Текст книги "Юность, опаленная войной"

Автор книги: Александр Гусев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

– Спасибо тебе, браток!

* * *

После тяжелой встречи с оккупантами Кургаев в каком-то оцепенении устало лежал на соломенной подстилке. Сон к нему не шел. Стон раненого бойца снова вернул Филиппа Федоровича в страшную действительность. Лежавший рядом Мамед Юсуфов метался в бреду, то и дело выкрикивая слова на своем родном, азербайджанском языке.

Кургаев встал, налил в помятую алюминиевую кружку воды и осторожно поднес ее к пересохшим губам Мамеда. Почувствовав прикосновение холодного, раненый открыл глаза. Судорожно обхватив руками кружку, он начал пить большими, жадными глотками. «Сквозное пулевое ранение правого легкого… Нужно оперативное лечение. Но такая помощь ему может быть оказана только в условиях клинической больницы», – подумал Кургаев. Глядя на Мамеда, он беспокоился еще и о другом: из-за явного недостатка перевязочного материала, медикаментов выздоровление раненых будет проходить медленно. У многих уже гноились раны, распространяя зловонный запах. Смерть подкатывалась то к одному, то к другому раненому. Было ясно: надо как можно скорее поставить бойцов на ноги. В противном случае всем им грозили концентрационный лагерь и медленная, голодная смерть.

В один из ближайших дней своими мыслями Филипп Федорович поделился с бывшим счетоводом колхоза «Красный пахарь» Д. А. Жизневским, дом которого находился рядом с колхозной канцелярией. В эти тяжелые для Родины дни все члены семьи Демьяна Алексеевича проявили себя настоящими советскими патриотами. Его жена Мария Мартыновна ежедневно в огромных чугунах варила суп, картошку. Приготовленную за день еду с наступлением темноты она вместе с мужем скрытно доставляла раненым. Их дочери – Галя, Вера, Леля – были надежными помощниками Кургаева и Саблера. После встречи с Жизневским Филипп Федорович получил записку:

«Сегодня в 23.00 встреча у колхозной бани. Демьян».

Весь день Филипп Федорович только и думал о полученной записке. Он надеялся, что Жизневский поможет ему связаться с местными патриотами, достать все необходимое для лечения раненых. За полчаса до назначенной встречи Филипп Федорович тихо вышел на высокое крыльцо канцелярии. Немецкий часовой, насвистывая что-то себе под нос, ходил у комендатуры. Дождавшись, когда тот направился к дальнему углу охраняемого дома, Филипп Федорович бесшумно спустился с крыльца и нырнул в кусты разросшейся сирени. Через несколько минут он был на условленном месте встречи.

От бревенчатой колхозной бани ему навстречу отделилась фигурка девушки. Это была молоденькая учительница Евгения Ефимовна Ильченко, которую в Тарасове звали просто Женя.

– Вы? – удивленно приглушенным голосом проговорил Филипп, узнав в ней свою помощницу.

– Да, доктор. Нам надо торопиться! Нас ждут.

Не оборачиваясь, она стала проворно пробираться по высокой траве к ручью. Филипп Федорович еле успевал за ней. У ручья Женя остановилась.

– Что случилось? – чуть слышно спросил Кургаев.

– Нам здесь не перейти! Кто-то сбросил кладку. Придется взять чуть правее.

Ручей с заболоченными краями сам по себе был неширок, но глубок. Он никогда не пересыхал даже в разгар самого засушливого лета. Утопая по пояс в густой и мокрой траве, они двигались в тумане, как призраки. Вскоре у развесистой вербы показались сляги березовой кладки. Слегка балансируя, Женя и врач благополучно перебрались на противоположную сторону.

– Теперь нам надо подняться к школе. Вон к тому зданию, – полушепотом объяснила Женя, указывая на высившийся в темноте силуэт продолговатого здания на пригорке. К школе подошли со стороны ручья. Плотно прижимаясь к бревенчатой стене, Женя постучала в боковое окно у крыльца.

Ответа долго ждать не пришлось. Вскоре послышался скрип двери. На крыльце показалась фигура директора школы Павла Моисеевича Бортника.

