Текст книги "Шпионский Токио"

Автор книги: Александр Куланов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Разбившийся мотоциклист

Естественно, основную часть своего времени, ту его часть, которая была видна и должна была быть видна всем, Зорге отдавал легальной работе. В Японию разведчик прибыл «под крышей» корреспондента или сотрудника целого набора западноевропейских газет и журналов. Уже из Токио Зорге наладил сотрудничество с влиятельной в нацистских кругах «Франкфуртер цайтунг». Периодически он писал и для других европейских газет и информационных агентств – немецкий журналист стал самым авторитетным экспертом по Японии среди стран, находившихся под гитлеровским влиянием, хотя даже «Известия» однажды по недосмотру умудрились напечатать статью доктора Зорге. Конечно, уже широко известно, что едва ли не важнейшим местом службы советского резидента было германское посольство, где со временем он даже получил отдельный кабинет, что положительно сказалось на продуктивности его второй, скрытой от глаз посторонних, службы. Как ему удавалось совмещать все это чисто физически? Мы уже знакомы с распорядком обычного для Рихарда Зорге дня, и знаем, что в большинстве случаев рев его мотоцикла впервые раздавался между полицейским участком Ториидзака и советским посольством во второй половине дня, и чаще всего этот мотоцикл летел в германское посольство.

Зорге обожал быструю езду. На афише японского фильма «Шпион Зорге» он и изображен на своем «Цундапе», который купил у радиста группы Макса Клаузена, легализовав, таким образом, часть финансирования группы из Москвы. На этой картинке разведчик в галстуке и очках воплощает собой образ «советского Джеймса Бонда», но и в действительности он, очевидно, был лихачом. Случившаяся с ним авария – тому яркое свидетельство. Советские биографы Зорге приводят версию произошедшего в голливудском стиле: 12 мая 1938 года он якобы получил срочное сообщение от своего главного агента и друга – Одзаки Хоцуми (как получил – по телефону?) о начале сверхсекретных переговоров между Японией и Германией в целях заключения военного соглашения, направленного против СССР. И якобы Одзаки даже имел на руках некие совершенно секретные документы, подтверждающие эту информацию. Абсолютно непонятно, откуда он – журналист – мог их получить, как он мог таскать их с собой по Токио, однако, если верить этой версии, то Одзаки назначил Зорге рандеву у некой аптеки на Гиндзе в 2 часа ночи.

Мне не раз доводилось ездить по Токио ночью и на автомобиле, и на велосипеде, правда, 65 лет спустя после того, как это делал Зорге на своем «Цундапе». Могу свидетельствовать, что шанс быть остановленным японской полицией с целью проверки документов или недопущения вождения в нетрезвом виде есть всегда. И всегда можно гарантировать, что остаться незамеченным здесь нельзя. Мчаться же среди ночи на мотоцикле в центр города, когда практически все рестораны уже закрыты, улицы пусты, и вы чувствуете себя один на один с полицией Токио, – это слишком даже для Джеймса Бонда. Однако, по Колесниковым, Зорге забрал документы и на обратном пути на одной из улиц наскочил колесом на камни, врытые в качестве ограждения вдоль дороги (такое действительно встречается в японских городах). Мотоцикл «дал козла», опрокинулся, а Зорге ударился головой об один из таких камней.

Западные биографы Зорге рассказывают другую историю. В конце апреля 1938 года германского посла Отто фон Дирксена сменил бывший военный атташе и друг Зорге Эйген Отт. Новый посол попросил Зорге выполнить деликатную и неофициальную миссию по доставке секретных материалов посольства в Манилу. Правда, тоже не очень понятно, почему это нельзя было сделать дипломатической почтой, но все же такое предположить легче, чем представить бродящего среди ночи по Гиндзе Одзаки с секретными документами в руках. Зорге согласился, тем более что на обратном пути он должен был посетить Гонконг, где его ждал советский связной. Таким образом, в этой поездке Зорге выполнил функции курьера сразу для двух разведок, и неудивительно, что очень устал от нервного напряжения.

