Текст книги "Виконт де Бражелон, или Еще десять лет спустя. Части 1,2"
Автор книги: Александр Дюма
сообщить о нарушении
Текущая страница: 30 (всего у книги 38 страниц)
– Ого!
– Прошу отставки, ваше величество, или я сам уйду!
– Вы сердитесь, сударь?
– Еще бы! Черт побери! Я тридцать два часа не схожу с седла, скачу день и ночь, совершаю чудеса быстроты: приезжаю, одеревенев, как повешенный, и узнаю, что меня обогнали. Я глупец! Отставку, государь!
– Господин д’Артаньян, – остановил его Людовик XIV, кладя свою белую руку на плечо мушкетера, – то, что я вам сказал, ничуть не помешает мне исполнить данное обещание. Раз слово дано, оно должно быть сдержано.
Молодой король подошел к столу и, открыв ящик, вынул сложенную вчетверо бумагу.
– Вот ваш патент на должность капитана мушкетеров: вы его вполне заслужили, господин д’Артаньян.
Д’Артаньян поспешно развернул бумагу и два раза перечел ее. Он не верил своим глазам.
– И этот патент, – продолжал король, – дается вам не только за вашу поездку в Бель-Иль, но и за храброе вмешательство в дело на Гревской площади. Там вы поистине мужественно послужили мне.
– А, – произнес д’Артаньян, у которого при всем его самообладании краска проступила на щеках. – Вам и это известно, ваше величество?
– Да. И это.
– Ваше величество, я хотел сказать, что мне было бы гораздо приятнее получить звание капитана мушкетеров в награду за храбрую атаку во главе своей роты, за уничтожение неприятельской батареи или за взятие города, чем за содействие повешению двух несчастных.
– Вы говорите правду?
– Почему ваше величество подозревает меня во лжи?
– Потому что, насколько я вас знаю, вы не можете раскаиваться в том, что обнажили ради меня шпагу.
– Вот тут-то ваше величество ошибается, и очень сильно. Да, я раскаиваюсь, что обнажил шпагу, раскаиваюсь из-за тех последствий, к которым это привело. Бедные погибшие люди не были ни вашими врагами, ни моими. И они не защищались.
Король помолчал.
– А ваш товарищ тоже раскаивается?
– Мой товарищ?
– Да. Вы, кажется, были не один?
– Не один? Где?
– На Гревской площади.
– Нет, ваше величество, нет, – заторопился мушкетер, краснея при мысли, что король мог заподозрить, будто он, д’Артаньян, хотел присвоить славу, которая приходилась на долю Рауля. – Нет, черт побери, не один: как вы сказали, государь, у меня был товарищ, и очень хороший.
– Молодой человек?
– Да, ваше величество. Но поздравляю вас: относительно происходящего вне дворца ваше величество осведомлены так же хорошо, как и о внутренней жизни Пале-Рояля. Все эти точные известия доставляет вам господин Кольбер?
– Господин Кольбер всегда с похвалой говорил мне о вас, и плохо бы ему пришлось, если бы он стал говорить иначе.
– О, это прекрасно!
– Но он также хвалил этого молодого человека.
– И вполне справедливо, – сказал мушкетер.
– По-видимому, этот молодой человек – храбрец, – прибавил Людовик XIV, желая обострить чувство досады, которое он подозревал у д’Артаньяна.
– Да, ваше величество, храбрец! – повторил мушкетер.
Он был в восторге, что может обратить внимание короля на Рауля.
– Вы с ним знакомы?
– Да, лет двадцать пять, ваше величество.
– Но ему едва исполнилось двадцать пять лет! – воскликнул король.
– Ваше величество, я его знаю со дня его рождения.
– Правда?
– Ваше величество, – смутился д’Артаньян, – вы спрашиваете меня с недоверием, в котором я вижу постороннее влияние. Господин Кольбер, сообщив вам такие подробные сведения, вероятно, забыл сказать, что этот молодой человек – сын моего близкого друга.
– Виконт де Бражелон?
– Да, ваше величество. Отец виконта де Бражелона – граф де Ла Фер, который так удачно содействовал реставрации Карла Второго. О, Бражелон из рода храбрецов!
– Значит, он сын того вельможи, который приехал ко мне или, вернее, к Мазарини от имени короля Карла Второго с предложением заключить с ним союз?
– Совершенно верно.
– И этот граф де Ла Фер – храбрец?