– Это мы, – прошептала Женя.

– Наконец-то! Проходите.

Все трое вошли в квартиру. Из-за дощатой перегородки показалась хозяйка. В руках у нее был чугунок с дымящейся картошкой.

– Прошу за стол. Не стесняйтесь, – просто, по-домашнему пригласила Стефанида Ивановна ночного гостя. Филипп Федорович сел на широкую, продолговатую скамью. От быстрой ходьбы, ежедневного недоедания у него кружилась голова.

– Кушайте, пожалуйста! – предложила гостеприимная хозяйка.

Тем временем, пока Филипп Федорович ел картошку, Женя и Павел Моисеевич через откидную крышку в полу спустились в глубокий и просторный подвал, где у включенного радиоприемника их ждал председатель колхоза «Красный пахарь» В. И. Лошицкий.

– Как добрались? – спросил Женю Виктор Иванович.

– Хорошо. Доктор ужинает у Стефаниды Ивановны.

В радиоприемнике после шума и коротких частых сигналов раздался голос московского диктора:

«Внимание, говорит Москва! Передаем сводку Совинформбюро. Сегодня советские войска после упорных и кровопролитных боев оставили…»

Далее перечислялись оставленные города.

– Да, невеселые дела! – сокрушенно произнес Бортник после прослушанной очередной сводки.

– Это война, брат! А здесь тоже бывает по-разному. Француз в 1812 году до самой Москвы допер. А что из этого получилось? Дали ему от ворот поворот. Успехи в первые дни войны – это еще не победа, – старался смягчить нерадостное сообщение московского радио Лошицкий. – Ты лучше скажи, как помочь раненым?

– Виктор Иванович, а что слышно о ратомской аптеке? – спросила Женя.

– Пока закрыта. Когда откроется – не знаю.

В подвал спустился доктор.

– Здравствуйте, – тихо поздоровался Филипп Федорович и, слегка кивнув головой в сторону радиоприемника, спросил: – Что нового?

– Отходим… Отходим на заранее подготовленные позиции… Бои за Оршу, – тяжело вздохнув, грустно сообщил Лошицкий. – Доктор, а как у вас обстоят дела?

– Раненых много. Умирают почти каждый день. На сегодня почти нет медикаментов и перевязочного материала. Как воздух, нужна ваша помощь.

– Да, положение сложное, но не катастрофическое, – оптимистически произнес Виктор Иванович. – Поможем, хоть это будет и не так просто. Для этого и собрались…

* * *

План поездки Кургаева в Минск с тяжелораненым Мамедом Юсуфовым был продуман совместно с Виктором Ивановичем Лошицким и Демьяном Алексеевичем Жизневским. На подготовку ушло два дня, хотя дорог был каждый час… В условиях оккупации нужно было продумать все до мелочей. Каждый неверный шаг мог стать последним.

Для выяснения обстановки в город сначала была направлена Женя Ильченко. После ее возвращения стало ясно, что все дороги, ведущие в Минск, перекрыты. В город можно было попасть только по специальным немецким пропускам с предъявлением паспорта с местной пропиской. Жизнь в городе была парализована. Улицы, площади – не узнать, все в руинах. В 1-й городской больнице (ныне 3-я клиническая городская больница имени Героя Советского Союза Е. В. Клумова) стало работать хирургическое отделение. Это сообщение Жени всех обрадовало, в особенности же военврача. Для поездки Кургаева с Мамедом в Минск В. И. Лошицкому через своих друзей в Ратомке удалось достать аусвайсы (немецкие пропуска).

До мельчайших деталей был продуман и момент самого отъезда из Тарасова, так как всем было известно, что под угрозой расстрела раненым покидать канцелярию не разрешалось.

