Текст книги "Югана"

Автор книги: Александр Шелудяков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Смотри, Андрюша, все это из мамонтовой, моржевой кости. Вот тебе бы всю эту кость, бивни на бюст русской языческой Роданы. Не так ли? – спросила Таня, продолжая рассматривать ларцы, чернильные приборы с причудливыми узорами.

Где сейчас раздобыть бивни мамонта, где секрет обработки этой кости? Андрей Шаманов мысленно рассуждал о том, что кость старого лосиного рога, распаренную в кипятке, можно формировать как воск, а это то, что ему нужно. Отдельные детали, сформированные из кости, можно потом будет собрать на клей. Кость лосиного рога лучше, чем другой материал, передаст белизну, нежность женского тела языческой богини Роданы. И уже видел в мыслях Андрей богиню материнства русского племени, молчаливую и гордую, величавую и задумчивую. И тут же в храме рядом с богиней материнства встанет гордый и воинственный Перун, бог войны и мира.

Глава девятая

1

На задах усадьбы, у дома Волнорезовых, вблизи берегового обрыва, на двух толстенных сосновых столбах укреплено диковинное приспособление, напоминающее первобытные весы. Это тренировочные качели. К оси, лежащей в подшипниках на столбах, приварена жесткая подвеска из труб с многопудовым маховиком от древнего нефтяного двигателя. Когда по обе стороны доски встанут два человека, достаточно вилообразным шестом или веревкой раскачать качели – и тяжелый маховик начинает ходить как маятник.

На одной стороне качелей стоял Карыш, на другой – Таян, спина к спине. Они пристегнуты ременными языками к качельным раскосам из труб, в руках у каждого лук, а чтобы колчан со стрелами не болтался и не парусил, у того и другого он пристегнут ремнями у надколенника.

У братьев шла очередная утренняя разминка в стрельбе из лука. По обе стороны от качелей, в пятидесяти метрах, стояли щиты из досок, на них укреплены самодельные мишени из берестяных листов.

Югана называет такие тренировки в лучной стрельбе одним словом – айрыт, воздушный облас. Эвенкийка хорошо знает и помнит предание племени Кедра, связанное с вождем Карышем, прозванным одноплеменниками Летучей Стерлядью. Было это поболее пятисот лет назад, считая от сегодняшнего берега времени. В верховье Вас-Югана вторглись с юга степные кочевники. В битве около реки Чузик племя Кедра, предводителем которого был Карыш, потерпело поражение и вынуждено было покинуть промысловые урманы в районе таежной реки. И тогда, после поражения, Карыш решил готовиться к большой войне. Он приказал всех мальчиков и девочек научить метать пальмы, копья в мишени, бегущего оленя, лося. Стрелять из лука не нужно было учить молодежь племени, она умела это делать с младенчества. Но Карышу этого было мало. Юноши и девушки племени должны были метко стрелять из лука с айрыта, воздушных качелей, стрелять во время бега, при быстром спуске с холма, горы. И на айрытах-качелях должны были тренироваться все, кто способен был натянуть тетиву лука. Когда Карыш убедился, что люди племени Кедра научились меткой стрельбе, только после этого повел своих воинов на степных кочевников – куль-хуйтысов, племя Дьявола. Понимал Карыш, что противник очень сильный, хорошо вооружен и численно превосходил во много раз отряд племени Кедра. Но он был не только вождем племени, но и жрецом-военачальником. Он готовился к большой войне и впервые за всю историю юганской земли применил новое и небывалое грозное оружие.

Вождь племени Кедра приказал гончарам изготовить сосуды, похожие формой на узкогорлые кувшины. И в такие кувшины были посажены дикие рои пчел, а также пчелы, купленные на уры и куны, местные деньги, в Кайтёсе у русских перунцев. Каждый воин в заплечных берестяных кынах, кузовах, имел по два таких кувшина с пчелами.

Карыш направил в стойбище куль-хуйтысов своего посла, чтобы тот передал черную стрелу – знак войны. А также велел сказать, что битва будет происходить на реке Таволга, в местечке Мэйка, Бога Зла. Карыш выбрал такое место, где по обе стороны небольшой реки раскинулись равнинные луговые берега, поросшие мелкой весенней травой.