– Государь, этот человек обнажал оружие за вашего отца большее количество раз, чем можно насчитать дней в жизни вашего величества.
Теперь Людовик XIV закусил губу.
– Хорошо, господин д’Артаньян, хорошо! И граф де Ла Фер ваш друг?
– Уже сорок лет, государь. Ваше величество видит, что все это началось не вчера.
– Вы хотели бы встретить этого молодого человека, господин д’Артаньян?
– Буду в восторге, ваше величество.
Король позвонил. Появился лакей.
– Позовите виконта де Бражелона, – приказал король.
– Как, он здесь? – спросил д’Артаньян.
– Он сегодня дежурит в Лувре с отрядом дворян принца Конде.
Едва успел король договорить, как вошел Рауль. Увидев д’Артаньяна, он улыбнулся ему очаровательной улыбкой, свойственной только молодости.
– Ну, Рауль, – встретил его д’Артаньян, – король позволяет тебе поцеловать меня. Только раньше поблагодари его.
Рауль поклонился с такой грацией, что король, ценивший все чужие достоинства, если только они не затмевали его собственных, залюбовался красотой, статностью и скромностью Бражелона.
– Виконт, – обратился к нему Людовик, – я просил принца Конде уступить мне вас и получил его согласие. Итак, с сегодняшнего утра вы состоите при моем дворе. Принц Конде был добрым господином, но, я надеюсь, вы ничего не потеряете от перемены.
– Да, будь спокоен, Рауль: служить королю неплохо, – заметил д’Артаньян, который, поняв характер Людовика, ловко играл на его самолюбии, конечно, соблюдая меру и приличие; он умел льстить даже под видом насмешки.
– Ваше величество, – сказал Бражелон тихим мелодичным голосом, с той свободой и непринужденностью, которую он унаследовал от отца, – я не с сегодняшнего дня служу вашему величеству.
– О да! Вы хотите напомнить мне о происшествии на Гревской площади. В тот день вы действительно хорошо за меня постояли.
– Ваше величество, я говорю не об этом. Как я могу напоминать о столь ничтожной услуге в присутствии такого человека, как господин д’Артаньян! Мне хотелось напомнить о случае, который был в моей жизни важным событием и побудил меня с шестнадцати лет посвятить свою жизнь службе вашему величеству.
– А что же это за случай? – спросил король. – Скажите.
– Когда я отправился в свой первый поход и должен был присоединиться к армии принца Конде, граф де Ла Фер провожал меня до Сен-Дени, где покоятся останки короля Людовика Тринадцатого, ожидая преемника, которого, надеюсь, Бог не пошлет ему еще долгие годы. Тогда граф предложил мне поклясться прахом наших властителей в том, что я буду служить королевской власти, олицетворенной в вас, государь, буду ей верен и в мыслях, и в словах, и в действиях. Я поклялся, и клятву мою услышали Бог и усопшие короли. За десять лет мне представилось гораздо меньше случаев, чем мне бы хотелось, сдержать свою клятву. Но я всегда был не более как солдат вашего величества и, переходя на службу к вам, меняю не господина, а только гарнизон.
Рауль умолк, поклонившись.
Он кончил, но Людовик XIV молчал, задумавшись.
– Клянусь Богом, – вскричал д’Артаньян, – отлично сказано; не правда ли, ваше величество? Как хорошо, как благородно!
– Да, – прошептал растроганный король, сдерживая свое волнение, не имевшее другой причины, кроме общения с такой возвышенной, благородной натурой, как Рауль. – Да, вы говорите правду, всюду вы служите королю. Но, переменив гарнизон, вы получите повышение, которого вполне заслуживаете.
Рауль понял, что король ничего не хочет прибавить, и потому с присущим ему тактом поклонился и вышел.
– Вы собираетесь сообщить мне еще что-нибудь, сударь? – спросил король, оставшись опять наедине с д’Артаньяном.
– Да, ваше величество, это известие я отложил на конец, потому что оно печально и облечет в траур королевские дворы Европы.
– Что вы хотите сказать?
– Ваше величество, проезжая через Блуа, я услышал печальную весть.
– Право, вы меня пугаете, господин д’Артаньян.
– Мне ее сообщил доезжачий, у которого на рукаве был черный креп.
– Может быть, мой дядя Гастон Орлеанский…
– Ваше величество, он скончался.