После окончания комендантского часа сестры Жизневские, Вера и Леонида, взяв ведра, вышли из дома. Смеясь и рассказывая что-то веселое друг другу, они направились в сторону часового. Увидев веселых миловидных девушек, оккупант заулыбался. Отвлечь внимание гитлеровца на себя и было их задачей. В тот момент, когда Вера и Леонида, кокетничая с часовым, что-то пытались объяснить ему, Саблер на руках вынес Мамеда из канцелярии и спустился в лощину. Здесь раненого положили на специально подготовленную подводу. Кургаев заботливо укрыл его домашним стеганым одеялом. Демьян Алексеевич Жизневский, взяв лошадь под уздцы, быстро пересек тарасовскую лощину. Миновав заболоченный луг и ручей, поднялись по косогору вверх и благополучно выехали на Раковское шоссе. Несмотря на ранний час, по дороге тянулись беженцы. Слева и справа от дороги стояла дозревающая рожь, во многих местах перепаханная гусеницами гитлеровских танков. Среди уцелевших колосьев, под легким дуновением ветра, нет-нет да и проглядывали чудом уцелевшие мирные васильки. Шоссейная дорога была изрыта воронками бомб и снарядов. Чтобы избежать тряски, повозка с раненым ехала медленно, объезжая ухабы и неровности. В кюветах валялись разбитые и сожженные гитлеровские автомашины, бронетранспортеры, танки. Кое-где были видны неубранные трупы изуродованных людей и вздутые от жары туши убитых лошадей и коров. У городского кладбища Кальвария движение по дороге заметно замедлилось. Кургаев, спрыгнув с телеги и легко перескочив через придорожную канаву, ускоренным шагом прошелся вперед. В своих догадках он не ошибся. Подтверждался рассказ Жени. В метрах ста от их повозки стоял контрольный пост. Желавшие попасть в город разворачивали свои паспорта и аусвайсы.

– Проверка документов! – возвратившись, предупредил Кургаев Демьяна Алексеевича.

Когда повозка с раненым поравнялась с контрольным постом, долговязый, с прыщеватым лицом гитлеровец сквозь зубы процедил:

– Документы!

Повертев в руках предъявленные Жизневским и Кургаевым пропуска с паспортами, гитлеровец подозрительно взглянул на повозку.

– Зять, – объяснил Жизневский. – Понимаешь? Муж моей дочери! Ранен! Пах! Пах! Пах! – голосом и руками изобразил Жизневский налет гитлеровской авиации на деревню Тарасово. – Везем в город к доктору!

Гитлеровец непонимающе смотрел на Жизневского. Потом внимательно осмотрел повозку и даже рукой пошарил в соломенной подстилке. Не найдя ничего подозрительного, он наконец-то подал нужный знак. Повозка снова неторопливо загремела по разбитому булыжнику. Когда отъехали от гитлеровского контрольного поста, Кургаев и Жизневский облегченно вздохнули.

Было уже около десяти часов утра. Солнце освещала дымящиеся руины города. Всюду на Кургаева и Жизневского пустыми глазницами смотрели провалы окон разбитых и сожженных зданий.

– И что только наделали, ироды! – без конца сокрушенно повторял одно и то же Демьян Алексеевич, отлично знавший свой город до войны. Все увиденное казалось ему кошмарным сном. Заборы и стены домов сверху и донизу были увешаны приказами и распоряжениями вражеского командования. На одном из рекламных щитов по Советской улице Филипп Федорович с удивлением увидел сохранившуюся довоенную театральную афишу с известной всему миру «Чайкой». Известно, что война застала МХАТ во время гастролей в Минске. 24 июня во время очередного вражеского налета в здание театра угодила бомба. В огне погибли костюмы, декорации. Артисты во главе с М. И. Москвиным с трудом выбрались из горящего города на Московское шоссе. «Все это было», – с тоской подумал Кургаев. На его лице – строгий прищур больших карих глаз, сквозь смуглую кожу проступили желваки от сильно стиснутых челюстей. Густые вразлет черные брови решительно сомкнулись у переносицы. Пальцы рук сжались в кулаки. В эти минуты он испытывал только чувство гнева. Всем сердцем Филипп ненавидел фашистов. Оно, сердце, требовало мщения, расплаты за жизни погибших советских людей, разрушенные врагом деревни, села и города.

Не доезжая до Окружного Дома Красной Армии имени К. Е. Ворошилова, повозка круто повернула вправо. Потом она съехала вниз по узкой, мощенной булыжником улице и остановилась у ворот 1-й городской больницы. Здесь на массивных воротах висел приказ, отпечатанный на русском и белорусском языках. Кургаев и Жизневский, сойдя с повозки, прочли:

«Воззвание к жителям занятых областей!

