332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Александр Ломм » Исполин над бездной » Текст книги (страница 5)
Исполин над бездной
  • Текст добавлен: 20 сентября 2016, 18:30

Текст книги "Исполин над бездной"


Автор книги: Александр Ломм






сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

22

День был в полном разгаре. Солнце подбиралось к зениту и обливало землю потоками горячих лучей. Абу стало жарко и захотелось пить. Он перемахнул через изгородь сада, залег в прибрежных кустах и украдкой напился из речки. Затем он тем же путем вернулся в сад, нашел в нем укромное тенистое местечко, прилег в густую траву и мгновенно заснул. Ему приснился ужасный, дикий сон. Он увидел себя молодым орангутангом в непроходимых зарослях джунглей. На небольшой поляне у него происходил поединок с крупным матерым самцом орангутангом из-за прелестной желто-бурой самочки. У противника была свирепая морда, чем-то неуловимо напоминающая лицо Нотгорна. А самка была похожа на Пуару в молодости. Аб проснулся весь в холодном поту. Кругом было тихо, сквозь листву деревьев голубело небо. Но словно продолжение его кошмарного сна, издали доносились жалобные крики Пуары. Из груди его вырвалось глухое гневное рычание. Он вскочил и метнулся на дерево. Перелетая с ветви на ветвь, он в одну минуту достиг платана, росшего перед самым домом Нотгорна и осторожно раздвинул листья лапами. На площадке перед домом стояла группа людей. Тут были профессор Нотгорн в своем настоящем стариковском обличье (весь заклеенный пластырями), перепутанная Нагда, Пуара, врач в белом халате и двое дюжих санитаров. На носилках покоилось неподвижное тело – тело аба Бернада. Лицо было землистого цвета, глаза закрыты. Лишь могучая грудь чуть заметно колыхалась. "Жив еще, не убили!" – радостно отметил про себя аб и торопливо перевел взгляд на жену. Ведрис Пуара горько плакала и все порывалась к носилкам. Нотгорн и врач сдерживали ее, вполголоса уговаривая и утешая. – Я не верю вам, не верю! Вы погубили его! Совсем недавно он был здоровый и веселый! Я сама его видела! И вот ведрис Нагда тоже видела! Вы отравили его!.. О, мой муж, мой бедный муж, зачем ты ходил в этот проклятый дом?!. Профессор гудел, как надтреснутый колокол: – Успокойтесь, ведрис, и не говорите вздор! У вашего мужа обыкновенный нервный шок. От переутомления! Две недели психиатрической лечебницы, строгая диета, ежедневный электромассаж – и он снова будет здоров! Сейчас я дал ему снотворное, чтобы он не буйствовал и не повредил себе. Ему нужен полный покой и тщательный уход! Дайте же его увезти, не задерживайте доктора! Ведрис Пуара еще что-то возражала, обливаясь слезами, но в конце концов позволила санитарам взяться за носилки и унести их в машину с красным крестом, которая стояла на дороге перед домом. Сама она тоже села в нее, не спуская глаз со своего несчастного мужа. Врач почтительно простился с Нотгорном и занял место рядом с пациентом. Хлопнули дверцы, взревел мотор, и машина умчалась. Профессор и Нагда ушли в дом. Но аб Бернад не спешил покидать свое убежище. Устроившись на развилке сучьев, он принялся наблюдать за домом и улицей. В голове его бродили печальные мысли. Ему фактически не от кого было ждать помощи. Он оказался целиком и полностью во власти ненавистного Нотгорна, и вся жизнь его зависела теперь от злой воли этого проклятого безбожника. Как он жалел, что не направил Канира и Маска