– И никто меня не предупредил! – воскликнул король, оскорбленный тем, что ему не сообщили о смерти дяди.
– Не гневайтесь, ваше величество, – сказал д’Артаньян, – парижские курьеры, да и вообще никакие курьеры в мире не скачут так, как ваш покорный слуга. Посланец из Блуа будет здесь только через два часа, а он едет быстро, ручаюсь вам; я обогнал его уже за Орлеаном.
– Мой дядя Гастон, – прошептал Людовик XIV, прижимая руку ко лбу и вкладывая в эти три слова самые противоречивые чувства, пробужденные воспоминаниями.
– Да, ваше величество, – философски заметил мушкетер, отвечая на мысль короля, – прошлое уходит.
– Правда, сударь, правда. Но у нас, слава Богу, есть будущее, и мы постараемся, чтобы оно не было слишком мрачным.
– Полагаюсь в этом отношении на ваше величество, – поклонился д’Артаньян. – А теперь…
– Да, правда. Я и забыл, что вы сделали сто десять льё. Идите, сударь, позаботьтесь о себе, ведь вы один из моих лучших солдат, а когда отдохнете, возвращайтесь ко мне.
– Ваше величество, и при вас, и вдали от вас я всегда к вашим услугам.
Д’Артаньян снова поклонился и вышел. Потом, словно приехав всего-навсего из Фонтенбло, он пошел отыскивать в Лувре Бражелона.
XXIX
ВЛЮБЛЕННЫЙ И ДАМА ЕГО СЕРДЦА
В Блуаском замке горели свечи у безжизненного тела Гастона Орлеанского, последнего представителя прошлого. Горожане слагали ему эпитафию далеко не хвалебного свойства; вдовствующая герцогиня, забыв, что в юности она так любила покойника, что бежала из отцовского дома, теперь, в двадцати шагах от траурной залы, углубилась в денежные расчеты. Вообще жизнь в замке текла своим чередом. Ни мрачный звон колокола, ни голоса певчих, ни пламя свечей, мерцавшее за оконными стеклами, ни подготовка к погребению не смущали парочку, которая сидела подле уже знакомого нам окна; оно выходило во внутренний двор из комнаты, принадлежавшей к так называемым малым апартаментам.
Веселый солнечный луч (ибо солнце, по-видимому, мало беспокоилось о потере, понесенной Францией) падал на двух собеседников.
Он был юноша лет двадцати пяти, маленький, смуглый, с хитрым живым лицом и огромными глазами, затененными длинными ресницами; его большой рот часто улыбался, показывая прекрасные зубы, а острый подбородок обладал редкой подвижностью. Во время разговора он нежно наклонялся к молодой девушке, которая, надо сказать, не отстранялась от него с той поспешностью, которой требовали строгие правила приличия.
Девушку мы знаем, так как уже видели ее однажды у этого самого окна под лучами такого же яркого солнца. Лукавство сочеталось в ней с рассудительностью. Она была очаровательна, когда смеялась, и красива, когда становилась серьезной. По правде говоря, она чаще бывала очаровательна, чем красива.
Собеседники были увлечены каким-то полушутливым, полусерьезным спором.
– Скажите, господин Маликорн, – спросила девушка, – угодно ли вам наконец поговорить разумно?
– А вы думаете, это легко, Ора? – возразил Маликорн. – Делать то, чего от тебя хотят, когда нельзя делать то, что можешь?
– Ну, вы, кажется, запутались в словах. Бросьте, мой дорогой, прокурорскую логику.
– Опять-таки немыслимо: ведь я чиновник… И вы меня упрекаете за то, что я стою ниже вас… Итак, я ничего вам не скажу.
– Полно, я и не думаю упрекать вас. Скажите, что вы собирались сказать. Говорите, я этого хочу.
– Хорошо, повинуюсь. Герцог умер.
– Ах, Боже мой, вот новость! Откуда вы явились, чтобы сообщить это?
– Я приехал из Орлеана.
– И это ваша единственная новость?
– О нет… Я могу еще сообщить, что принцесса Генриетта Английская едет во Францию, чтобы выйти замуж за брата его величества.
– Вы положительно невыносимы, Маликорн, с вашими допотопными новостями. Если вы не бросите своей привычки вечно насмехаться, я вас прогоню.
– Ого!
– Право, вы выводите меня из терпения.
– Ну-ну, потерпите.
– Вы хотите набить себе цену? Я знаю, для чего…
– Скажите, я отвечу откровенно, если вы угадаете.