Немедленно должны быть отданы всякого рода огнестрельное и холодное оружие, а также всякого рода амуниция и взрывчатые вещества, ручные гранаты, кинжалы, ножи.

Сдача этих вещей должна быть исполнена в течение 24-х часов. В случае если у кого-либо будет после этого срока обнаружено указанное оружие, то он будет на месте расстрелян.

Элементы, предпринимающие враждебные действия против германских властей, военных или гражданских, будут на месте расстреляны.

Рассеявшиеся бойцы Красной Армии обязаны в течение 24-х часов, со дня появления этого воззвания, явиться к ближайшим германским властям как военнопленные. Не явившиеся в этот срок бойцы рискуют быть расстрелянными как партизаны.

Главнокомандующий областью».

– Ну как, Демьян? – с иронией в голосе спросил Филипп.

– Уж больно много смертей, – в тон ответил Жизневский.

– Много хотят, – на ходу бросил Филипп и решительно скрылся за больничной оградой.

Прошло тридцать долгих минут, а Кургаева все не было. Наконец-то Демьян Алексеевич увидел врача.

– Договорился! – ликующе объявил Филипп Федорович. – Вот только поместить некуда после операции. Придется забирать с собой, домой.

– Только бы сделали все, что надо! А выходим сами, – одобрительно ответил Жизневский.

Вскоре Мамеда Юсуфова на носилках унесли в хирургическое отделение. Вместе с ними ушел и Филипп Федорович Кургаев.

Каким мужеством и хладнокровием должен был обладать хирург клиники, чтобы в условиях оккупации взять скальпель, встать к операционному столу и провести сложнейшую операцию тяжело раненному советскому воину. По существу, каждая такая операция – это настоящий врачебный и гражданский подвиг. К сожалению, имена этих бесстрашных героев – хирургов 1-й городской больницы Минска – пока установить не удалось. Но мы знаем, что среди них был замечательный патриот нашей Родины Евгений Владимирович Клумов. Его имя – символ высокого патриотизма, верности своему врачебному долгу, народу. В Минске он жил и работал с 1921 года. Здесь стал кандидатом медицинских наук, доцентом, профессором.

Несмотря на строгий оккупационный режим и контроль со стороны гитлеровских властей, он возвратил в строй сотни советских патриотов. Е. В. Клумов не дожил до светлых дней победы. В 1944 году, незадолго до освобождения Белоруссии, он вместе с женой был умерщвлен гитлеровцами в газовой камере и сожжен в Малом Тростенце. За совершенный подвиг по спасению наших советских людей Е. В. Клумову посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза. В настоящее время его именем названа 3-я клиническая больница Минска (бывшая 1-я городская больница).

* * *

Через два дня после поездки в Минск с Мамедом Юсуфовым из деревни Тарасово в город снова выехала подвода.

На ней сидела «больная» Софья Антоновна Василевская. Ее муж Герасим Ефимович объяснил своим соседям, что Софьюшке стало плохо и что он везет ее в город, к врачу.

В передок телеги положили мешок картошки, килограмм сала да, на всякий случай, литр самогона. После предъявления пропусков на контрольном пункте повозка направилась не в больницу, а к Юбилейному базару.

– Ты, Софьюшка, будь осторожна, – наказывал Герасим Ефимович жене. – Ценой не скупись. А то мы знаем вас, баб. Любите поторговаться. Главное – йоду достань, уж больно просил Виктор Иванович.

– Кто знает, как получится, – отвечала Софья Антоновна. – Раньше-то на этот йод и не смотрела. А сейчас, поди, на золото не сыщешь! Ну и жизнь настала.