Вернувшись в Токио совершенно измотанный, он пригласил своего близкого друга князя Альбрехта фон Ураха отпраздновать возвращение в немецком ресторане «Рейнгольд» на Гиндзе. Когда ресторан закрылся – это произошло как раз около двух часов ночи 13 мая, – Зорге решил последовать японской традиции «хасиго» – перемещаться из бара в бар, потребляя разные спиртные напитки. Дальше ситуация становится не очень понятной: то ли они вместе поехали в отель «Империал», а оттуда домой к Зорге, где, по свидетельству князя, хозяин квартиры выпил еще одну бутылку виски, то ли, напившись в «Империале», Зорге предложил вместе отправиться к нему в Адзабу, что больше похоже на правду по причине более разумной логистики. Так или иначе, Урах от пьяной гонки отказался, и Зорге помчался на мотоцикле один. Если он ехал из «Империала», где оставил жившего там Ураха, то, проехав ресторанные кварталы Акасака, мотоциклист свернул налево там, где сейчас стоит огромный отель «АНА-Интерконтиненталь». Промчавшись мимо главных ворот американского посольства (оно и поныне тут), Зорге повернул направо и поддал газу, взбираясь по довольно крутому подъему в сторону Роппонги. Если он ехал из дома, то… куда он ехал? В любом случае, именно здесь, на склоне у американского посольства, его «подрезал» какой-то автомобиль, но вполне вероятно и то, что сильно пьяный мотоциклист просто не справился с управлением, и Зорге врезался в стену посольства прямо в нескольких десятках метрах от входа в него. Полицейский, находившийся там в сторожевой будке, немедленно поднял тревогу. Прежде чем потерять сознание, Зорге успел назвать полицейским адрес князя Ураха в «Империале» как официального представителя германских властей и потребовал отправить себя к немецкому доктору Штедфельду в лучшую европейскую больницу Токио – клинику Святого Луки в Цукидзи – ту самую Сэйрока, где провел свои последние недели святитель Николай Японский. Урах, примчавшийся на такси на место происшествия, еще застал Зорге и, прежде чем тот потерял сознание, услышал от него просьбу разыскать Клаузена – бизнесмена, видного члена германской диаспоры, которого знали как друга Зорге.

Ф. Дикин и Г. Стори цитируют Клаузена: «Сильно побитый, но не потерявший самообладания, он протянул мне отчеты на английском и американскую валюту, находившуюся в его кармане, которые нельзя было показывать посторонним, и только освободившись от них, потерял сознание. Из госпиталя я прямиком отправился к нему домой, чтобы забрать все его бумаги, имевшие отношения к нашей разведывательной деятельности, прихватив и его дневник. Чуть позже сюда прибыл Вейс из ДНБ (чиновник германской службы новостей), чтобы опечатать всю собственность Зорге, чтобы никто не мог ничего тронуть. Я вздрогнул, подумав, что вся наша секретная работа выплыла бы наружу, приди Вейс раньше меня». Колесниковы, естественно, тоже пишут о секретных материалах, которые Клаузен вытащил из карманов Зорге в госпитале Святого Луки. Но позвольте: в случае с советской официальной версией откуда у Зорге в карманах взялись какие-то «отчеты на английском», если он ехал со встречи, на которой Одзаки передал ему секретные документы о миссии Осима? Не составляли же их в японском правительстве на английском языке, чтобы разведчикам не надо было тратить время на перевод? Или Одзаки сам уже подготовил по результатам их анализа отчет? Но зачем тогда было вызывать резидента среди ночи на Гиндзу, где «улица, фонарь, аптека»? Если же это были действительно «отчеты на английском», а именно на этом языке Зорге составлял шифровки в Центр, то как и зачем они оказались в его карманах во время пьянки с Урахом? Трудно представить, что Зорге засунул в карман секретные отчеты перед тем как поехать в «Рейнгольд», когда цели поездки были ему значительно яснее, чем время и место окончания ее окончания. Почему, если мы знаем, что прислуга Зорге, скорее всего, докладывала о каждом шаге хозяина полиции, а сам дом неоднократно осматривался контрразведчиками, там настолько открыто хранились секретные материалы, что их сразу («при свете карманного фонарика», как он пишет) нашел не только Клаузен, который вполне мог знать места нахождения тайников, но и обязательно нашел бы Вейс? Они лежали на столе? Вряд ли хорошо знавший Зорге и неоднократно бывавший у него в гостях Вейс стал бы шарить по укромным местам квартиры своего друга – во всяком случае, о его работе на гестапо ничего не известно.