– Вы знаете, что мне хочется получить место фрейлины, о котором я имела глупость просить вас похлопотать, а вы скупитесь использовать свое влияние.
– Я? – Маликорн опустил глаза, сложил руки и принял лукавый вид. – Какое же влияние может иметь бедный чиновник?
– У вашего отца недаром двадцать тысяч ливров годового дохода, господин Маликорн.
– Провинциальное состояние, сударыня.
– Ваш отец недаром посвящен в тайны принца Конде.
– Это преимущество ограничивается тем, что отец ссужает принца деньгами.
– Словом, вы недаром самый большой хитрец во всей провинции.
– Вы мне льстите.
– Чем?
– Я утверждаю, что у меня нет никакого влияния, а вы говорите обратное.
– Ну так что же, мое место, дадут мне его или нет?
– Дадут.
– Но когда?
– Когда вы пожелаете.
– Где же патент?
– У меня в кармане.
Маликорн улыбнулся и вынул из кармана бумагу. Монтале схватила ее точно добычу и жадно пробежала глазами. Ее лицо постепенно прояснилось.
– Маликорн, – воскликнула она, кончив чтение, – право, вы добрый человек!
– Почему?
– Потому что вы могли заставить меня заплатить за место фрейлины – и не сделали этого.
Но Маликорн храбро выдержал ее нападение.
– Я вас не понимаю, – сказал он.
На этот раз смутилась Монтале.
– Я открыл вам свои чувства, – продолжал Маликорн. – Вы трижды сказали со смехом, что не любите меня; а один раз без смеха поцеловали меня. Это все, что мне нужно.
– Все? – проговорила кокетка тоном оскорбленной гордости.
– Да, все, – ответил Маликорн.
– А!
В этом восклицании звучал гнев вместо благодарности, какой он мог ждать. Он спокойно покачал головой.
– Послушайте, Монтале, – начал молодой человек, не заботясь о том, понравится ли его даме такое фамильярное обращение, – не будем спорить на эту тему.
– Почему?
– Потому что за время нашего знакомства, которое длится уже год, вы уже двадцать раз выгнали бы меня, если бы я вам не нравился.
– Скажите пожалуйста! А по какому поводу я выгнала бы вас?
– Я бывал достаточно дерзок.
– Что правда, то правда!
– Не будем ссориться. Итак, раз вы меня не выгнали, то не без причины.
– Но не потому, что я вас люблю.
– Согласен. Скажу даже, что в данную минуту вы меня ненавидите.
– О, вы никогда не говорили большей правды!
– Хорошо. Я вас тоже.
– А, принимаю к сведению.
– Принимайте. Вы меня находите грубым и глупым. Я нахожу, что у вас резкий голос и лицо исказилось от гнева. Сейчас вы скорее выброситесь из окна, чем позволите мне поцеловать кончик вашего пальца. А я охотнее брошусь с колокольни, чем дотронусь до подола вашего платья. Но через пять минут вы меня будете любить, а я вас обожать!
– Сомневаюсь!
– А я вам ручаюсь.
– Какая самоуверенность!
– А потом, это еще не главная причина. Я вам нужен, Ора, как и вы мне. Когда вам угодно быть веселой, я вас смешу; когда мне хочется быть влюбленным, я на вас смотрю. Я добыл вам место фрейлины, которого вы желали. Вы сделаете сейчас все, что я захочу.
– Я?
– Да, вы. Но в данную минуту, милая Ора, заявляю вам, я ничего не хочу; итак, будьте спокойны.
– Вы ужасный человек, Маликорн. Я так обрадовалась этому месту, а вы мне испортили все удовольствие.
– Ну, у вас еще есть время. Успеете порадоваться, когда я уйду.
– Так уходите…
– Хорошо, но раньше позвольте дать вам совет…
– Какой?
– Развеселитесь: когда вы дуетесь, то становитесь безобразной.
– Грубиян!
– Надо же говорить правду друг другу.
– Как вы злы, Маликорн!
– А вы неблагодарны, Монтале!
Маликорн облокотился на подоконник.
Монтале взяла книгу и раскрыла ее.
Маликорн встал, почистил рукавом шляпу и оправил черный плащ.
Притворяясь, что читает, Монтале тайком посматривала на него.
– Теперь он принимает почтительный вид! – с горячностью вскричала она. – Значит, будет дуться неделю.