Более чем двухтысячный конный, хорошо вооруженный отряд куль-хуйтысов возглавлял Ялень, Прислужник Богов. Знал Ялень по прежней войне, что племя Кедра малочисленное и к войне на равнинном месте не способно, так как оно безлошадное. Он поделил свое конное войско на две части и с обоих берегов реки взял в клещи плавучий отряд племени Кедра. И вот когда вся многочисленная конная рать приблизилась на выстрел лука, навстречу им быстро высадились на берег воины Карыша и под прикрытием войлочных щитов, не пробиваемых стрелами, начали метать глиняные кувшины, своеобразные пчелобомбы. И началось тогда что-то жуткое и страшное…

Воины племени Кедра, все, как один, имели волосяные наголовники, накомарники, и руки их также были защищены перчатками из осетровой кожи. А вот противника пчелы жалили беспощадно. Ржание лошадей, крики, жалобные стоны…

Расчет Карыша полностью оправдался: обезумевшие лошади и люди, облепленные пчелами, искали спасение в реке, в воде. И вот тут-то и началась жестокая бойня. Воины Карыша со своих стремительных и подвижных в управлении берестяных обласов разили стрелами, били копьями степных кочевников, как оленей на поколе, во время переплава через тундровую реку.

Эта небывалая по своему успеху победа над численно превосходящим противником сделала имя вождя бессмертным, и живет Карыш поныне в легендах, преданиях и песнях на вас-юганской земле.

Хорошо знала предание о вожде Карыше Югана. Эвенкийка понимала, что айрыт-качели – это глазомер, сила воли, быстрота реакции и ощущение радости за метко пораженную цель в мишени.

Начала Югана учить ребят стрельбе из лука с трехлетнего возраста. Четырехлетними братья уже встали на качели и полюбили этот своеобразный вид спорта. Ежедневные уже в течение двенадцати лет тренировки дали свои плоды: ребята с сильно раскаченных качелей бьют стрелами из лука без промаха в чучело белки, зайца.

Сегодня братья отрабатывали после стрельбы метание «крылатой» пальмы, копья, на пятнадцать метров. Легкая пальма, брошенная Карышем, пронзила рысь, нарисованную углем на дощатом щите, Так же метко кинули пальмы Ургек и Таян.

Югана вроде безучастно наблюдала за своими воспитанниками. Она сидела в стороне от качелей на днище старого перевернутого обласа, курила трубку и улыбалась. «Руки у молодых вождей совсем окрепли, стали сильными. Вон даже люди-мальцамеры и сам бригадир рты разинули – удивляются».

Эвенкийка не зря радовалась – силы и ловкости в руках у молодых вождей достаточно. Кедровые доски в два пальца толщиной прошиты, пронзены пальмами так, что с тыльной стороны поблескивает жала копий.

Тут же, около качелей, было и другое приспособление: большое вращающееся колесо раскручивалось и стоящий на этом круге должен был стрелять из лука по мишеням. Подобные тренировки даже зимой не прекращались. Зимой ночи длинные, а рассвет поздно приходит на юганскую землю, поэтому эвенкийка обычно втыкала около мишеней берестяные факелы.

Таня Волнорезова часто подсмеивалась над Юганой и сыновьями: «О господи, Югана, замучила ты у меня ребятишек. Муштруешь их всех так, словно завтра грянет настоящая война». Югана, как всегда, отвечала немногословно: «Плохие, жирные мысли дружат с ленивым человеком». И Таня, конечно, соглашалась в этом с Юганой и не давала ребятам по утрам потягиваться, нежиться в теплых постелях, а гнала их на улицу, на тренировку в стрельбе из лука или снег отгребать, дрова колоть. Работы по дому ребятам хватало: за скотиной надо было ухаживать – две коровы, телята, да еще в хозяйстве более пятидесяти соболей – и им необходимо своевременно корм приготовить, раздать, клетки почистить.

Сыновья Тани Волнорезовой, благодаря Югане, с малолетства полюбили лучные стрельбы и даже часто пренебрегали ружьями и уходили в урманы на промысел белки с охотничьими луками. А по весне и осенью также опять из луков били стрелами щук, налимов, которые жались к берегам. Любили ребята промышлять крупную рыбу острогой, освещая ночную воду дремлющих заводей огненным жирником, факелом. Еще была любимая игра у братьев – стрельба из луков по бабкам. И поныне в сибирских деревнях не забыта эта древняя игра, и особенно она много собирает любителей, болельщиков в праздничные дни.