Позже, 18 октября 1941 года, после ареста Зорге, в его доме помимо всего прочего обнаружили фотокамеру со специальным оборудованием, черный кожаный бумажник с 1782 долларами, шестнадцать записных книжек, в которых «Рамзай» фиксировал подробности связи с агентами группы и финансовые расчеты, две странички черновика готовящейся шифровки в Москву на английском языке. Поразительная беспечность. Но даже она не дает ответа на вопросы, возникающие при внимательном изучении истории с мотоциклетной аварией. Не дает, если только не предположить, что историю с шифровками в карманах разбившегося мотоциклиста не выдумал потом сам Макс Клаузен, чье предательство после ареста группы и негативные отзывы Зорге о его поведении в последние годы работы бросало на радиста черную тень недоверия и скепсиса. Ведь если убрать показания Клаузена, то это всего лишь ДТП – дорожно-транспортное происшествие. Да, ставящее под угрозу само существование группы «Рамзая» и его жизнь, но лишь случайность, ведь и Зорге, и Клаузен не раз попадали в автоаварии. А вот если «отчеты» были, то все случившееся – подвиг. В описанной им самим ситуации Клаузен выглядит героем, спасшим разведгруппу от обнаружения, от неминуемого провала. Позже, когда Зорге в госпитале пришел в себя, он и вовсе становится его фактическим заместителем: «Время от времени, когда я приходил к нему, он давал мне для передачи написанную от руки информацию, которую он собирал в больнице от этих людей (посол Отт и другие чиновники навещали Зорге, но с какой частотой они это делали, и о чем они говорили, неизвестно. – А.К.). Я приносил ему в больницу радиограммы, которые получил». Но снова… «был ли мальчик?». У нас, к сожалению, нет возможности посмотреть полный список радиограмм, отправленных Рамзаем в этот период, – это дало бы ответ на вопрос об интенсивности радиообмена и правдивости слов Клаузена, развеяло бы все сомнения. Есть еще один нюанс. От удара от стену Зорге лишился нескольких зубов и сломал челюсть. Судя по всему, получил сотрясение мозга. Мог ли он в таком состоянии говорить? Мог ли вообще называть адрес Ураха и вызывать Клаузена? Зависит от места и тяжести увечий, но точных ответов у нас по-прежнему нет.

Ганс Мейснер, тоже не пройдя мимо этой загадочной и драматической истории, описывает ее несколько иначе, но столь же фантастично. По его версии, Зорге разбился в первый же день после покупки мотоцикла. Видимо, еще не освоившись хорошенько с машиной, он не справился с управлением, когда на том злосчастном спуске наперерез ему все-таки выехал какой-то автомобиль. По мнению Мейснера, прохожие, а не полицейский, вызвали карету скорой помощи, и Рамзая отправили в госпиталь Святого Луки просто потому, что там привыкли обслуживать иностранцев и персонал говорил там на нескольких европейских языках. Клаузен, каким-то образом узнав об аварии (Мейснер не знал, каким именно), отправился в госпиталь, так как знал, что Зорге поехал кататься с секретными документами в кармане куртки. «В этом донесении приводились подробные сведения о сосредоточении японских войск в Китае, а также был перечень авианосцев, которые предполагалось построить в ближайшие два года. Донесение было написано по-английски и могло стать вполне достаточным основанием для самых строгих санкций против его владельца», – пишет Мейснер. Он утверждает, что Зорге вообще не мог говорить и жестом показал Клаузену на карман куртки, когда тот приехал и они остались в палате одни на какое-то время. Сразу после этого вошел полицейский чиновник, который обнаружил в другом кармане пачку долларов, что было довольно подозрительным имуществом для Японии 1938 года, но почему-то не придал этому должному значения, а просто пересчитал купюры и внес их в опись имущества. Однако все это не имеет ровным счетом никакого отношения к версии советской – о том, что в кармане Зорге были какие-то уникальные материалы о начале японо-германских переговоров.

«На следующий день Клаузен собрал в доме Мияги всех членов группы и, подробно рассказав им о случившемся, выразил опасение, что Зорге вышел из строя недели на две, – продолжает Мейснер. – Очевидно, в Москве остались очень недовольны происшедшим. В принятой Клаузеном под утро радиотелеграмме группе, временно потерявшей своего руководителя, предписывалось в недельный срок представить информацию о складывающихся отношениях между США и Англией, с одной стороны, и Японией – с другой».