Когда подвода подъехала к Юбилейной площади и остановилась под развесистыми тополями, базар был уже в полном разгаре. Прямо на булыжнике были разложены модельная обувь, домашняя утварь, горшки с цветами, музыкальные инструменты – гитары, цимбалы, мандолины, балалайки. Да только покупателя на все это найти было трудно. Толкаясь, люди носили на вешалках и предлагали свои лучшие выходные платья, костюмы. Они теперь им были ни к чему. В городе в цене были соль, хлеб, картофель. Уже около часа Софья Антоновна толкалась между этими несчастными людьми, ища лишь один только йод для раненых в Тарасове. Вдруг ее внимание привлекла женщина, в руках которой была марля. «Сколько бы вышло бинтов!» – невольно подумала она.

Еще не приняв окончательного решения, Софья Антоновна подошла к хозяйке столь ценного для тарасовцев товара.

– Продаешь? – спросила она.

– Продаю. Конечно, не тюль, но для теперешних времен занавески получатся отменные.

– Метров десять – пятнадцать?

– Все двадцать пять! Богом клянусь! Если с головой подумать, на все окна занавесок хватит, да еще и на накидки для подушек останется.

– Сколько просишь?

– Деньги, дорогая, мне ни к чему. Продаю только на обмен.

– Мешок картошки. – Тут же, не задумываясь, предложила Софья Антоновна.

– Согласна.

Так была приобретена марля, так нужная для перевязок раненых! Потолкавшись еще по базару, Софья Антоновна выменяла и пузырек йода. Задание Виктора Ивановича Лошицкого было выполнено. В ту же ночь покупки Василевских были переправлены Филиппу Федоровичу Кургаеву.

А дня через два на тот же Юбилейный базар за медикаментами отправились Ядвига Францевна Лапицкая и Мария Ивановна Пикулик.

Чтобы не привлекать внимания гитлеровцев на контрольном сторожевом посту, женщины взяли с собой своих маленьких детей. Их поход также был удачным.

Добытые марля и медикаменты очень пригодились в лечении раненых. Правда, все это не могло покрыть и сотой доли всей потребности в медикаментах и перевязочном материале. Однако в первые дни пребывания раненых на оккупированной территории эти покупки, несомненно, сыграли свою важную роль.

* * *

В то время можно было заметить, что в Тарасове почти в каждом доме печные трубы дымились дольше и чаще обычного. В русских печах в огромных чугунах кипятились бинты и белье раненых. После стирки, чтобы не привлекать внимания немецких властей, все это высушивалось здесь же, в избах или на чердаках.

Острая нехватка перевязочного материала вынуждала Кургаева не раз обращаться за помощью к местным жителям деревни Тарасово, поселка Ратомка.

Патриоты, возглавляемые В. И. Лошицким, организовывали сбор простыней, наволочек, марли. Все это разрезалось на узенькие полоски и использовалось для перевязки ран.

Почти каждую ночь узлы с грязным бельем от раненых приносили неутомимая Женя Ильченко, Вера и Леонида Жизневские, а от них белье для стирки жители разбирали по своим домам.

В лечении раненых применялись и народные средства – травы. Дефицитными стали листья лопуха, пастушья сумка, алоэ. Собранная трава тщательно промывалась сначала родниковой, а затем кипяченой водой. Потом трава, листья измельчались и толклись в деревянной ступе. Полученный жмых в ведрах доставлялся раненым. При перевязке из жмыха отжимался сок прямо на гноящиеся раны. Результаты лечения были просто поразительными! Раны быстро затягивались.

Именно в этот период, как никогда, пригодились фармацевтические знания Ефима Владимировича Саблера. Ежедневно, соблюдая необходимую осторожность, на огородах, в садах, прилегающих к деревне дорогах он разыскивал целебные травы. Найденные наиболее ценные образцы Ефим Владимирович показывал чаще Жене Ильченко, Демьяну Алексеевичу Жизневскому или Кольке Пикулику, а они эти травы показывали всем остальным односельчанам. Практически в сборе целебных трав участвовали все жители деревни Тарасово.

Так компенсировалась острая нехватка медикаментозных средств.