Югана воспитывала и готовила вождей племени Кедра. А каждый вождь должен стрелять без промаха со скачущей лошади, с обласа в бурю, когда легкий речной челнок кидают волны, в бегущего зверя, летящую птицу. Теперь Югана довольна своими воспитанниками: молодые вожди сами могут учить своих воинов.

2

На улангаевской школе зиял провал в крыше. Небрежно сброшенные шиферные листы покрошились на осколки. Ломать не строить.

Бригадир продолжал нумеровать стенные бревна. Крик с крыши заставил его насторожиться:

– Ребята, старуха идет!

– Снова пожаловала. Опять устроит цирк, – с досадой проговорил рыжий парень.

– Погоди, Ленька, стрекотать. Повременим курочить крышу… Старуха ведь с луком. И стрелы у нее в колчане… – с боязнью проговорил Митрий, а сам, отложив в сторону гвоздодер, сел на стропилину.

– Точненько! В колчане у нее не помада и духи, а стрелы оперенные торчат, – произнес Ленька, а сам с любопытством смотрел на эвенкийку. – А вон, в кузове, еще три архаровца и тоже вооружены луками… Митрий, уходим на землю. Ну их всех к черту. Проткнут в брюхе кишки своими летучими дрючками, и визжи потом, как поросенок, а до районной больницы далековато, доставят всех нас туда покойничками.

В это время к милиционерам подошел дед Чарымов. Он держал в руках здоровенного петуха.

– Капитан, раз у твоего войска передышка и замешкались вы у нас в Улангае, то, может быть, купите у меня петуха на варево. Зажирел он, куриц не топчет. Я вам картошечки или лапшички домашней раскатки принесу. А хлеб-то мягкий, пышный, только что моя старуха вытащила из русской печи… – говорил Михаил Гаврилович, а сам посматривал на Югану, которая тихо, как бы лениво, шла к милиционерам.

Орлан сидел в кабине вездехода, а Карыш, Ургек, Таян стояли у борта машины. Указав на них, Михаил Гаврилович пояснил милиционерам, что лучше всего им уехать и прихватить с собой бригаду рабочих.

К милиционерам подошли рабочие. И даже команда самоходки, во главе со старым капитаном, наблюдала из рубки судна за эвенкийкой.

Югана остановилась около капитана Соловьева, обвела взглядом всех собравшихся, а потом спокойно улыбнулась, посмотрела на Михаила Гавриловича.

– Бабушка, что тебе нужно? Ведь школу уже начали ломать, – сказал капитан Соловьев. – Бесполезно теперь вам заниматься разными каверзами…

– Да она тетиву лука не натянет. Ручонки у нее дряхлые.

– За нее, ежели понадобится, натянут тетиву вон те, что в кузове вездехода, в дозоре. У тех-то силенок хватит кой-кому из нас продырявить животы, – разговаривали меж собой Ленька с Митрием, продолжая начатый на крыше школы разговор.

– Бабушка, чего нужно тебе и тем вон, внукам, что ли?.. – спросил у Юганы капитан Соловьев.

– Вождь племени Кедра Орлан вышел на тропу войны. Орлан просил Югану узнать у начальника: куда можно стрелять его людей? – сказала спокойно Югана, четко выговаривая каждое слово, потом, обратившись к Михаилу Гавриловичу, произнесла несколько слов на эвенкийском языке.

– Что она, дедушка, толмачила тебе по-своему? – спросил капитан Соловьев и посмотрел в сторону вездехода.

– Только что она вам всем сказала на русском языке. Но могу еще разок повторить: Югана спрашивает, в какое место можно стрелять противников школы. Если желаете, можно попросить стрелять в руку, скажешь в глаз – вылетят из орбит глаза, что тебе стекляшки. Такой обычай у эвенков племени Кедра: сильный спрашивает слабого – убивать его насмерть или только слегка ранить. Можете вы попросить Югану, чтобы ее воинство стреляло томарами, тупорылыми стрелами, с набалдашниками на концах вместо стальных наконечников. Тогда противники школы могут отделаться синяками, без кровопролития дело обойдется.