– Две, – с поклоном заметил Маликорн.
Монтале замахнулась на него книгой.
– Чудовище! – сказала она. – Ах, почему я не мужчина?
– Что бы вы тогда сделали со мной?
– Я задушила бы тебя.
– Ага, отлично! – ответил Маликорн. – Мне кажется, я начинаю желать одной вещи.
– Чего, демон? Чтобы я задохнулась от злости?
Маликорн почтительно вертел в руках шляпу. Вдруг он отбросил ее, схватил молодую девушку за плечи, привлек к себе и приник губами, слишком жаркими для человека, который старался казаться равнодушным к ее губам.
Она хотела было закричать, но поцелуй заглушил ее восклицание. Раздраженная и взволнованная, девушка оттолкнула Маликорна к стене.
– Ну вот, – философски заметил Маликорн. – Теперь на шесть недель. До свидания, сударыня, примите мой почтительный привет.
И он сделал несколько шагов к выходу.
– Нет, нет, вы не уйдете! – вскрикнула Монтале, топнув ногой. – Останьтесь, я приказываю.
– Вы приказываете?
– Разве я не ваша госпожа?
– Да, властительница моих чувств и моего ума.
– Значит, мое достояние – сухой ум и глупые чувства?
– Берегитесь, Монтале, – остановил ее Маликорн, – я вас знаю: вы можете влюбиться в вашего слугу!
– Ну да, да, – сказала она, кидаясь к нему на шею скорее с детской беспечностью, нежели со страстью. – Да, да, ведь я же должна поблагодарить вас!
– За это?
– За место фрейлины: в нем вся моя будущность.
– И моя также.
Монтале посмотрела на него.
– Как ужасно, – вздохнула она, – что никогда не угадаешь, говорите вы серьезно или шутите.
– Вполне серьезно. Я еду в Париж; вы едете туда же, мы едем в столицу.
– Значит, только ради этого вы помогли мне? Эгоист!
– Что делать, Ора, я не могу жить без вас.
– По правде сказать, я тоже не могу обойтись без вас. А все-таки надо сознаться, что вы злой человек.
– Ора, милая Ора, берегитесь, не принимайтесь опять за оскорбления; вы знаете, какое действие они производят на меня. Я буду вас обожать.
И, еще не кончив говорить, Маликорн снова привлек к себе девушку.
В это мгновение на лестнице послышались шаги.
Молодые люди стояли так близко друг к другу, что вошедший увидел бы их обнявшимися, если бы Монтале с силой не оттолкнула Маликорна, который ударился о дверь спиной в то самое мгновение, когда она открылась.
Послышался громкий возглас, сердитая воркотня.
Это оказалась г-жа де Сен-Реми. Злополучный Маликорн стукнул ее дверью, которую она открывала.
– Опять этот бездельник! – закричала старая дама. – Вечно он тут!
– Ах, извините, – почтительно ответил Маликорн, – вот уже целая долгая неделя, как меня здесь не было.
XXX
НАКОНЕЦ ПОЯВЛЯЕТСЯ НАСТОЯЩАЯ ГЕРОИНЯ ЭТОЙ ПОВЕСТИ
Следом за г-жой де Сен-Реми по лестнице шла Луиза де Лавальер.
Она услышала взрыв материнского гнева и, поняв, что его вызвало, с трепетом вошла в комнату. Тут она увидела беднягу Маликорна. Даже самый хладнокровный зритель невольно рассмеялся бы или почувствовал бы сострадание при виде его безнадежной позы.
Он спрятался за большое кресло, чтобы избежать первого натиска г-жи де Сен-Реми; не надеясь смягчить ее речами – она говорила громче его и без передышки, – он возлагал все надежды на выразительность своих жестов.
Почтенная дама ничего не слышала и не видела; она давно невзлюбила Маликорна. Однако ее гнев был так велик, что неминуемо должен был излиться и на сообщницу Маликорна. Очередь дошла до Монтале.
– А вы, сударыня, должно быть, надеетесь, что я не передам герцогине, что делается у одной из ее фрейлин!
– О матушка! – воскликнула Луиза. – Ради Бога, пощадите!
– Молчите, сударыня, и не трудитесь напрасно заступаться за недостойных. Уж и того довольно, что вам, честной девушке, вечно приходится видеть такой пример. А вы еще заступаетесь! О, я не потерплю этого!