прямо в Гроссерию, к его святости Брискалю Неповторимому!.. Сознавая необходимость любой ценой связаться с доктором Каниром, аб в то же время не представлял себе, как это можно сделать в его положении. Бежать? Бежать можно, путь на волю для него открыт. Но орангутангу невозможно пробраться незамеченным через всю Сардунскую провинцию до самой столицы. Его обязательно поймают, затравят собаками или же вернут на расправу Нотгорну. А может быть, привлечь внимание какого-нибудь прохожего и попросить его подать телеграмму от, имени ланкского аба? Но кто заходит в этот безлюдный конец переулка? Однако последняя мысль, хотя и тоже почти неосуществимая, давала все же некоторый шанс, и поэтому, остановившись на ней, аб начал пристально следить за дорогой. Долго переулок был совершенно пуст. В доме Нотгорна тоже царила полная тишина. Но эта тишина не могла обмануть аба. Он был уверен, что ужасный старик не спит, не отдыхает в эти томительные часы сиесты, а, наверное, обдумывает новые козни на погибель абу и всей гирляндской религиозной общине! Вдруг по гравию зашуршали чьи-то тяжелые шаги, сопровождаемые беззаботным присвистыванием. Аб весь подался вперед. Шаги приближались, и наконец в поле его зрения появился прохожий: молодой детина богатырского роста, с кудрявой черной бородой. За плечами его виднелся запыленный дорожный мешок. "Неужели сам Рэстис Шорднэм?!" – подумал аб. Эта мысль наполнила беднягу неожиданной радостью. Да, он был рад теперь даже Рэстису Шорднэму, так как надеялся найти в нем союзника для борьбы с преступным профессором. Незнакомец толкнул выломанную абом калитку и вошел во двор. "Пора!" – подумал аб и быстро соскользнул на самые нижние ветви платана. Скрывшись за стволом, чтобы остаться невидимым из окон дома, он стал привлекать к себе внимание пришельца. – Кса-кса-кса! – издал он тихие, но отчетливые звуки. Бородатый гигант вздрогнул и осмотрелся по сторонам. Аб Бернад постарался высунуться как можно больше и, вытянув широкие губы, еще громче повторил свой призыв. При этом он махал незнакомцу лапой и делал уморительные гримасы, чтобы привлечь его внимание. Наконец бородач увидел кривляющуюся обезьяну и рассмеялся. Аб стал усиленно манить его к себе, показывая жестами, что надо поскорей и без шума скрыться в саду. Но тут незнакомец расхохотался в полный голос и погрозил обезьяне пальцем. В ту же минуту на крыльце веранды появился профессор Нотгорн. Бедняга аб тотчас же умчался в крону платана и вновь там спрятался. Сердце его готово было разорваться от досады и страха... Старик стоял на крыльце веранды и с торжествующей усмешкой рассматривал гостя. – Шорднэм из Марабраны? – Так точно, ведеор профессор! Рэстис Шорднэм собственной персоной! – Молодец, что пришел!.. Потом, повернувшись в сторону сада, профессор крикнул: – Кнаппи, Кнаппи, ко мне!!! Парализованный страхом, аб поспешно спустился с платана и смиренно приблизился к профессору. Шорднэм разглядывал его с детским любопытством, а профессор нахмурился и опустил правую руку в карман. Аб отлично понял этот жест и весь сжался. – Кнаппи! – строго сказал Нотгорн. – Вот ведеор Рэстис Шорднэм из Марабраны, твой новый наставник! Люби его и беспрекословно ему подчиняйся!.. А теперь марш в чулан! Радуясь возможности отдохнуть, подкрепиться и обдумать создавшееся положение, аб Бернад прыгнул на крыльцо и скрылся в доме. А Шорднэма профессор пригласил к себе в кабинет.