* * *

Собирая материал о пребывании раненых в Тарасове, я часто слышал от жителей деревни фразу: «Повозка по кругу». Вот что о ней рассказал бывший тяжелораненый воин, лечившийся в Тарасове, ныне живущий в Минске Тимофей Андреевич Максимов:

– Враги не давали нам ни крошки хлеба, ни капли воды. Только один раз в день, рано утром, разрешалось съездить за водой к деревенскому колодцу. Дорога за водой проходила почти через всю деревню. Расчет оккупантов был очень прост: ранний рейс исключал возможность контактов раненых с местными жителями. Мне самому лично много раз приходилось ездить на повозке за водой. Как правило, рейс от канцелярии до колодца мы совершали часов в пять-шесть утра. Но враги просчитались… Как только на повозке мы въезжали в деревню, тут же из домов к нам подбегали женщины, юноши, девушки и быстро передавали хлеб, картошку, молоко, лук, табак. Бывало, пока проедешь деревенской улицей до колодца и обратно, под сеном скапливалось большое количество продуктов для раненых.

Вот такая ежедневная утренняя поездка за водой вдоль всей улицы Тарасова была известна среди бывших раненых, местных жителей, как «повозка по кругу». Естественно, чтобы успеть быстро передать продукты, жителям деревни Тарасово приходилось готовить еду заранее, с вечера. К пяти часам утра они уже с нетерпением ждали появления нашей повозки.

* * *

Прошел месяц на оккупированной земле… Только один месяц, а сколько горя пришло на тарасовскую землю!

– До войны у нас в колхозе «Красный пахарь» был скотный двор, где насчитывалось свыше ста породистых дойных коров. Колхозная пасека, фруктовый сад, славившийся на всю округу. А о тарасовской кузнице и столярной мастерской знал каждый взрослый на сто верст вокруг! – вспоминал через тридцать лет чудом оставшийся в живых, бывший завхоз колхоза Ефим Артемович Ильченко. – Вы бы видели, какой у нас был колхозный клуб! Бывало, каждое воскресенье всей семьей ходили туда посмотреть кинокартину или послушать интересный доклад. А как жили? На трудодень получали по десять килограммов картофеля и по два килограмма зерна. Я уж не говорю о кормовых и всем остальном.

В первые же дни оккупации гитлеровцы собрали всех тарасовцев и объявили: «Вы теперь свободные. Находитесь под властью фюрера. Москве – капут!» На все эти хвастливые заявления в отношении Москвы люди только презрительно улыбались. Что же касается «свободы», то ее почувствовали сразу. Из деревни без ведома немецких властей выходить было нельзя. За непослушание – расстрел.

За оказание помощи бывшим советским воинам, евреям – расстрел. Было приказано сдать имеющиеся оружие и радиоприемники.

Еще в июле 1941 года оккупанты обобрали нас до нитки. В домах оставались только одни голые стены.

На территории бывшего колхоза «Красный пахарь» гитлеровцы устроили так называемый «маенток», где все жители деревни должны были работать на Германию, как рабы. Наш рабочий день на полях начинался с семи часов утра и длился до заката солнца. Работать должны были все. Ежедневно, с немецкой точностью, каждый дом в Тарасове получал наряд на дневную работу. Кто не выполнял наряда, того наказывали.

Никто из жителей Тарасова не хотел работать на Гитлера: делали все крайне медленно и плохо, за что оккупанты обзывали нас: «Руссишь швайн».

В деревню Тарасове часто заезжали гитлеровские солдаты на повозках. Мы их прозвали «обозниками». Они бесцеремонно заходили в хату и приказывали:

«Матка, яйка! Матка, шпэк!»

Конечно, на это мы тут же залпом отвечали:

«Никс яйка! Никс шпэк!»

Это им не нравилось. Тогда они сами начинали рыться в наших домах и хлевах.

В годы оккупации мы питались только тем, что удавалось спрятать или зарыть в землю от этих «цивилизованных» зверей.

* * *

Назначение оккупационными властями волостным старостой В. И. Лошицкого удивило всех жителей деревни Тарасово и поселка Ратомка.

– Надо же, а еще председателем колхоза был! – говорили одни.

– Да таких вешать мало! – горячась, утверждали другие.

– А на собраниях, до воины, только и слышали от него: «Да здравствует наша Советская Родина!» Одним словом, просмотрели врага, – возмущались третьи.