– Но, – возмутилась наконец Ора, – не понимаю, почему вы так говорите со мной? Кажется, я не делаю ничего дурного?
– А этот бездельник, сударыня? – продолжала г-жа де Сен-Реми, указывая на Маликорна. – Его-то что сюда привело? Доброе дело? А?
– Ни доброе, ни злое; он просто пришел повидаться со мной.
– Хорошо, хорошо, – пригрозила г-жа де Сен-Реми, – ее королевское высочество все узнает! Герцогиня сама рассудит.
– Во всяком случае, я не понимаю, почему господин Маликорн не может иметь на меня виды, раз у него честные намерения.
– Честные намерения? С таким-то лицом! – возмутилась г-жа де Сен-Реми.
– Благодарю вас, сударыня, от своего лица, – поклонился Маликорн.
– Пойдем, дитя мое, пойдем! – позвала дочь г-жа де Сен-Реми. – Мы предупредим герцогиню, скажем ей, что в ту самую минуту, когда она оплакивает своего супруга, а мы – нашего господина, в старом замке Блуа, в этой обители скорби, находятся люди, которые забавляются и веселятся.
– О! – в один голос застонали обвиняемые.
– Фрейлина! И это фрейлина нашей герцогини! – возопила г-жа де Сен-Реми, воздевая руки к небу.
– В этом вы как раз и ошиблись, – сказала, потеряв терпение, Монтале, – я больше не фрейлина, по крайней мере, не фрейлина герцогини!
– Вы подаете в отставку, сударыня? Прекрасно! Я могу только порадоваться вашему решению и радуюсь!
– Я не подаю в отставку, я только перехожу на другое место.
– У мещан или у судейских чиновников? – презрительно спросила г-жа де Сен-Реми.
– Знайте, сударыня, что такая девушка, как я, не может служить мещанам или судейским чиновникам. Я перехожу от жалкого двора, где вы прозябаете, ко двору почти королевскому.
– Ах, к королевскому двору! – воскликнула г-жа де Сен-Реми, пытаясь рассмеяться. – Что вы на это скажете, дочь моя?
И она повернулась к Луизе, стараясь во что бы то ни стало увести ее от Монтале. Но Луиза, не разделяя желания г-жи де Сен-Реми, примирительно смотрела своими прекрасными ласковыми глазами то на мать, то на Ору.
– Я не сказала "к королевскому двору", – ответила Монтале, – потому что принцесса Генриетта Английская, которая будет супругой его высочества герцога Филиппа, не королева. Я сказала "к почти королевскому", и не ошиблась, потому что принцесса станет невесткой короля.
Если бы в крышу замка ударила молния, она бы менее ошеломила г-жу де Сен-Реми, чем последние слова Монтале.
– При чем тут ее высочество принцесса Генриетта? – пролепетала старая дама.
– Я хотела сообщить вам, что вступаю в число ее фрейлин, больше ничего.
– Ее фрейлин? – в один голос закричали г-жа де Сен-Реми и Луиза, первая с отчаянием, вторая – с радостью.
– Да, мадам.
Госпожа де Сен-Реми опустила голову: удар был слишком силен.
Но она почти тотчас же выпрямилась, чтобы выпустить в противницу последний снаряд.
– О, – сказала она, – такие обещания дают нередко. Люди тешат себя безумными надеждами, но в последнее мгновение, когда приходит время исполнить обещание и осуществить эти надежды, влияние, на которое рассчитывали, вдруг рассеивается как дым.
– Сударыня, влияние моего покровителя несомненно; его обещания равносильны выполнению.
– А не будет ли нескромностью спросить имя этого покровителя?
– О, ничуть! Мой покровитель – этот господин, – поклонилась Монтале, указывая на Маликорна, который в продолжение всей этой сцены сохранял самое невозмутимое хладнокровие и самую комическую важность.
– Господин Маликорн! – воскликнула г-жа де Сен-Реми, разражаясь хохотом. – Человек с таким могуществом, обещания которого равносильны выполнению, – это господин Маликорн?
Маликорн улыбнулся, а Монтале вместо ответа вынула из кармана патент на должность фрейлины и показала его г-же де Сен-Реми.
– Вот патент, – сказала она.
Свершилось! Бросив взгляд на чудесную бумагу, бедная женщина опустила руки, выражение безграничной зависти и отчаяния исказило ее лицо, и, чтобы не упасть в обморок, она опустилась на стул.