23

Положив свой дорожный мешок на ковер, Рэстис с удовольствием погрузился в прохладное кожаное кресло. Профессор расположился напротив него в другом кресле. – Друг мой, – обратился он к Шорднэму, – вы поступаете ко мне на службу в несколько необычной обстановке... – Я знаю, что вы больны, ведеор профессор... – Речь идет не о моей болезни. В моем доме и со мной лично происходят вещи посерьезнее всяких болезней. Я хотел бы знать: согласитесь ли вы, Шорднэм, выполнять временно не только обязанности надсмотрщика при моем орангутанге, но и кое-какие другие работы? – Ведеор профессор, располагайте мной по собственному усмотрению. Я выполню любое ваше задание, если оно не будет выше моих сил и способностей! – Вот и отлично! В таком случае не обессудьте, ведеор Шорднэм, что ваше вступление в должность будет обставлено несколько необычно. Прежде всего вам придется принять ванну!.. – Ванну?! С удовольствием!.. Он с готовностью поднялся, подхватил свой мешок и пошел за профессором в ванную. Через полчаса чисто вымытый, причесанный, со сверкающими кудряшками черной бороды, облаченный в просторный синий халат, Рэ Шкипер появился в холле. Его васильковые глаза под дремучими бровями так и сияли от удовольствия. -Хорош! Очень хорош! – удовлетворенно прогудел профессор, быстро ощупав Шорднэма своими пронзительными зрачками. – А теперь, друг мой, пойдем слегка закусить. Шорднэм охотно позволил отвести себя в столовую. "Слегка закусить" оказалось настоящим пиршеством. Рэ Шкипер только глазами хлопал да слюнки глотал, наблюдая, как дородная экономка профессора расставляет на столе невиданные блюда и напитки. Сам Нотгорн не сел к столу. Он поудобнее устроился в кресле и, дождавшись, когда Нагда кончит накрывать и уйдет на кухню, сказал: – Ну, ведеор Шорднэм, теперь действуйте! Отпразднуйте вступление в новую должность! Ешьте, пейте, как у себя дома! А я с вашего разрешения немного передохну. С этими словами он прикрыл восковыми веками свои полыхающие глаза и, будто сразу в нем что-то погасло, превратился вдруг в неподвижную мумию. Солнце уже клонилось к закату. По саду протянулись длинные черные тени. Измученная за день Нагда принесла в миске ужин орангутангу Кнаппи. Пока аб ел, она почесывала у него за ухом и тихонько ему жаловалась: – Что-то с нами будет, милый ты мой зверюга! Совсем зачудил наш добрый хозяин. Поит, кормит этого босяка бородатого, словно знатного ведеора. Про работу свою научную толкует ему как равному, и мне послышалось даже, что он отдает бродяге за что-то и дом, и сад, и нас с тобой. Ох, видно, не совсем еще в уме наш ведеор профессор!.. У аба чуть кусок в горле не застрял, когда он услышал такую новость. Неужели Нотгорн задумал сегодня же завладеть телом Рэстиса Шорднэма?! Этим он снова разрушил все надежды и планы аба! А ведь аб рассчитывал, что он успеет предупредить своего надсмотрщика о нависшей над ним угрозе и тем самым привлечь его на свою сторону!.. Напрягши свой острый звериный слух, аб уловил голоса, доносившиеся через двое дверей из столовой. Голоса были возбужденные, громкие, но значение отдельных слов разобрать было невозможно. Аб поспешно доел свой ужин и принялся ласкаться к Нагде, давая ей понять, что ему необходимо прогуляться в саду. Экономка поняла его. – Ну чего ты просишься, дурачок? Не велел тебя хозяин выпускать сегодня! Разве что сам удерешь... Забрав пустую миску, Нагда ушла из чулана, умышленно забыв наложить на двери засов. Пусть прогуляется рыжий красавец, хозяину теперь все равно не до него!.. Подождав, когда Нагда стукнет кухонной дверью, аб Бернад осторожно вышел из своей тюрьмы и аккуратно ее запер...

24

– Курить у вас можно? первое, о чем спросил Шорднэм, когда профессор открыл глаза. – Пожалуйста, курите. Сигареты и сигары в крайнем справа ящике серванта. Не сочтите за труд... – Все в порядке, ведеор профессор! Спасибо за угощение! Шорднэм достал для себя сигареты и вернулся к столу. Вскоре столовая наполнилась ароматным дымом дорогого табака. – Я предупреждал вас, ведеор Шорднэм, что ваше вступление в должность будет обставлено не совсем обычно. После ванны и обеда я хочу вас угостить коротенькой популярной лекцией. Вы способны слушать и понимать? проговорил Нотгорн. – Способен, ведеор профессор! – Отлично... Профессор помолчал, словно собираясь с мыслями. Потом вдруг сорвался с кресла и принялся расшагивать