которыми полвека делил на ратном поле труды, славу, неудачи, все случайности переменчивого счастья на войне. Но по мере того как Наполеон подавался вперед и перед ним все уступало, взоры России устремлялись на Кутузова; его имя было у всех на языке, из глубины сердца призывали ето на защиту родины. Он получал безымянные письма, в которых изъявляли прискорбие о бездействии его. За несколько дней перед его назначением Император возвел его в Княжеское достоинство, и сия награда была вообще принята предвестницей того, что скоро откроется полководцу поприще, на котором Отечество жаждало видеть его.

8 Августа, после обеда, Государь велел Кутузову приехать на Каменный Остров и объявил ему, что назначает его в Главнокомандующие над всеми армиями и ополчениями. Кутузов, как он сам в тот вечер рассказывал в тесном кругу своих родных, «принял повеление из уст Императора с христианским смирением, как призвание свыше». «Я не оробел, – говорил он, – и с помощью Божией надеюсь успеть, но, слушая Государя, я был растроган новым назначением моим». В тот же день Князь Кутузов удостоен следующим рескриптом.

«Князь Михаил Илларионович! Настоящее положение военных обстоятельств Наших действующих армий хотя и предшествуемо было начальными успехами, но последствия оных не открывают еще той быстротой деятельности, с каковой надлежало бы действовать на поражение неприятеля. Соображая сии последствия и извлекая истинные тому причины, Я нахожу нужным назначение над всеми действующими армиями одного общего Главнокомандующего, которого избрание, сверх воинских дарований, основывалось бы и на самом старшинстве. Известные военные достоинства ваши, любовь к Отечеству и неоднократные опыты отличных ваших подвигов приобретают вам истинное право на сию Мою доверенность. Избирая вас для сего важного дела, Я прошу Всемогущего Бога да благословить деяния ваши к славе Российского оружия, и да оправдает тем счастливые надежды, которые Отечество на вас возлагает».

Ко всем Главнокомандующим: Тормасову, Князю Багратиону, Барклаю-де-Толли и Чичагову отправлены следующие, одинакового содержания рескрипты:

«Разные важные неудобства, происшедшие после соединений двух армий, возлагают на Меня необходимую обязанность назначить одного над всеми оными Главного Начальника. Я избрал для сего Генерала от Инфантерии Князя Кутузова, которому и подчиняю все четыре армии. Вследствие чего предписываю вам со вверенной вам армией состоять в точной его команде. Я уверен, что любовь ваша к Отечеству и усердие к службе откроют вам и при сем случае путь к новым заслугам, которые Мне весьма приятно будет отличать подлежащими наградами».

Исполнились надежды, давно питаемые Россией и о коих упомянуто также в Высочайшем рескрипте Кутузову. Надежды не были тщетны. В четыре месяца Кутузов одержал совершеннейшее торжество, о каком летописи когда-либо упоминали, промчал славу Российского оружия в отдаленнейшие пределы света и приуготовил избавление Европы. Возведение его на степень главного предводителя праздновала Россия с такою радостью, какой она еще не ощущала со времени вторжения неприятелей. Никогда голос Империи не был столь единодушен и решителен. Достоинство, признаваемое в полководце целым народом, не есть фимиам лести: это излияние чувств 50 миллионов человек к представителю их славы. Поколение 1812 года выросло, возмужало в громкое, волшебное царствование Екатерины; от вождя времен Ее ждало оно побед и заранее венчало бессмертием того, о ком Державин в пророческом духе вещал: «Смерть сквозь главу его промчалась, Но жизнь его цела осталась: Сам Бог его на подвиг блюл!» [240]