В последний день отведенной «Мюнхеном» недели Вукелич отправился в госпиталь к Зорге. 13 мая 1938 года – день аварии – был пятницей. Значит, Вукелич в госпиталь Святого Луки пришел тоже в пятницу, 20 мая. Зорге был еще слаб, но чувствовал себя лучше. Когда коллега рассказал ему о задании Москвы и о том, что группа не смогла его выполнить, Зорге потребовал врача в палату и в тот же день на свой страх и риск выписался из больницы. Так что «руководство» Клаузена длилось совсем недолго. Он просто не мог приходить к Рамзаю «время от времени», чтобы принимать информацию, которую тот, еще очень слабый после аварии, якобы получал от своих невольных информаторов из посольства.

В письме к жене Екатерине Максимовой, составленном в начале осени 1938 года, Зорге, обещавший ей вместе провести лето, использовал инцидент у американского посольства как оправдание своей неявки: «…Со мной произошел несчастный случай, несколько месяцев после которого я лежал в больнице. Однако теперь уже все в порядке, и я снова работаю по-прежнему.

Правда, красивее я не стал. Прибавилось несколько шрамов, и значительно уменьшилось количество зубов. На смену придут вставные. Все это результат падения с мотоцикла. Так что когда я вернусь домой, большой красоты ты не увидишь. Я сейчас скорее похожу на ободранного рыцаря-разбойника. Кроме пяти ран от времен войны, я имею кучу поломанных костей и шрамов.

Бедная Катя, подумай обо всем этом получше. Хорошо, что я вновь могу над этим шутить, несколько месяцев тому назад я не мог и этого…»

«Рамзай» пострадал действительно сильно – германские дипломаты говорили, что его лицо стало напоминать воинственную японскую театральную маску. Но работе в посольстве это помешать не могло, и даже успеху у женщин ничуть не повредило.

Место же аварии у американского посольства притягивает меня сегодня как магнит. Здесь произошел один из самых загадочных эпизодов в карьере советского разведчика Зорге, здесь она чуть не оборвалась, а значит, на этом месте могла завершиться и работа всей группы «Рамзая». Следовательно, осенью 1941 года Сталин мог и не получить достаточно убедительной информации о том, что Япония не нападет на Советский Союз, что дало советскому командованию возможность перебросить под Москву «сибирские» дивизии и остановить гитлеровское наступление – все то, что могло изменить весь ход мировой истории, могло и не произойти, если бы удар о стену посольства был бы сильнее. Если прийти сюда ночью, несложно будет представить себе то, что произошло перед рассветом 13 мая 1938 года…

На виду у всех

Итак, важнейшим местом работы в Токио, местом получения самой важной и ценной информации, являлось для Зорге немецкое посольство. Разумеется, право на доступ к неиссякаемому кладезю ценной информации надо было завоевать. Рамзай приступил к штурму позиций немецкого МИДа, еще не прибыв в Токио – он, как настоящий аналитик, начал изучать обстановку в Японии по чужим публикациям, докладам, книгам. Юлиус Мадер, возможно, несколько «задирает» ситуацию, но доля истины в следующем его высказывании есть: «Разумные доводы Зорге (относительно внешней политики и экономики Японии. – А.К.) привлекли в Берлине внимание не только представителей сферы экономики, они пригодились, например, и доктору Герберту фон Дирксену, готовящемуся занять пост германского посла в Японии; с помощью материалов и комментариев, опубликованных Зорге, Дирксен мог в основных чертах составить себе представление об этой стране. Несомненно также и то, что он запомнил имя их автора, ибо по прибытии в конце 1933 года в Токио в качестве вновь аккредитованного посла Германии стал искать встречи с Зорге, ставшим к тому времени уже известным корреспондентом». То, что сам Герберт фон Дирксен о таком интересе в своих мемуарах не вспоминает, неудивительно – он писал их уже тогда, когда стало известно, что Зорге не только талантливый журналист-аналитик. Однако они действительно не раз встречались в посольстве, хотя, судя по всему, обстановка во время этих встреч была нейтрально-официальной. Об этом свидетельствуют некоторые сохранившиеся фотоснимки тех времен, а почувствовать атмосферу, в которой существовала германская миссия 1933–1938 годов, можно, знакомясь с воспоминаниями фон Дирксена: «Ко времени моего прибытия в Японию условия для работы германского посла в этой стране были идеальными, почти идиллическими. Япония – одно из самых отдаленных от моей родины мест, а это само по себе бесценный плюс в профессии дипломата. Никакой другой пост не доставлял больших удобств и приятностей в повседневной жизни иностранца вообще и дипломата в частности, чем работа в Японии: красивая, гостеприимная и интересная страна, в которой смешались черты дальневосточной культуры и западной цивилизации, очень недорогая жизнь, квалифицированный и дружелюбный японский персонал, неограниченные возможности для комфортабельных путешествий, удобства на морских и горных курортах с их европейскими отелями, исторические храмы и замки с ценными коллекциями произведений искусства… Светская жизнь в Токио была более напряженной, чем это мог предположить случайный наблюдатель, пребывающий в уверенности, что огромное расстояние, отделяющее нас от Германии, лишало нас гостей из родной страны. Это действительно факт, что за исключением нескольких богатых семей, японцы в целом не принимают гостей в собственном доме, а делают это в ресторане, куца приглашают друзей на вечеринку с гейшами. И тем не менее у нас бывало много гостей из-за границы, особенно с тех пор, как германский торговый флот приобрел три новых первоклассных пассажирских корабля – “Gneisenau”, “Scharnhorst” и “Potsdam” – и все они по очереди стали заходить в Японию. В течение весны и лета ежегодно наблюдался устойчивый поток германских гостей из процветающих немецких общин Китая и Маньчжоу-го, в то время как и немцы, жившие в Токио и Иокогаме, также занимали много нашего времени. Большинство из них были богаты и имели высокое положение в обществе, и потому ожидали индивидуальных приглашений в посольство и Немецкий клуб, после чего приглашали нас к себе.