по столовой, скрестив руки на груди. – Отлично! – крикнул он снова. – Вы толковый человек, Шорднэм! Я уверен, что вы поймете все до конца! Нотгорн остановился у окна и, глядя на зеленые заросли сада, машинально барабанил пальцами по стеклу. Но вот он резко повернулся к Шорднэму и ожег его черными угольями своих пылающих глаз. – Человек, дорогой мой друг, весьма удивительное существо! – заговорил он так громко, словно перед ним была целая аудитория. – Помимо иных похвальных качеств, человек обладает колоссальной, ни с чем не сравнимой гордостью, или, если хотите, колоссальным чувством собственного достоинства. Эта гордость, это чувство обособленного, исключительно высокого положения в мире животных и в природе вообще, это ощущение власти над миром животных и над природой были человеку органически свойственны на самом раннем этапе его перехода из рядового зоологического вида в более совершенный вид антропоидов. Мы знаем, Шорднэм, что в какой-то мере чувство собственного достоинства наблюдается у многих животных, но то животное, из которого впоследствии развился человек, было наделено этим качеством исключительно щедро, Можно без преувеличения сказать, что именно гордость была решающим фактором в процессе очеловечения нашего дикого антропоидного предка. Именно гордость заставила его двигаться по долгому и трудному пути от употребления естественных орудий к созданию орудий искусственных; именно гордость заставила его стремиться к более высоким ступеням превосходства, толкнула его к труду, к творческому преобразованию природы. Вы согласны, Шорднэм, с этим моим утверждением относительно гордости человека? – Согласен, ведеор профессор, хотя и не совсем понимаю, чем же ему было гордиться?! – Как это чем?! Он владел огнем, одевался в шкуры, орудовал сокрушительным каменным топором! Он чувствовал себя подлинным царем природы! Он смело смотрел на окружающий мир и никому не желал подчиняться. В его примитивном крошечном сознании бушевала стихийная радость бытия, размеры которой мы даже представить себе не можем. Это был неистребимый животный оптимизм, который в столь непомерном количестве был присущ только этому виду. Но наступило время наблюдений и обобщений. И первый же шаг через этот важный рубеж, первая попытка самого элементарного обобщения вызвали в темном сознании первобытного человека острый конфликт. Возникло грозное противоречие, разрешить которое могли только знания, а до знаний еще предстояло пройти путь длиною в десятки тысяч лет. Положение создалось поистине катастрофическое: гордость столкнулась с реальной действительностью, которая, как в зеркале, со всей беспощадностью показала человеку его ничтожность и бессилие перед могучими силами природы. Что же было делать? Убить в себе гордость и склониться перед непостижимым? Но это значило растоптать в себе ростки мышления, заглушить проблески сознания и с позором вернуться обратно, в мир животных! Нет, это было неприемлемо для человека. И тогда слабое, неокрепшее сознание, стремясь к самосохранению, само, без подсказки нашло гениальный выход из положения. Оно просто раскололось на две части: на первичное сознание, которое удержало все признаки и качества целого, и на вторичное, которое взяло на себя предохранительные функции. Первобытный оптимизм был таким образом спасен. Царь природы, по-прежнему гордый и самоуверенный, продолжал себя чувствовать титаном, властелином над всем, что не унижало его и не вызывало губительных противоречий. А все загадочное, непонятное, непреодолимое ушло в область вторичного сознания, где приняло черты сверхъестественного, божественного, недосягаемого. Гордость человека допускала поклонение божеству без ущерба для себя, но не смогла бы примириться с капитуляцией перед естественным... Вероятно, вы уже догадываетесь, Шорднэм, к чему я клоню? – Мне кажется, что вы к тому ведете, ведеор профессор, чтобы раскусить очень интересный орешек, то есть объяснить возникновение религии. Или я ошибаюсь? – Нет, вы не ошибаетесь, Шорднэм. Я попытался набросать схематичную и упрощенную картину тех причин, которые вызвали возникновение религии. А теперь слушайте дальше. Было у нашего пещерного предка одно противоречие, которое угнетало его особенно сильно. Гордый исполин, вооруженный каменным топором и жаривший пищу на огне, не мог примириться с мыслью, что перед лицом смерти он