Югана подошла ближе к капитану Соловьеву и протянула ему оперенную стрелу. Тот, ничего не понимая, взял ее и передал лейтенанту.

– Зачем даешь, бабушка, стрелу? – спросил капитан, но сам смотрел на деда Чарымова и глазами просил пояснить.

– Югана подала начальнику знак войны. Начальник принял. Пусть теперь смотрят все люди с большой железной лодки…

– Ну, мужики, сейчас начнется! Затеяли вы заваруху, – сказал дед Чарымов. – Ведь опосля не расхлебать всю эту заваруху и главному прокурору.

– Чего запанихидничал, старик? – спросил у Михаила Гавриловича бригадир с тревогой.

– А ты видал, сама Югана вышла на войну с вами, взялась за оружие своих предков. Она вас всех одна может переполошить, как утят-подлетышей. Начнет, брат, хлестать стрелами, не успеете взвизгнуть.

– Бригадир, я пошел на самоходку! – громко сказал Ленька и, посмотрев на деда Чарымова, уточнил: – У меня нет желания дрыгать перед смертью ножками.

– Пошли, мужики! Пусть директор совхоза сам ломает эту школу, провалилась бы она с потрохами сквозь землю, маета тут и страх один вместо работы, – поддержал Леньку толстошеий мужик и, заткнув топор за пояс, хотел было идти, но капитан Соловьев остановил их с Ленькой:

– Подождите разбегаться… Тоже мне мужчины…

– Уходите, бегите мужики, подальше от греха, – советовал Михаил Гаврилович. – С Юганой шутки плохи. Вон, полюбуйтесь, несет вам подарочек…

Югана шла от вездехода к группе милиционеров и рабочих и несла, обхватив руками, большой трехведерный кузов, шитый из бересты.

Эвенкийка подошла и поставали берестяной кын на землю.

– Тут Гунда, богиня Мира и Войны. Гунда будет воевать с вами и прогонять из Улангая. – Югана взяла из рук Чарымова черемуховый посох и очертила вокруг кузова небольшой круг.

Назад, к вездеходу, Югана, шла резвым шагом. Чарымов стоял около круга и посматривал на капитана Соловьева.

– А это еще что за фокус? – не утерпев, спросил Ленька у Михаила Гавриловича.

– Там Гунда, богиня Мира и Войны. Надо вам уходить, пока не поздно. Югана не даст ломать школу. – Сказав это, Чарымов пошел к капитану Соловьеву, который все это время стоял, наблюдая, чуть поодаль.

– Что значит, дедушка, этот очередной спектакль? – спросил капитан у старика Чарымова, а сам все посматривал в сторону вездехода на Югану и ребят.

– А ну-ка, познакомлюсь я с Гундой, может, в невесты себе определю! – задористо произнес Ленька и, перешагнув запретную черту круга, очерченную Юганой вокруг кына, перед тем умышленно высоко задрав ногу, подошел к кузову, приложил ухо, послушал.

Михаил Гаврилович торопливо вытащил из-за пазухи два накомарника, вытканных из конского волоса, один кинул на свою голову, второй – на голову капитана, не спрашивая позволения.

А в это время Ленька, взяв кузов за берестяную скобу-ручку, хотел поднять его, но его остановил крик Михаила Гавриловича:

– Не трожь, парень! Отойди подальше, соколик…

– Мужики, служивые и цивильные! Тут ведь пчел натолкано до ужаса, многим-много их в кузове жужукает… Сейчас я этих гундос-пчелок возьму вместе с кузовом в охапку, как медведь колоду, унесу к реке и утоплю… – Ленька взял кын за скобу-ручку, хотел поднять, но в это время сработала затаенная пружина. Крышка отлетела в сторону, и рой пчел вырвался клубковатым облаком на волю.

– Стой на месте и не шарахайся как пьяный! – скомандовал Чарымов капитану Соловьеву. – Руки засунь в карманы. Вот так. Да не брыкайся, как лошадь пугливая.

Визг, жалобные вскрики. Ругань и топот ног. Люди одичали от боли, заразительного страха.