…Даже когда принцы крови посещали какие-то приемы, это порождало запутанные проблемы, которые приходилось срочно решать. На поминальной службе, проводившейся в немецкой церкви по случаю смерти президента фон Гинденбурга, мне впервые пришлось удостовериться, могут ли быть заняты галереи в присутствии принца Чичибу, который сидел внизу, как раз напротив алтаря. Сцена всегда была очень впечатляющей, когда толпа выказывала свое благоговение и почтение перед императором, соблюдая в его присутствии глубокую тишину, что вдвойне поражало, учитывая живой темперамент японского народа».

На встрече с принцем Титибу или Чичибу, учитывая разницу в транслитерации, присутствовал и Рихард Зорге. Правда, непонятно, на том ли самом протокольном мероприятии, которое описывал посол Дирксен, или на каком-то другом, но фотография, запечатлевшая разведчика с принцем крови, хорошо известна. Из-за внешней схожести принца и императора Сева некоторое время даже считалось, что Зорге встречался с самим потомком Солнца. Где происходили эти встречи, доподлинно неизвестно, но вполне возможно, что в самом посольстве, а находилось оно прямо напротив императорского дворца. По сложившейся в начале эпохи Мэйдзи традиции, представители ведущих империй мира стремились получить земли для своих дипломатических миссий в Токио как можно ближе к заповедному островку, окруженному рвом и крепостной стеной, где жил император. Посольства России, Великобритании и Германии следовали именно этому правилу. Правда, как мы помним, во времена Зорге советская миссия уже переехала довольно далеко от дворца, на холм Мамиана, а вот посольство Германии и, вероятно, резиденция посла этой страны и Немецкий клуб – увы, последние два адреса пока точно не установлены, хотя Рихард Зорге очень и очень часто посещал их, находились прямо напротив дворца Потомка Солнца.

Оригинальное описание месторасположения германской миссии оставил посол фон Дирксен. Речь идет о «мятеже молодых офицеров» в феврале 1936 года: «Третья пехотная дивизия, расквартированная в Токио, подняла мятеж под командованием группы молодых офицеров, захватив контроль над жизненно важными районами столицы… Мы отправились на машине в дом военно-морского атташе, куда уже были эвакуированы моя жена и другие леди из посольства. Поскольку телефоны еще функционировали, у меня состоялся долгий разговор с генералом Оттом, который вместе с остальным персоналом был осажден в здании посольства, расположенном всего лишь в сотне ярдов от военного министерства.

Поскольку величественное здание парламента находилось как раз напротив нашего посольства, и штаб-квартира Генерального штаба также была недалеко, здание германского посольства оказалось в районе величайшей стратегической важности…

После довольно тревожной ночи мы были готовы к худшему, и с 8 утра ждали первого взрыва. Но в 8.30 было по-прежнему тихо, и в 9 часов мы осторожно поднялись наверх, на крышу, чтобы оценить обстановку. С этой удобной точки мы смогли заметить небольшие фигурки, слезавшие по одному с куполов парламентского здания. Очевидно, мятежники капитулировали».