Действительно, то, что Виктор Иванович Лошицкий стал волостным старостой, для непосвященных было неожиданным и расценивалось как предательство. Немногим было известно, что Виктор Иванович дал согласие на эту должность с ведома патриотов. Иметь своего человека на этой должности в немецком учреждении, в условиях оккупации, многое значило. Секретарем старосты стала комсомолка Аня Бурчак.

Вступив в контакт с оккупационными властями, Лошицкий получил доступ ко многим документам. Главное же – к волостной печати и аусвайсам. Пользуясь своими правами, Виктор Иванович прежде всего определил на должность заведующего ратомской аптеки бывшего начальника аптеки корпусного госпиталя 1-го стрелкового корпуса Ефима Владимировича Саблера, а волостным врачом – бывшего начальника санитарной службы 288-го саперного батальона Филиппа Федоровича Кургаева. Теперь в Ратомке ему надо было подобрать и надежную квартиру. Выбор пал на дом Софьи Фадеевны Озанович. Ее муж погиб в гражданскую войну, и в доме она жила только с детьми.

В один из июльских дней Лошицкий вместе с Саблером зашли к хозяйке их будущей квартиры.

– Здравствуйте, Фадеевна! – с порога приветствовал Виктор Иванович на вид очень суровую и неприветливую Озанович.

– День добрый! – неторопливо и нехотя ответила Софья Фадеевна.

– Как живешь? – старался разговорить хозяйку В. И. Лошицкий.

– Как все.

– К тебе на постой привел хорошего человека. Что скажешь? [пропущены стр. 94—95]

Тарасова почти никто не умирал. Однако почти ежедневно, рано утром, сразу же после окончания комендантского часа, с высокого крыльца канцелярии на носилках выносили двоих-троих «умерших». Опустив голову, сзади носилок всегда следовал Кургаев.

«Похоронная» процессия двигалась медленно в сторону возникшего военного кладбища и обязательно мимо гитлеровского часового и комендатуры.

– Иван капут! – часто слышали они вслед возглас часового. Достигнув места захоронения, процессия останавливалась. Носилки ставились на землю. Потом молча рыли ямы. Завернутые в простыни, одеяла «трупы» спускали на дно неглубоких могил.

Возвратившись с «похорон», Кургаев направлял сведения об «умерших» в немецкую комендатуру с неизменной пометкой «умер от заражения крови». Таких могильных холмов и свидетельств о смерти им было написано немало. А между тем «похороненные» выздоровевшие воины, с фальшивыми паспортами, справками за подписью В. И. Лошицкого и его секретаря А. Бурчак, расселялись в местных деревнях под видом «племянников», «свояков», «дядей», «отцов».

Тех, кто себя чувствовал покрепче, местные патриоты переправляли на север Минщины или на Витебщину.

Бывший раненый командир артиллерийского дивизиона Иван Самуилович Туровец, проживающий ныне в Калининграде, вспоминал:

– После лечения у Кургаева я был помещен к жителю деревни Тарасово Александру Петровичу Исайчуку. Через Мамеда Юсуфова мне была передана справка следующего содержания:

«Выдана настоящая гражданину Туровцу Ивану Самуиловичу в том, что он действительно с 28 июня 1941 года проживал в деревне Тарасово Ратомской волости Минского района. Работал в деревне Тарасово. В чем и свидетельствуют староста Ратомской волостной управы – Лошицкий, писарь – А. Бурчак. 31 октября 1941 года».

Среди людей ходили слухи, что на севере Минщины, ближе к витебским лесам, уже активно действовали партизаны. В то время я был молод, отлично знал оружие и военное дело. Отсиживаться долго в деревне Тарасово не собирался. Вскоре мне стало известно, что у местного жителя Демьяка Алексеевича Жизневского недалеко от Логойска, в деревне Слобода, проживал родной брат. О моем заветном желании и мечте сражаться в партизанском отряде знал каш доктор – Филипп Федорович Кургаев. Через него у меня состоялась встреча с Жизневским. Произошел нужный разговор. Демьян Алексеевич согласился мне помочь. Через несколько дней после этого разговора в дом к Исайчуку зашел сам Жизневский и сообщил, что для проезда в Слободу получен пропуск. С отъездом не стали медлить ни одного дня. Имея в кармане нужные документы, подписанные волостным старостой Лошицким, мы тронулись в путь. Дорога была нелегкой. Во многих деревнях немецкая комендатура проверяла у нас документы, тщательно осматривала повозку. На второй день пути мы прибыли к его брату, а через две недели я был уже в партизанском отряде. Позднее в партизанском отряде имени Суворова, на Витебщине, исполнял должность начальника штаба.