– Мужики, бегите к берегу! Чего вы шарахаетесь из стороны в сторону, как поросята из-под ножа. Падайте в воду! Лезьте в воду, не то зажалят до смерти… – кричал во весь голос Михаил Гаврилович.

– Ой-ай-а-а, ах, мать честная, в рот тебя горячими пирогами, – вынырнув из воды и отфыркавшись, ругался Ленька. Лицо его из сухощавого и остроносого превратилось в расплывчатое, монгольского типа.

– Ай-ай-ох, – причитал бригадир, спасая голову, он поднял полу пиджака, накрылся ею, оголил живот и спину, потное тело жалили пчелы ядовитыми «кинжалами».

С опухшими лицами, вздутыми носами, заплывшими глазами сидели рабочие на палубе самоходной баржи и кляли Югану вместе с ее богиней Гундой.

У одних на скорую руку были обвязаны шеи мокрыми полотенцами, у других огненным жаром полыхали руки, спины, плечи. Одним словом, люди только что были на войне с богиней Гундой и сейчас залечивали свои пухлые раны.

Милиционеры пострадали меньше. Пчелы ненавидят запах человеческого пота. И поэтому-то в первую очередь пчелиная рать атаковала пропотевших, в засаленных робах совхозных рабочих.

Только капитан Соловьев и дед Чарымов остались невредимыми, не считая два-три укуса, которые достались Соловьеву от пчел, пробившихся под рукава кителя.

От своего дома по берегу шла торопливо Галина Трофимовна. Несла что-то в берестяных туесах-ведрах на коромысле.

Старик Чарымов у трапа самоходной баржи взял с коромысел у жены берестяные ведра, осторожно по трапу поднялся на борт судна, поставил туеса-ведра на крышку люка и вынул из ведерок кругляшки с берестяными скобками.

– Ребята, черпайте и пейте. Но уговор: не больше двух кружек. Это самое лучшее лекарство от пчелиного яда. Моментом вся боль и обида на пчел таежных исчезнет. Быстрехонько все очухаетесь и стонать перестанете.

Первым подбежал к ведрам Ленька. Он взял из рук Галины Трофимовны пол-литровый ковшик, зачерпнул из ведра густоватую янтарную жидкость, отпил глоток, второй и, не утерпев, крикнул:

– Братья-славяне, люди, изжаленные богиней Гундой! Так это же медовуха высшего класса!

В стороне у борта стоит Михаил Гаврилович и наблюдает, как ковш за ковшом уходит живительная, бодрящая жидкость из берестяных ведерок. Вот наконец и милиционеры поднялись на борт самоходки.

– Разрешите, товарищ капитан, хоть по глоточку… Всю шею пчелы поистыкали жалами, мочи нет больше терпеть, хоть по-волчьи вой от боли, – умолял старшина, но просил не только за себя.

– Разрешаю! – еле сдерживая смех, сказал капитан Соловьев.

– Пусть прилобунятся к медовухе. Дорога не ближняя у вас до райцентра. Все пройдет и забудется, – проговорил Михаил Гаврилович.

Капитан Соловьев посматривал на берег, где виднелся в стороне от школы вездеход. Глазами искал он там Югану. Хотелось ему поговорить с эвенкийкой.

– Пойдем, капитан, на берег. Попрощайся с Юганой, – позвал Михаил Гаврилович, угадав желание Соловьева.

Они поднялись на берег, остановились возле опустевшего кына. Из этого берестяного кузова войско богини Гунды вырвалось на войну с людьми.

– Дедушка, позови Югану. У меня есть дело к ней, скорее даже не дело, а так, маленький разговор…

Старик Чарымов неторопливо направился к вездеходу. А когда он с Юганой шел уже к берегу, где стоял капитан Соловьев, со стороны самоходной баржи слышался громкий, оживленный разговор. Кто-то затянул молодым, вольным голосом:

 
Бежал бродяга из Нарыма,
Бежал из томской стороны…
 

Глава десятая

1

Рядом с парусным цыганом Федором Романовичем Решетниковым в двухквартирном доме, рубленном из брусчатых обрезных бревен, живет Алевтина Кирилловна Пряслова, женщина лет тридцати, собой миловидная.