Где же это место, с которого так хорошо было видно купол здания японского парламента, построенного, кстати говоря, по образу и подобию берлинского Рейхстага? Оно находилось недалеко от уже хорошо знакомого нам отеля «Санно», откуда начал свою жизнь в Японии Рихард Зорге и где мятежники устроили свой штаб, а сегодня зажато узкими и широкими дорогами, высокими охраняемыми заборами, стекающими с высот храма Хиэ-дзиндзя к императорскому дворцу. Весь этот район поглощен теперь почти бесконечным комплексом зданий современного японского парламента, хотя историческое здание японского «рейхстага» по-прежнему возглавляет этот довольно безликий архитектурный ансамбль. Увы, здание посольства, возможно, проекта Джошуа Кондера – «главного архитектора» мэйдзийского Токио – старый, красного кирпича с белой отделкой особняк, напоминающий здание Токийского вокзала или музей Мицубиси в Маруноути, уже давно снесен. На месте, где раньше располагался оплот нацизма и место службы «Рамзая», выстроен комплекс зданий парламентской библиотеки, и, глядя на него, представить картинку семидесятилетней давности довольно сложно. А жаль – место это знаковое, доктор Зорге проводил здесь много времени, и проводил так, что японские дипломаты только диву давались. Ганс Мейснер воспоминал: «Как секретарь посольства, я выполнял обязанности начальника протокольной службы, должен был следить за соблюдением этикета на приемах и ведал их организацией. С этим у меня никогда не было хлопот. А вскоре после того как Отт стал послом, в Японию приехала одна из русских княгинь, близкая родственница русского императора Николая Романова. Теперь она жила в Германии и стала немецкой подданной, а поэтому наше посольство должно было позаботиться о ней. Во время визита княгини в Токио с ней произошел удивительный случай в нашем посольстве. Княгиня была приглашена на официальный прием. Был приглашен и Зорге. После обеда гости вышли из-за стола и группами разошлись по фойе.

Я заметил, что Зорге о чем-то строго говорит княгине. Мне показалось, что разговор не очень нравится гостье, и я решил помешать ему. Однако меня срочно вызвали к телефону, и мне не удалось сделать того, что я хотел.

Возвращаясь в фойе, я чуть было не столкнулся с княгиней в прихожей. Она быстрыми шагами направлялась к лестнице в свою комнату. По лицу ее текли слезы. Я, наверное, вскрикнул от удивления; помню, она приложила руку ко лбу и жестом показала мне, что не хочет ни о чем разговаривать. Я еще смотрел ей вслед, когда она вдруг остановилась, потом подошла ко мне и раздраженно сказала: “Это ужасно. Как он смеет так говорить!” Больше она не произнесла ни слова и только попросила меня никому не рассказывать о том, что я видел и что она тогда сказала. Сославшись на головную боль, она ушла к себе в комнату, а я вернулся в фойе и передал послу, что княгиня, почувствовав себя немного нездоровой, ушла к себе.

Мой взгляд остановился на Зорге. Он нервно ходил взад-вперед по залу, лицо его было злым. Тогда я подумал, что он сделал княгине какое-то оскорбительное замечание, которое привело к взаимной вспышке гнева. Теперь я понимаю, почему тогда так нервничал Зорге. Всем было хорошо известно, что княгиня ненавидит коммунистов. Зорге, тоже зная об этом, по-видимому, умышленно напомнил ей о судьбе ее семьи и, может быть, даже попытался оправдать действия большевиков. По-моему, именно это и вызвало столь болезненную реакцию у княгини. А поведение Зорге в тот момент, когда я, проводив княгиню, вернулся в фойе, видимо, можно объяснить как сожаление о том, что он зашел так далеко в своем разговоре с княгиней.

… Теперь я сознаю, что если бы тогда официально доложил кому следует о поведении Зорге, то княгиня наверняка подтвердила бы все мной сказанное. Но Зорге везло даже тогда, когда другой на его месте обязательно бы оказался в беде из-за допущенной ошибки».