На другой день после назначения Князя Кутузова Император отправился в Або для свидания с Наследным Шведским Принцем. При начале войны писал к нему Государь о желании Своем лично с ним познакомиться, но обстоятельства до тех пор не дозволяли Его Величеству совершить Своего намерения. Императора сопровождали Графы Румянцев и Аракчеев, Генерал-Адъютант Кутузов и Флигель-Адъютант Чернышев. 12 Августа, в 6 часов после обеда, прибыл Император в Або, остановился в доме Бремера, на большой площади, и был встречен Генерал-Губернатором, Сенатом и чиновниками разных управлений. Радостные клики гремели повсюду и возобновлялись при каждом появлении Государя в окнах. По два дня город был иллюминова [241] . Празднеств никаких не было. Государь сказал депутации граждан, что «по смутным обстоятельствам не считает совместным принять приглашение на приготовленный городом бал». На следующее утро Его Величество был на разводе, в Сенате, в походном лазарете и ездил на дрожках по городу и за заставу. Три дня Император ожидал Принца и часто прогуливался один по морскому берегу. 15-го, в 7 часов вечера, прибыл Наследный Принц на фрегате «Яррамасе». У Шлосса он сел на Русский катер и плыл вверх по реке к назначенному для Его Высочества дому Ландсгевдинга.

Цель свидания Государя с Наследным Принцем состояла в укреплении союза России с Швецией. Личное знакомство и дружба Монархов суть самые надежные поруки доброго между ними согласия и прочности существующих между ними договоров. Сим правилом руководствовался Император Александр во все Свое царствование, и постоянно с полным успехом, чему, конечно, способствовали Его обворожительные свойства, убедительное красноречие и правота дела, которая была всегда на Его стороне. Через два дня, 18 Августа, подписали в Або договор, долженствовавший распространить условия союза с Швецией, заключенного 24 Марта. Главные статьи договора были следующие: 1) Россия обязывалась выставить 35 000 человек, вместо 15, или 20 000, назначенных в трактате 24 Марта, для высадки в Германию и покорения Норвегии. Из числа 35 000 прибыть на берега Шонии 25 000 в конце Сентября, а если можно и скорее; остальные же 10 000 в Ноябре. 2) Немедленно по прибытии 25 000 Русских в Шонию обязывалась Швеция открыть военные действия высадкой в Зеландию и на Датские острова. 3) Если Датский Король не уступит добровольно Норвегию, не согласится присоединить своих войск к Русским и Шведским и, следственно, надобно будет вооруженной рукой напасть на Зеландию, то Россия все права свои на завоевание сей области уступает Швеции. 4) В случае заключения с Наполеоном мира, на основании которого пределы России распространились бы до Вислы, Швеция обязывалась признать такое расширение наших границ. 5) Россия давала Швеции в заем 1 500 000 рублей, частью деньгами, частью мукой и зерновым хлебом, с обязательством получить обратно сию сумму через 16 месяцев после присоединения Норвегии к Швеции.

Из договора 18 Августа видно, что действия против Дании были отложены до исхода Сентября. На то были разные причины: 1) Ни Русские войска в 25-тысячном составе, как трактатом определялось, ни Шведские не были готовы. 2) Надобно было снестись предварительно с Лондонским Двором о действиях против Дании и Норвегии. 3) Бывшая тогда в самом разгаре война в России не дозволяла помышлять о каком-либо постороннем предмете, кроме усиления наших армий, действовавших против Наполеона. Коль скоро истина сия была признана, то уже нетрудно было извлечь из нее и последствия. Рассуждая, что в продолжение шести недель, на которые отсрочивалась высадка в Зеландию, находившийся в Финляндии корпус, под начальством Графа Штейнгеля, оставался праздным, положили перевезти его немедленно в Ригу и употребить там до 1 Октября, а к сему сроку возвратить его на прежнее место и отдать в распоряжение Шведского Принца. Предложение об отправлении войск наших из Финляндии к Риге на шесть недель было сделано самим Наследным Принцем и принято Государем тем с большим удовольствием, что совершенно согласовалось с видами Его Величества. Однако, желая на будущее время быть правым, если бы Граф Штейнгель не успел к 1 Октября возвратиться в Финляндию, Государь заметил, что нельзя наверное определить времени, когда сим войскам можно будет отплыть обратно из Риги, ибо, введя их единожды на театр войны, завязав их там в дела, не легко будет воротить. Такое замечание было неопровержимо, но превосходство сил Наполеоновых соделывало необходимым ставить против него сколько можно больше войск, не раздробляя их дальним походом в Данию. От Стокгольмского Двора не могло ускользнуть, что для самого приобретения Норвегии должно было предварительно способствовать России в успешной борьбе с Наполеоном.