Случилось горе у Алевтины Кирилловны. Как быть, с кем посоветоваться молодой, одинокой женщине? Конечно, лучше всего ей сходить к Федору Романовичу, соседу. Не раз он выручал ее из беды житейской, выручал деньгами, мудрым советом.

Без стука и без разрешения вошла в прихожую Алевтина Кирилловна, осмотрелась.

– Федор Романович, где ты? Целую неделю у тебя был дом на замке, где пропадал-то?

– А-а, белая лебедушка моя в чум прилетела! Проходи, Алюшенька-краса, любовь моя, порхай к столу, присаживайся, – говорил старик из другой комнаты.

– Ладно ли с тобой, дедушка?

– Все у меня ладочком-порядочком… Без штанов сижу, пуговицы перешиваю. Толстел, толстел, а теперь за одну неделю потоньшал, штаны спадают.

– Не стесняйся меня, дедушка, я пройду.

– Чо тут стесняться, ты – доктор.

– Да не доктор я, дедушка, фельдшерица.

Алевтина Кирилловна невольно рассмеялась, когда прошла в комнату: старик действительно сидел без штанов на скамейке и пришивал пуговицы. В длиннополой вельветовой толстовке он был похож на воинственного тонконогого петуха.

– Давай-ка, дедушка, я с твоими штанами управлюсь…

– Не подходи… Раздразнишь женским духом, начну бить копытом, – пошутил старый цыган.

Помогла Алевтина Кирилловна старику не только перешить пуговицы, но и наложить заплаты-надколенники.

Молодая женщина закурила. В цыганской избе запахло ароматным дымом «Золотого руна».

– Так говори, моя любовь-лебедушка: какое горе-несчастье у тебя приключилось нынче.

– Понимаешь, дедушка, ходила сегодня в райком. И что ты думаешь? Наш новый секретарь райкома – тю-тю. Нет его, порхает как бабочка по району.

– Беспартийный я, кровинушка ты моя, с секретарем райкома не кунак, не знаюсь.

– Я и говорю: наш новоиспеченный первый секретарь Виктор Петрович Лучов по району разъезжает. К кому же еще идти жаловаться на следователя Тарханова, как не к нему. Вот и решила с тобой посоветоваться. Понимаешь, Федор Романович, самолетом «скорой помощи» была доставлена в больницу к нам молодая женщина Хинга Тунгирова. Роды у нее были преждевременные. Выкидыш… Ну, значит, пока она в больнице у нас приходила в себя, за ней в основном ухаживала я. Познакомились, подружились быстро. А тут нужно было ей выписываться. Она и приуныла: денег нет, в долг просить стеснялась. Предложила мне Хинга свои золотые серьги. Купила я у нее их. А кольцо она продала нашей врачихе, за пятьдесят рублей. Та, образованная дура, возьми и начни под лупой рассматривать – пробу искать. Вместо пробы обнаружила там какие-то знаки-тамги, «иероглифы» разные. Потащила она напоказ кольцо своему дружку, учителю Метлякову.

Тот в археологах был когда-то, определил: кольцо очень древнее. Этот мудреный учитель передал кольцо следователю Тарханову. А он-то и нагрянул ко мне, прямо домой, и эти проклятые серьги чуть не вырвал у меня с ушами. Вот ведь хам какой, ясашный пес…

– Ох уж этот Гришка-грубодер! Все он тебе, моя кровинушка, вернет вскорости! Позолоти-ка ручку…

– Дедушка, да у меня нет ничего с собой…

– Все у тебя, душечка-беляночка, с собой. Дай мне хоть в щечку поцеловать, а?

– Ой, Федор Романович, ты все шутишь, а я ведь в долгу не останусь. Если приболеешь, буду верной больничной рабыней тебе.

– Договорились – ручку позолотила, так будем считать. А теперь скажи, какой формы, фасона колечки височные были. Двуголовая змея колечком свернулась. Меж змеиных головок замочек-проволочка для мочки уха.

– Да-да, дедушка, именно такие! Но откуда ты знаешь все это?

– Знаю, все я знаю, беляночка моя белогрудая! Прощения у тебя будет просить Гришка Тарханов, колечки назад вернет.

– Ой, не верю я уже в это… Врачиха говорила, что эти серьги и кольцо, которое она у Хинги купила, взяты каким-то грабителем-бугровщиком из кургана.