Сразу же после освобождения Белоруссии от немецко-фашистских захватчиков я посетил деревню Слобода. Уж больно мне хотелось отблагодарить Мефодия Алексеевича Жизневского за его помощь и доброту. Но, к сожалению, до дня Победы он не дожил. Весной 1944 года будучи партизаном одного из отрядов славный белорусский патриот героически погиб в бою с карателями.

В середине октября 1941 года к витебским партизанам из Тарасова ушел и выздоровевший военный врач Степанов. Продуктами и одеждой его снабдила семья Герасима Ефимовича Василевского. Со слов его жены, Софьи Антоновны, военный врач Степанов был родом из Ленинграда. До войны служил в городе Бресте.

В 1972 году бывший командир 64-й стрелковой дивизии генерал-майор в отставке С. И. Иовлев вспоминал:

– В мае 1954 года я ехал поездом из Ленинграда в Москву. Слышу, как один пассажир вспоминает о боях 64-й стрелковой дивизии под Минском. Это меня заинтересовало. Я подошел к рассказчику, который сразу же меня узнал. Разговорились. Он мне сообщил, что во время боев под Минском был ранен и лечился в Тарасове. Все годы оккупации Белоруссии был врачом одного из партизанских отрядов. После Победы возвратился к себе на родину, в Ленинград.

Сопоставляя данные, рассказанные Софьей Антоновной Василевской и Сергеем Ивановичем Иовлевым, хочется верить, что речь шла об одном и том же человеке, то есть, о военном враче Степанове.

После выздоровления поселился в семье Станиславы Александровны Чирской Иван Куцкий. По ее рассказам, Куцкий по специальности тоже был врач. Во время нахождения в бывшей колхозной канцелярии колхоза «Красный пахарь» он помогал Кургаеву лечить тяжелораненых, а после выздоровления охотно оказывал медицинскую помощь местному населению.

По архивным данным, Иван Куцкий в 1942 году стал почетным отцом ныне живущей в Тарасове Шарупо Любови Иосифовны.

Бывший командир Красной Армии лейтенант Иван Федорович Ткачев, 1920 года рождения, поселился у Марии Семеновны Садовской. С помощью Виктора Ивановича Лошицкого ему удалось устроиться подсобным рабочим на мельницу в поселке Ратомка. Своим новым друзьям Ткачев рассказывал, что до войны жил на берегу Черного моря.

– В нашем доме Ткачев прожил восемь месяцев. Собирал патроны, оружие, которые тщательно прятал в огороде, – вспоминала М. С. Садовская. – Два года назад, пересаживая кусты крыжовника, мы откопали глиняный горшок. Каково же было наше удивление, когда мы в нем обнаружили завернутый в холстину заряженный пистолет. Несомненно, он был спрятан в 1942 году Иваном Федоровичем Ткачевым.

Бывший красноармеец, теперь уже инвалид Великой Отечественной войны, Василий Царев нашел приют в семье у Ядвиги Францевны Предко. Во время лечения в колхозной канцелярии ему пришлось ампутировать ногу. Операция была произведена в бывшей 1-й клинической больнице Минска.

Вскоре в этой же семье поселился и выздоровевший воин Василий Михайлович Андронников. Тяжело раненный в ногу, он находился на лечении в Тарасове около трех месяцев.

Бывший раненый красноармеец И. А. Новоселов поселился у М. И. Фурс. До войны Иван Андреевич жил на Украине, в Днепропетровском районе, работал комбайнером. В первые же дни войны он был ранен в левое бедро. Длительное время находился в тяжелом состоянии. С помощью усилий Кургаева, Саблера и местных жителей-патриотов ему удалось спасти жизнь.