столь же бессилен, как и любой из самых ничтожных организмов. Сам убивающий на каждом шагу, он долго видел в смерти иных существ либо мясо, либо избавление от опасности. Но первое более пристальное сопоставление собственной смерти со смертью животных, первая попытка провести в этом некую аналогию нанесли его неприкосновенной гордости жесточайший удар. Гордость пошатнулась от унизительного сходства. Но вторичное сознание поспешило выполнить свою предохранительную функцию, и в результате родилась душа, способная после гибели тела умчаться куда-то в благодатные леса вечной охоты. Религия усложнилась и приобрела один из важнейших своих компонентов – личное бессмертие человека за порогом смерти. Но это не был шаг назад, ибо в результате этой меры гордость человека вновь окрепла. Вторичное сознание продолжало служить для разрядки противоречий, очищало от этих противоречий сознание первичное, открывало ему доступ в более высокие и сложные сферы. Установив таким образом приемлемые отношения с огромной областью непонятных и загадочных явлений внешнего мира, гордый исполин твердой поступью отправился в глубь грядущих тысячелетий за знаниями, за творческими победами, за истиной... Вы все поняли, Шорднэм? – Да, ведеор профессор. Вы хотите сказать, что религия это просто сундук, в который человек складывал до времени все непонятное... – Великолепно сказано! Именно сундук для хранения всего непонятного и противоречащего сознанию человеческому! В свое время этот сундук сослужил человеку отличную службу. Но сейчас он обветшал и опустел. В нем осталось одно-единственное "непонятное", одно-единственное противоречие, из-за которого человечество до сих пор тащит на себе этот неуклюжий архаический ящик. Дело в том, Шорднэм, что человек по всей своей человеческой сути устроен так, что не мыслит себя иначе, как бессмертным. Вторичное сознание, или же религия, тем и отводит опасный заряд противоречия смерти, что дает человеку иллюзорное бессмертие за порогом биологической гибели. Именно эта фикция бессмертия вызвала необходимость разделения человеческой сущности на материальное тело и эфемерную душу, причем душа приобрела главное, решающее значение, так как именно этой частью человек якобы прорывается через смерть и бессмертие. Многие десятки тысяч лет человек таким образом проникал через ворота смерти в вечную жизнь. Жажда бессмертия стала органической частью его сознания, одним из главных признаков его человечности. Необратимость смерти исключала научный эксперимент в этой области и тем самым не только не препятствовала, но, напротив, содействовала врастанию категории бессмертия в сознание человека. Именно поэтому никакое примирение со смертью, никакая капитуляция перед ее закономерностью, никакие компромиссы с нею не могут удовлетворить человека, не могут снять противоречие смерти и восстановить первозданную целостность человеческого сознания. Единственной мерой, способной полностью уничтожить противоречие смерти, можно поэтому считать лишь такую меру, которая разрешит проблему фактического реального бессмертия, иными словами, уничтожит смерть полностью и без остатка, даст человеческому сознанию возможность относительно бесконечной жизни. Но можно ли решить проблему бессмертия, можно ли выявить самый принцип бесконечной жизни? Пятьдесят лет тому назад, Шорднэм, я ответил на этот вопрос утвердительно. А сегодня я могу вам сказать, что принцип относительного бессмертия в нашем реальном мире мною найден. Тем самым найдена возможность ликвидировать мучительную двойственность человеческого сознания и одновременно развеять в прах все религиозные формы, сколько их ни есть на Земле!..

25

Рэстис Шорднэм был глубоко поражен услышанным. Все высказывания профессора он выслушал, правда, внимательно, но скорее по обязанности и из вежливости, чем с настоящим интересом. Заявление же Нотгорна о том, что им найден принцип бессмертия, прозвучало для Шорднэма, как гром среди ясного неба. Первой мыслью было: "Старик спятил!" – но он тут же сообразил, что имеет дело с ученым, имя которого во всем мире произносят с глубочайшим уважением, и немедленно отбросил это нелепое подозрение. Профессор стоял перед ним прямой, высокий, со скрещенными на груди руками и, вонзив в него свой огненный взор, ждал, что он скажет. – Не знаю, правильно ли я вас понял, ведеор профессор, – заговорил наконец