Мысль о том, что Рамзаю везло как раз потому, что никто не ждал от иностранного шпиона такого поведения, известна. Но повторю еще раз: дошедшие до нас описания поведения Зорге в быту – и дома, и даже, как видим, на дипломатических приемах, неизбежно приводят исследователей к выводу, что такое везение было четко рассчитанным психологическим приемом. Акцентируя на людях те свойства своей натуры, стороны характера, которые были ему присущи в значительно меньшей мере, чем казалось окружающим в Токио, Зорге добился того, что ему стали многое прощать, а на его выходки смотрели сквозь пальцы и немецкие дипломаты, и японские полицейские. То, что в действительности разведчик не был «ухарем-донгуаном», понятно из его послужного списка и особенностей карьеры. Каждый день его службы в Коминтерне и в советской военной разведке, работы в науке и в журналистике подтверждал то, что доктор Зорге прежде всего был серьезным специалистом, пропагандистом, вербовщиком, аналитиком. Более того, в китайский период его работы в разведке советский резидент допускал промахи в конспирации, на что ему было указано и из-за чего отчасти он был отозван в 1932 году в Москву. Урок не прошел даром: виновник внимательнейшим образом разобрался как в себе, так и в особенностях работы на Дальнем Востоке. В Японию он прибыл не только подготовленным как журналист-международник, но и как разведчик со своей уникальной, а потому – и практика это подтвердила – нераскрываемой моделью поведения. Причем никто особо не удивлялся, когда Зорге мгновенно снимал со своего украшенного многочисленными шрамами лица маску невыдержанного пьянчуги и становился вдумчивым исследователем, заставившим квартиру тысячью томов высоконаучных книг, или внимательным, тонким репортером. Так происходило, например, в следующем главном месте его работы – в штаб-квартирах информационных агентств Домэй, Дэнцу, ДНБ и многих других средств массовой информации, работавших в те годы в Японии.

Свидетельствует американский журналист О. Томпсон: «с 1936-го по лето 1941 года я находился в Токио в качестве корреспондента Юнайтед пресс. Мой корпункт находился на седьмом этаже здания агентства Дэнцу. В том же коридоре располагались рабочие помещения Немецкого телеграфного агентства (ДНБ), агентств Гавас и Ассошиэйтед Пресс. Зорге часто заходил к своим коллегам из ДНБ. Я встречал его и на японских пресс-конференциях… Несмотря на наше поверхностное знакомство, Зорге мне нравился. Он был дружелюбным, отзывчивым парнем….Мне особо запомнился один случай. Японская полиция приставил к Зорге агента для постоянной слежки, как это она проделывала со многими из нас. Однажды этот агент пришел в корпункт, чтобы поболтать с моим помощником-японцем. Последний сказал мне, что прибывает в радостном настроении, так как Зорге попал в мотоциклетную катастрофу и в настоящее время находится в больнице Сен-Люк, отчего у полицейского высвободилось время для личных дел (то есть Зорге встречался с Одзаки, а потом передавал «отчеты» Клаузе-ну под присмотром тайной полиции? – А.К.). Я отправился в больницу, где узнал, что Зорге получил незначительные травмы и уже выписан. Когда я сказал об этом полицейскому, он пулей вылетел из комнаты, спеша вновь занять свой наблюдательный пост. Мне кажется, что за Зорге следили гораздо интенсивнее, чем за большинством из нас».

Что же это за удивительное здание, где находились одновременно и Дэнцу, и ДНБ, и Домэй, которые едва ли не каждый день посещал Зорге, и Гавас, и Ассошиэйтед Пресс, которых он, как идеологически выдержанный японский журналист, чурался, но где точно так же – почти каждый день – усердно трудился помощник «Рамзая» Бранко Вукелич? «Поистине, оно было бы достойно вывески “Штаб-квартира советской разведки в Токио в 1930-е годы”, если бы сохранилось», – с печальной уже привычкой подумал я и решил проверить. Но… здание сохранилось.

Наверно, каждому токийцу хорошо известна эта постройка в готическом стиле, напоминающая здание Ясуда в Токийском (бывшем императорском) университете, и выложенная коричневой плиткой, как это было модно в эпоху Мэйдзи. Здание, возведенное по проекту архитектора Коити Сато, появилось на юге парка Хибия незадолго до приезда Зорге – в 1929 году, когда самый старый в Японии парк, разбитый в европейском стиле, восстанавливали после Великого землетрясения 1923 года. Построенный за два десятилетия до уничтожившего большую часть Восточной столицы бедствия, парк Хибия сразу стал служить одной из основных презентационных площадок столицы. Увы, это именно здесь уже в 1904 году прошли первые выставки трофейного – русского оружия, захваченного японскими войсками на полях Маньчжурии.