– Девочка ты моя родненькая, насуши-ка ты мне сухарей хлебных. Да еще бы лучше, ежели сухарики были пшеничные.

– Снова в дорогу? – удивленно спросила Алевтина Кирилловна.

– А что жить да тужить старому парусному цыгану! Штаны зашил, сапоги дегтем смазал – в путь. Агаша у моей ладьи уже парус белый починила.

2

Алевтина Кирилловна засыпала кофе в кофейник, поставила его на электроплитку и начала резать сыр и укладывать на блюдце. В это время звонок в дверь заставил ее вздрогнуть от неожиданности. Она поправила прическу перед зеркалом и, подойдя к двери, взглянула в «глазок», а уж потом открыла замок.

– Вы, Алевтина Кирилловна, простите меня за неожиданное вторжение. Заходил я навестить Федора Романовича. Где-то затерялся наш парусный цыган, жив ли? – сказал Григорий Тарханов.

– С каких пор ты, Григорий, начал мне «выкать»? Давай уж по-старому – на «ты». Проходи, присаживайся, незваный гость хуже татарина, правду люди говорят…

– Слушай, Алевтина, я ведь не ругаться пришел. Будь человеком, скажи, куда уехал Федор Романович? Алевтина, друг мой…

– Была я тебе другом, когда ты в больнице колодой лежал, а я, дура, ночами около тебя дежурила… Что делать, долг, так сказать, сестра милосердия. А ты… прибежал ко мне домой и эти проклятые серьги вырвал с мясом из ушей!

– Алевтина, не вырывал я эти серьги. Ты заупрямилась. А ведь они цены не имеют. Правильно называются – височные кольца. То, что они из красного золота, – пустяк. Великая их ценность – что изготовлены в первом веке. Древние письмена-резы на этих кольцах, русские письмена, имя владельца…

– Ха-ха, ой умру! Какие вы все знатоки старины! Да если хочешь знать, то этим кольцам лет семьдесят. А то заливает мне – первый век.

– Откуда тебе это известно? – быстро спросил следователь и пожалел тут же, что проявил любопытство.

– Сорока на хвосте весть принесла, – безразлично сказала Алевтина. – Вопросов у товарища следователя больше нет? Тогда прошу покинуть мою хижину.

– У тебя чем-то вкусным пахнет. Покорми. Сама знаешь, какие харчи у овдовевшего мужика…

– Березовой оглоблей кормить тебя надо по хребту! Черт с тобой, садись к столу. У меня кофе сварен. Сейчас принесу. – Сквозь наигранную грубоватость чувствовалась женственность, нежность и доброжелательность молодой женщины.

– Спасибо, Алевтина. Кофе с сыром я люблю.

Алевтина Кирилловна принесла кофейник и разлила по чашкам кофе, потом села напротив следователя и, заметив, как тот слишком уж пристально разглядывает на спинках кресел накидки из барсучьих шкур, пояснила:

– У меня слабость к меховым вещам, – и кивнула на расстеленные во весь пол две большие медвежьи шкуры.

– Чудный ковер на диване! Наверное, из оленьих шкур!

– Из пыжиков, а окаймовка из подшейка старого оленя-быка. Кумулан – по-тунгусски – называется этот коврик. – На лице Алевтины Кирилловны сияла довольная улыбка: мол, не у каждой женщины вы можете встретить в квартире такие дорогие меховые изделия.

– Знаешь, Алевтина, сегодня я проснулся рано, до восхода солнца. И уже не мог вернуть свой сон. Понимаешь, серьги, купленные тобой у Хинги, это своеобразное письмо, пришедшее к нам из тысячелетий от наших предков!

– Говори без городьбы словесной, – одернула настороженно Григория Алевтина Кирилловна.

– Расскажи, кто такая Хинга Тунгирова? Одним словом, все о ней и ее знакомых, друзьях, – попросил следователь.

3

Прошло уже больше месяца со дня избрания Виктора Лучова первым секретарем райкома партии. Но за это время он провел не более трех дней в райкоме. Разъезжает по району, знакомится с положением дел в хозяйствах и с людьми на местах, без вызова в райком. Только что вернулся из бондарского совхоза, где проводил партийное собрание.