Рэстис, взволнованно теребя свою кудрявую бороду. – Но если вы вправду нашли такое средство, которое избавит человека от смерти, то это, конечно, великое дело... Впрочем, должен вам признаться, лично меня эти вопросы никогда особенно не волновали, и гордость моя нисколько не страдала, если я думал порой о неизбежности смерти. Мне кажется, ведеор профессор, что люди привыкли умирать и не видят в этом большой беды. Другое дело наладить хорошую жизнь и прожить ее так, чтобы не было обидно. А бессмертие?.. Вы, конечно, слыхали про Гух-Норб? Это такая человеческая помойка, прилепившаяся к Марабране. Ну скажите, ведеор профессор, зачем бессмертие тем беднягам, которые уже докатились до Гух-Норба? Им бы хоть с десяток лет пожить по-человечески, и на том спасибо!.. – Нет, Шорднэм, вы неправы, вы смотрите слишком просто! – с воодушевлением возразил Нотгорн, очень довольный тем, что тема заинтересовала бородатого гиганта. – Ваши социальные идеи делают вам честь. Но это лишь часть проблемы. Подумайте вот о чем. Человек создал собственный сложнейший мир, которого не существовало в природе, – мир своих духовных интересов. Все полнее уходя в этот мир, человек чувствует себя в нем хозяином и властелином. Здесь он сам бог и творец. Он мыслью проникает в бесконечность времени и пространства. Он открывает законы мироздания и создает вещества, неведомые природе. Он воздвигает и неустанно дополняет сокровищницу эстетических ценностей. Он строит города и чудо-машины. Он проникает на дно океана, в недра планеты, в загадочные бездны космоса. Наконец, он создает новые моральные, духовные ценности и ставит их выше жизни. Он готов уже поверить в свое всемогущество, несмотря ни на что. Но бывают минуты, Шорднэм, когда человек горько оплакивает свое ничтожество, бессилие и отчаяние. Смерть не находит отклика в его сознании, и любое напоминание о ней поднимает в нем бурю самого решительного протеста. Смерть со всеми ее внешними атрибутами – трауром, торжественной музыкой, пантеонами, надгробными памятниками – вызывает чувство покорности и благоговения лишь у тех, кто еще влачит на себе ветхий сундук религии. У тех же, кто в гордости и свободомыслии своем отшвырнул это притупившееся оружие вторичного сознания, нет и не может быть согласия со смертью. Вместо покорности верующих – "бог дал, бог взял" – в людях неверующих поднимается яростный протест, гнев, бунт, хотя и бессильный, но глубоко справедливый. Уход из жизни человека, накопившего за семь-восемь десятилетий огромные духовные богатства, способного дать обществу еще много и много ценного, исторгает из сознания человека яростное "почему?". Лишенное адресата, это "почему" повисает в воздухе, как горький риторический вопрос, и остается в сознании, как ядовитое вещество. И это понятно. Умерший человек, даже если он оставил потомству огромный и ценный плод своего труда, уносит с собой бесчисленные неповторимые богатства: свой талант, свой опыт, свое мастерство, свои знания, навыки, идеи, мечты... Для спасения этих богатств я и предпринял свой пятидесятилетний труд. Уверенность в возможности сохранить эти богатства в сочетании с беззаветным творческим трудом на благо человека устранят необходимость во вторичном сознании, отнимут у трупа религии последние живительные соки... Теперь вам понятно, Шорднэм, насколько важно человеку обрести бессмертие? – Понятно ли мне? Да, теперь мне это понятно! – вскричал Рэстис, уже всерьез увлекшийся беседой с ученым. – Но ведь сохранить эти самые богатства, про которые вы говорите, совсем не значит сохранить самого человека! Какое же это бессмертие?! Нотгорн невольно улыбнулся горячности своего молодого слушателя, который вначале отверг необходимость бессмертия, а теперь так категорически за него вступился. – Погодите, Шорднэм, не волнуйтесь. Вы опять все упрощаете. Вам если скажешь "бессмертие", то непременно подавай его в самом что ни на есть конкретном виде, чтобы человек жил всегда со своей бородой и персональными мозолями. Но не надо забывать, что сознание человека, будучи компактным целым, состоит по сути дела из множества признаков, которые являются продуктом общественного порядка и не могут рассматриваться как индивидуальная собственность отдельной личности. Это своего рода коллективное накопление ценностей, которые складываются в форме личности и которые только вместе с данным организмом