Монтале не злоупотребляла своим торжеством; она была не способна чрезмерно радоваться победе и унижать поверженного врага, особенно когда врагом этим была мать ее подруги.
Маликорн был менее великодушен. Он принял важную позу и развалился в кресле с таким непринужденным видом, за который два часа тому назад ему, наверное, пригрозили бы палкой.
– Фрейлина молодой принцессы! – повторила еще не совсем поверившая г-жа де Сен-Реми.
– Да, и только благодаря хлопотам господина Маликорна.
– Это невероятно. Правда, Луиза, это невероятно?
Но Луиза молчала, задумчивая, почти печальная. Приложив руку к своему красивому лбу, она вздохнула.
– Однако, господин Маликорн, – вдруг спросила г-жа де Сен-Реми, – что вы сделали, чтобы добыть это место?
– Я попросил об этом одного из моих друзей.
– А, у вас есть при дворе друзья, которые могут дать вам такие доказательства своей дружбы.
– Гм! Как видите.
– А можно узнать их имена?
– Я не говорил, что у меня несколько друзей, сударыня. Я сказал "один из друзей".
– И его имя?
– Как вы торопитесь! Когда у человека есть такой могущественный друг, он не показывает его всем, опасаясь, как бы его не украли.
– Вы правы, господин Маликорн, скрывая имя своего покровителя: полагаю, вам было бы трудно назвать его.
– Если этого друга не существует, – заметила Монтале, – то, во всяком случае, существует патент, а это главное.
– Значит, – проговорила г-жа де Сен-Реми с улыбкой кошки, готовой выпустить когти, – когда я застала у вас господина Маликорна, он привез вам патент?
– Именно, вы угадали.
– Но тогда в этом нет ничего дурного.
– Я тоже так думаю.
– И я напрасно упрекала вас.
– Совершенно напрасно, но я так привыкла к вашим упрекам, что извиняю их.
– В таком случае, Луиза, нам остается только уйти. Что же ты?
– Что вы сказали? – спросила, вздрогнув, Луиза де Лавальер.
– Я вижу, ты совсем не слушаешь, дитя мое?
– Нет, я задумалась.
– О чем?
– Об очень многом.
– Ты-то хоть не сердишься на меня, Луиза? – спросила Монтале, сжимая руки подруги.
– За что же я могу на тебя сердиться, дорогая моя Ора? – ответила молодая девушка своим нежным, мелодичным голосом.
– Ну, если бы она и досадовала на вас, – заметила г-жа де Сен-Реми, – бедняжка имела бы, пожалуй, на это право.
– За что же?
– Мне кажется, она из такой же хорошей семьи и такая же красивая, как вы.
– Матушка! – вскричала Луиза.
– В сто раз красивее меня – да! Но из лучшей семьи– это, пожалуй, нет. Однако я не понимаю, почему из-за этого Луиза должна на меня сердиться.
– А вы думаете, ей весело похоронить себя в Блуа, когда вы будете блистать в Париже?
– Но, сударыня, ведь не я же мешаю Луизе отправиться в Париж. Напротив, я была бы счастлива, если бы она переселилась туда.
– Но мне кажется, что господин Маликорн, всемогущий при дворе…
– Ах, сударыня, – ответил Маликорн, – в этом мире каждый заботится о себе.
– Маликорн! – остановила его Монтале. И, наклонясь к молодому человеку, прибавила шепотом: – Займите госпожу де Сен-Реми, спорьте или миритесь с ней, только займите. Мне нужно поговорить с Луизой.
И легкое пожатие руки наградило Маликорна за ожидаемое повиновение.
Маликорн нехотя подошел к г-же де Сен-Реми; между тем Ора обняла подругу и спросила:
– Что с тобой? Скажи, может быть, ты действительно меня разлюбишь за то, что я буду блистать при дворе, как говорит твоя мать?
– О нет, – едва сдерживала слезы Луиза, – напротив, я очень счастлива за тебя.
– Счастлива? А между тем ты, кажется, готова расплакаться?
– Разве плачут только от зависти?
– А, понимаю! Я еду в Париж, и это слово напоминает тебе об одном человеке!..
– Ора!
– Который когда-то жил в Блуа, а теперь живет в Париже.
– Не знаю, право, что со мной, но я задыхаюсь.
– Так плачь, если не можешь улыбаться…
Луиза подняла свое кроткое личико, по которому катились крупные, блестевшие, точно бриллианты, слезы.