– Повремени часок, Григорий, – попросил секретарь райкома, когда в кабинет вошел следователь. – Обком у меня на проводе. Шею мылить будут.

– Ладно, я буду в коридоре, позовешь.

Григорий Тарханов знал Виктора Петровича еще с той поры, когда он инженером начал работать в нефтепоисковой разведке, а было это около семнадцати лет назад. И вот стал секретарем райкома.

Первое время ходили слухи, что Лучов – случайный человек в райкоме, некоторые райкомовские товарищи удивлялись: образование у первого секретаря не партийное – техническое. Вот у товарища Дымбеева, которого освободили от занимаемой должности, другое дело – высшую партийную школу окончил в Новосибирске и даже в заочной аспирантуре немного учился. Поговаривали, что с виду Лучов слишком простоват: нет в его внешности «командно-интеллигентной» осанки и этакой начальственной, благородной жилки, которая бы людям бросалась в глаза и авторитет подчеркивала, внушала почтение к ответственному работнику. Вот товарищ Дымбеев, тот очень интеллигентную осанку имел и сроду без галстука и белой рубашки на работу не ходил. А что Лучов? Появился в райкоме с расстегнутым воротником, в ковбойке.

И надо тут упомянуть, что Дымбеев, бывший секретарь, за семь лет подобрал себе работников преданных, подбирал по своему, дымбеевскому, вкусу и соображению.

Однако народ старожильческий хорошо помнит Трифона Герасимовича Лучова, деда Виктора Петровича, обского партизана, который был расстрелян колчаковцами-карателями на берегу Оби. Лежит старый партизан в братской могиле на кромке высокоярого берега, у городской пристани Колпашево. И, как принято, считают юганцы: «Корня нашего Виктор Петрович, сибирского, знатного рода мужик!» Так что старожилы таежной земли знают о добрых делах друг друга за тысячу верст вокруг без газет и радио. Добрая молва исстари идет от человека к человеку на своих упругих крыльях, как устная летопись.

Виктор Петрович уже попросил некоторых товарищей, пригретых Дымбеевым, уступить насиженные места более способным, молодым руководителям. Почувствовали также и те, кто привольно и уверенно жил при Дымбееве, что недобрые тучи, поднятые новой «метлой», могут подмочить их репутацию и вымести из райкома, поприжали лапки, начали крутить носами по ветру. Обо всем этом и хотелось поговорить сегодня Григорию Тарханову с Лучовым, попутно со своими делами.

Следователь вышел из приемной в коридор, закурил сигарету. Дверь приемной была открыта, стучала пишущая машинка. Григорий поздоровался с райкомовской буфетчицей, которая, осмотревшись, зашла в приемную. Смолкла пишущая машинка, и до следователя стал доноситься разговор двух женщин. Вначале они говорили затаенно, тихо, затем, войдя в азарт, все громче. Они обобщали райкомовские новости минувшего дня. Следователь старался не обращать внимания на разговор, но кое-что буквально сверлило слух.

– Вызвал Виктор Петрович к себе Тарабаева. Ой, что творилось в кабинете! Я думала, Тарабаев выбросится из окна. Можешь себе представить, как Виктор Петрович отчитывал там его, «резал», коль сквозь двойные двери слышно, что тебе в кино: «За такое мало повесить на осине! Кладбище – святое место. Ограда кладбищенская сгнила и обвалилась. Могилы попритоптаны беспастушным скотом, кресты лежат в грязи. Сколько раз к тебе обращались с просьбой, чтобы навел порядок, выделил средства. А ты все обещаниями кормил. Через пять дней поеду с тобой на кладбище, и если что не так, то заживо, там же, похороню тебя…»

Выскочил из кабинета Тарабаев, трет лоб платком, а по щекам ручьи пота.

– Вот попомни меня, Алиса, судя по приметам, быть нашему Виктору Петровичу через годика три-четыре очень высоко в начальниках! На моих глазах в Медвежьем Мысе сменилось не менее десятка секретарей райкома. Но никому из них никогда не было дела до кладбища. Только умный человек может понять, что кладбище – это лицо живых. По кладбищу судят, какие люди живут в поселке, черствые, жестокие или добрые; уважают ли они, любят ли своих близких предков.