дают индивидуальное сознание. Жизненные функции можно продлить до двухсот и даже трехсот лет, но, по непреложным законам нашей биосферы, отдельный организм должен рано или поздно состариться и умереть. Со смертью организма перестает существовать и сознание. Но что останется смерти от этого сознания, если у нее вырвать все его признаки? По сути дела ничего, кроме износившихся тканей. О чем же жалеть?' – Но ведь эти ткани и были человеком!!! – Не совсем. Представьте себе старый, источенный червями бочонок, содержащий превосходное вино. Бочонок и вино составляют одно целое, однако ценность их несоизмерима. Рачительный хозяин переливает отличное вино в новый крепкий бочонок, а старый сжигает. Стоит ли ему жалеть о том, что он нарушил этим единство старого бочонка с вином? Не стоит, ибо ценность этого единства относительна, а ценность самого вина безусловна. Вино в новом бочонке создаст новое единство, еще более совершенное, чем прежнее. Так обстоит дело и с сознанием человека... – Позвольте, ведеор профессор! А кого вы подразумеваете под словом "хозяин"? – Хозяин – это человеческое общество, которое само по себе и так бессмертно. Вас это устраивает? – Пожалуй, да... – В таком случае я буду продолжать. Долгое время человек представлялся физиологам, так сказать, сплошным бочонком, а содержимое, это наше вино, представлялось просто одной из функций. Пятьдесят лет назад я задался целью найти в бочонке драгоценное вино и нашел его, Шорднэм! Я обнаружил в мозгу микроскопические клетки необычной структуры. Я назвал их ментогенами, так как они-то и оказались носителями всех решающих признаков человеческого сознания. Но я не только обнаружил вино, я изобрел и способ, как переливать его в новые сосуды. Я создал прибор ментранс, с помощью которого можно производить обмен ментогенами между двумя организмами. Опыты над животными дали блестящие результаты. Однако этого было мало. Необходимо было проверить все на человеке. На днях мне удалось осуществить такой эксперимент, но... В общем, пока что я не знаю причин этого явления. Вместо передачи признаков сознания у меня получилась передача всего сознания целиком. То ли ментранс недостаточно тонко работает и вместе с ментогенами захватывает и другие клетки мозга, то ли самый процесс усвоения организмом новых ментогенов сопровождается у человека временной заменой личности – не знаю. Так или иначе, но пока что у меня получилось то, что сторонники религии без стеснения назвали бы переселением душ! – И эти люди живы, ведеор профессор?! – К сожалению, не оба... – Как?! Одного из них вы убили вашим экспериментом? – Что вы, Шорднэм! Разве я похож на убийцу? Один из них был просто больным стариком, которому оставалось жить считанные часы. Он умер вскоре после эксперимента, но сознание его до сих пор живо в другом объекте опыта. – А где он, этот другой? – Он сбежал от меня... Впрочем, будет лучше, если я расскажу вам всю эту историю подробно. И Нотгорн рассказал Рэстису Шорднэму обо всем, что произошло в его доме за последнюю неделю. Он умолчал лишь о единоборстве с абом Бернадом, в результате которого настоятель ланкского храма бога единого оказался заточенным в тело орангутанга. Профессору не хотелось в самом начале производить на Шорднэма впечатление чудовищного колдуна, а сознание аба в теле обезьяны – такой табак даже для этого могучего бородача мог оказаться слишком крепок.

26

После того как профессор Нотгорн обрисовал свое положение, в столовой надолго воцарилась тишина. Рэстис Шорднэм курил частыми затяжками и глядел в сторону, стараясь осмыслить все услышанное и сделать правильные выводы. Эксперимент, в результате которого произошло переселение сознания из одного человека в другого, никак не укладывался у него в голове. Это казалось слишком уж жестоким и бесчеловечным. В конце концов решить все эти сомнения могло только продолжение разговора с Нотгорном. И Шорднэм обратился к профессору с самым простым вопросом, какой только мог возникнуть при таких обстоятельствах: – Что же вы думаете делать, ведеор профессор? Нотгорн ответил не сразу. Он привычным жестом поглаживал свой голый коричневый череп и испытующе смотрел на бородатого гиганта. Наконец Нотгорн, взвесив все за и против, решил высказаться напрямик. – Я рассчитываю на вашу помощь, Шорднэм! – сказал он твердо. – Чем же я могу помочь вам? – искренне удивился