– Сознайся же, – настаивала Монтале.
– В чем?
– Скажи, почему ты плачешь? Без причины не плачут. Я твоя подруга и сделаю все, о чем ты попросишь. Поверь, Маликорн имеет больше влияния, чем думают! Скажи, ты хочешь попасть в Париж?
– Ах! – вздохнула Луиза.
– Ты хочешь попасть в Париж?
– Оставаться здесь, одной, в этом старом замке, когда я так привыкла слышать твое пение, пожимать твою руку, бегать с тобой по парку! О, как я буду скучать, как скоро я умру!
– Ты хочешь попасть в Париж?
Луиза вздохнула.
– Ты не отвечаешь?
– Какого ты ждешь ответа?
– Да или нет; по-моему, ответить нетрудно.
– Ах, ты очень счастлива, Монтале!
– Значит, ты хотела бы быть на моем месте?
Луиза молчала.
– Упрямица! – упрекнула ее Ора. – Ну, виданное ли дело иметь секреты от подруги? Сознайся, что ты умираешь от желания переехать в Париж, от желания увидеть Рауля.
– Я не могу сказать этого.
– Хорошо, Луиза. Ты видишь патент?
– Конечно, вижу.
– Ну, так я выхлопочу для тебя такой же.
– С чьей помощью?
– Маликорна.
– Ора, ты говоришь правду? Это возможно?
– Если Маликорн достал патент для меня, то нужно, чтобы он сделал то же и для тебя.
Услышав свое имя, Маликорн воспользовался этим предлогом, чтобы закончить беседу с г-жой де Сен-Реми. Он обернулся.
– Что угодно?
– Подойдите, господин Маликорн, – с повелительным жестом проговорила Ора.
Маликорн повиновался.
– Такой же патент, – произнесла Монтале.
– Как?
– Еще точно такой же патент. Кажется, ясно? Мне он нужен!
– Ого! Нужен?
– Это невозможно, правда, господин Маликорн? – кротко спросила Луиза.
– Гм! Если это для вас…
– Для меня, да, господин Маликорн, для меня…
– И если мадемуазель Монтале тоже просит об этом…
– Не просит, а требует.
– Тогда придется повиноваться.
– И вы получите для нее назначение?
– Постараюсь.
– Без уклончивых ответов. Еще на этой неделе Луиза де Лавальер будет фрейлиной принцессы Генриетты.
– Как у вас все просто!
– На этой неделе, не то…
– Не то?
– Вы возьмете обратно мой патент, господин Маликорн. Я не расстанусь с подругой…
– Дорогая Монтале!
– Хорошо. Пусть ваш патент остается при вас. Мадемуазель де Лавальер будет фрейлиной.
– Правда?
– Да, да.
– Так я могу надеяться, что уеду в Париж?
– Можете быть уверены.
– О господин Маликорн, как я вам благодарна! – воскликнула Луиза, прыгая от радости.
– Притворщица! – сказала Монтале. – Уверяй меня теперь, что ты не влюблена в Рауля!
Луиза покраснела, как майская роза. Вместо ответа она подошла к матери и обняла ее.
– Господин Маликорн – переодетый принц,—
заметила старая дама, – у него неограниченная власть.
– Вы тоже хотите быть фрейлиной? – спросил Маликорн, обращаясь к г-же де Сен-Реми. – Пока я здесь, придется мне для всех добыть назначения.
С этими словами он вышел, оставив бедную г-жу де Сен-Реми в полном смятении, как сказал бы Таллеман де Рео.
– Ну, – прошептал он, спускаясь с лестницы, – это будет стоить еще тысячу ливров. Что поделаешь! Мой друг Маникан ничего не устраивает даром!
XXXI
МАЛИКОРН И МАНИКАН
Проявление этих двух новых действующих лиц в нашей повести заслуживает некоторого внимания со стороны рассказчика и читателя.
Итак, мы сообщим кое-какие подробности о Маликорне и Маникане.
Маликорн, как известно, ездил в Орлеан за патентом для мадемуазель де Монтале, который произвел такое впечатление в Блуаском замке.
Дело в том, что в Орлеане в то время жил Маникан. Это был большой оригинал, человек очень умный, вечно нуждающийся в деньгах, хотя он и черпал вволю из кошелька графа де Гиша, одного из самых туго набитых кошельков в те времена.