Рэстис. – Сможете, если, конечно, захотите. – Но каким образом, ведеор профессор?! – Мне необходимо, Шорднэм, отыграть у врагов время. Месяц, две недели, а возможно, и того меньше. После этого я стану для них неуязвим. Я уверен, Шорднэм, что в Ферноле Бондонайке восстановится его собственное сознание. Но пока оно не восстановилось, он представляет собой опасный аргумент против меня. Если я не сдамся на милость Гроссерии – а я не намерен ей сдаваться ни под каким видом! – церковники возбудят против меня скандальный судебный процесс и выдвинут на нем Маска-Бондонайка в качестве неопровержимого доказательства моей вины. Мне нужно скрыться, но скрыться так, чтобы я имел возможность свободно передвигаться, наблюдать за Бондонайком и продолжать свою работу. Для этого мне нужен верный человек, который согласился бы обменяться со мной ментогенами, иными словами, предоставить мне для временного пользования свое тело... Человек, в которого попадут мои ментогены, не будет обижен. Он унаследует от меня не только дом с садом, автомобиль и два миллиона суремов в наличности, но и все признаки моего сознания, то есть неизбежно превратится в продолжателя моего дела. Как видите, Шорднэм, я полностью с вами откровенен. А теперь подумайте и скажите, как вы лично отнеслись бы к такому предложению. Густые брови Рэстиса сомкнулись над переносицей, в голубых глазах зажглись огоньки. – Ведеор профессор, ни один человек не предлагал еще другому такую сделку! – Вы считаете ее неприемлемой? – Нет, вы неправильно меня поняли. Я считаю ваше предложение невероятным, небывалым, но вполне приемлемым. Вы сказали, что дадите два миллиона суремов и гарантируете... – Я ничего не гарантирую, Шорднэм! И напрасно вы ухватились прежде всего за эти два миллиона. Вы удивляете меня! Согласившись на операцию, вы идете на серьезный риск! Вы можете потерять свою молодость или даже умереть вместо меня позорной смертью по приговору суда! Как же тут можно хвататься за деньги?! Подумайте, Шорднэм! – Вы, кажется, отговариваете меня, ведеор профессор? – Нет, я просто хочу, чтобы вы знали, на что идете!.. Профессор разволновался и снова принялся ходить взад-вперед по столовой. Рэстис следил за ним, пряча в усах улыбку. – Напрасно вы так расстраиваетесь, ведеор профессор, – оказал он, спокойно попыхивая сигаретой. – Меня в вашем предложении интересуют именно эти два миллиона суремов. И я нисколько не стыжусь этого. С двумя миллионами суремов можно устроить Куркису Браску и компании великолепную припарку в виде массовой забастовки! Вот почему я ухватился за ваши миллионы. Я люблю жизнь, ведеор профессор. Но там, где, рискнув одной жизнью, можно спасти тысячи жизней, нечего раздумывать. Как видите, я в самом деле очень расчетливый человек... – Вы... вы благородный человек, ведеор Шорднэм! Простите меня за резкость! – Ничего! Давайте лучше приступим к делу. – Правильно. Давайте приступим. Нотгорн подсел к столу в отличном расположении духа. – Скажите, Шорднэм, родные у вас есть? – Есть, ведеор профессор, всякие двоюродные или троюродные, да я и сам их толком не знаю. – Ну а жена, невеста, любовница есть? – Была невеста, теперь нет. Как потерял я работу, так она от меня и отказалась. – Бывает... Ну а в Ланк вы, конечно, одни пришли? – Как один?! Черт меня побери, ведеор профессор, я совсем забыл про Арсу! – вскричал Шорднэм. – Сегодня вечером она будет ждать меня на площади у храма! – Кто такая эта Арса? Кем она вам приходится? – Да собственно, никем, ведеор профессор... Встретился я с ней на днях в Паэрте, в придорожном трактире, и шел вместе с ней до самого Ланка. Она девушка молодая, смышленая и собой ничего, только странная какая-то. Иной раз мне даже кажется, что она помешанная. – Почему? – Да заговаривается она, ведеор профессор, и вообще ведет себя не так, как полагалось бы цыганке и гадалке. Эта девушка ко мне сильно привязалась, и я не могу ее оставить. – Ладно, Шорднэм, пусть будет Арса. Даю вам слово, что сам приведу ее сюда!.. А теперь, если не возражаете, перейдемте ко мне в кабинет и составим договор по всей форме. Рэстис поднялся и пошел вслед за профессором из столовой. Когда они подходили к двери, от нее с другой стороны бесшумной тенью метнулся орангутанг. Он в несколько прыжков промчался через весь коридор и скрылся в темном холле.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю