Текст книги "Виконт де Бражелон, или Еще десять лет спустя. Части 1,2"
Автор книги: Александр Дюма
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 38 страниц)
– Нет ничего удивительного, милорд, что я свободно говорю по-английски: в юности я долго жил в Англии, а потом еще два раза приезжал сюда.
Слова эти были сказаны на чистейшем французском языке, сразу выдававшем в говорившем уроженца Турени.
– А в какой части Англии живали вы, милостивый государь?
– В молодости я жил в Лондоне, милорд. Потом, в тысяча шестьсот тридцать пятом году, я ездил для своего удовольствия в Шотландию. А в тысяча шестьсот сорок восьмом году я жил несколько времени в Ньюкасле, в самом монастыре, сады которого заняты теперь вашей армией.
– Прошу извинить меня, сударь, но эти вопросы с моей стороны понятны.
– Милорд, меня бы удивило, если бы они не были мне заданы.
– Теперь, сударь, скажите, чего вы хотите от меня?
– Сейчас, милорд. Но одни ли мы здесь?
– Совершенно одни – разумеется, кроме караульного.
С этими словами Монк приподнял полотнище палатки и показал гостю часового, который стоял в десяти шагах и по первому зову мог явиться на помощь.
– В таком случае, – сказал дворянин столь спокойно, как если бы он с давних пор был в дружеских отношениях с генералом, – ничто не мешает мне переговорить с вами, потому что я считаю вас порядочным человеком. Тайна, которую я сообщу вам, покажет, какое глубокое уважение я чувствую к вам, милорд.
Монк, удивленный такой речью, которая как бы устанавливала равенство между ним и незнакомцем, поднял на собеседника проницательный взгляд и сказал с иронией, заметной только по интонации его голоса, так как ни один мускул его лица не дрогнул:
– Благодарю вас, сударь. Но позвольте узнать, кто вы?
– Я уже назвал свое имя вашему сержанту, милорд.
– Извините его, он шотландец и с трудом запоминает имена.
– Меня зовут граф де Л а Фер, – сказал Атос с поклоном.
– Граф де Ла Фер! – повторил Монк, видимо стараясь припомнить. – Извините, сударь, но, мне кажется, я в первый раз слышу это имя. Занимаете вы какую-нибудь должность при французском дворе?
– Нет. Я просто дворянин.
– И не имеете отличий?
– Король Карл Первый пожаловал меня в кавалеры ордена Подвязки. А королева Анна Австрийская наградила лентою ордена Святого Духа. Больше у меня нет ничего, милостивый государь.
– Орден Подвязки! Орден Святого Духа! Вы кавалер обоих этих орденов?
– Да.
– Но по какому случаю вы ими награждены?
– За услуги, оказанные их величествам.
Монк с удивлением посмотрел на человека, который казался ему одновременно простым и величественным. Потом, как бы отказавшись разгадать тайну этого величия и простоты, о которой умалчивал незнакомец, он продолжал:
– Так это вы приезжали вчера на аванпосты?
– Да, и меня не пропустили.
– Многие генералы никого не впускают в лагерь, особенно накануне возможного сражения. Но я поступаю иначе. Всякое предупреждение мне полезно. Любая опасность послана мне Богом, и я взвешиваю ее, сравнивая с силою, дарованною мне им. Вчера вас не приняли только потому, что у меня был военный совет. Сегодня я свободен и готов вас выслушать.
– Очень хорошо, милорд, что вы меня приняли, тем более что дело мое не имеет никакого отношения ни к сражению, которое вы намерены дать генералу Ламберту, ни к вашему лагерю. В том порукой то, что я отвернулся, не желая видеть ваших солдат, и закрыл глаза, чтобы не иметь возможности сосчитать ваши палатки.
– Так говорите же, сударь.
– Я уже имел честь сказать вам, милорд, что я жил в Ньюкасле во времена Карла Первого, когда покойный король был предан в руки Кромвеля шотландцами.
– Знаю, – холодно сказал Монк.
– В то время я имел при себе значительную сумму денег золотом и накануне сражения, предчувствуя то, что случилось на другой день, спрятал их в большом погребе Ньюкаслского монастыря, в башне, верхушку которой, освещенную луной, вы видите отсюда. Сокровище мое спрятано там, и я пришел просить, чтобы вы позволили мне взять его, прежде чем мина или что-нибудь другое разрушит здание и раскидает мое золото или обнаружит его и им завладеют солдаты.
Монк знал людей. По лицу графа он прочитал его энергию, ум и осторожность. Поэтому лишь благородной доверчивости мог он приписать поступок французского вельможи, и это глубоко тронуло его.
– Сударь, – сказал он, – вы в самом деле не ошиблись во мне. Но так ли велико ваше сокровище, чтобы подвергаться ради него опасности? Уверены ли вы, что оно еще на прежнем месте?
– Оно там, без сомнения.
– Хорошо, на один вопрос вы ответили. Теперь другой… Я спросил у вас: так ли велико сокровище, чтобы подвергаться опасности ради него?
– Да, очень велико, милорд; я спрятал на миллион золота в двух бочонках.
– Миллион! – вскричал Монк, с которого Атос не спускал долгого пристального взгляда.
К генералу вернулась вся его прежняя недоверчивость. «Этот человек хочет обмануть меня», – подумал он.
– Так вы хотите, – сказал он громко, – взять эти деньги?
– Если вы позволите, сегодня же вечером; и по соображениям, о которых я вам говорил.
– Но, сударь, – возразил Монк, – генерал Ламберт стоит не далее меня от аббатства, в котором хранятся ваши деньги. Почему же вы не обратились к нему?
– Потому, что в важных делах надо больше всего доверять своему инстинкту. Генерал Ламберт не внушает мне такого доверия, как вы.
– Хорошо. Я дам вам возможность отыскать деньги, если только они остались на прежнем месте; ведь, может быть, их там уже нет. С тысяча шестьсот сорок восьмого года прошло двенадцать лет, случилось немало событий.
Монк умышленно настаивал на этом, ему хотелось убедиться, не воспользуется ли французский дворянин предлогом, чтобы отказаться от поисков. Но А гос и бровью не повел.
– Уверяю вас, милорд, – сказал он твердым голосом, – я вполне убежден, что оба бочонка стоят на прежнем месте и не переменили хозяина.
Этот ответ избавил Монка от одного подозрения, но внушил другое.
Француз, вероятно, подослан, чтобы соблазнить защитника парламента; бочонки с золотом – пустая выдумка; может быть, этой выдумкой хотели пробудить в генерале корыстолюбие. Золота, наверное, не было. Монк хотел уличить французского дворянина во лжи и коварстве и извлечь пользу из ловушки, расставленной ему врагами. Обдумав все это, Монк сказал гостю:
– Надеюсь, вы не откажетесь разделить со мной ужин?
– Охотно, – отвечал Атос, кланяясь. – Вы делаете мне честь, которой я считаю себя достойным, потому что чувствую к вам особенное расположение.
– Прошу быть снисходительным: поваров у меня мало, да и те очень плохи, а мой провиантмейстер вернулся с пустыми руками. Если бы в лагерь случайно не забрел французский рыбак, генерал Монк лег бы сегодня спать без ужина. У меня есть рыба – свежая, если верить поставщику.
– Милорд, я хочу только иметь удовольствие провести с вами несколько лишних минут.
После обмена этими учтивостями, во время которых Монк не забывал об осторожности, подали ужин (или то, что должно было заменить его). Монк пригласил графа де Ла Фер сесть за стол и занял место против него.
Блюдо с отварной рыбою, предложенное двум знаменитым собеседникам, способно было удовлетворить голодные желудки, но не взыскательный вкус.
Ужиная и запивая рыбу плохим элем, Монк выслушал рассказ о последних событиях Фронды, о примирении принца Конде с королем, о предстоящем браке Людовика с инфантой Марией-Терезой.
Но он не спросил, а Атос ни слова не сказал о политических интересах, которые в то время соединяли или, лучше сказать, разъединяли Англию, Францию и Голландию.
Глядя на Атоса и слушая его, Монк решил, что он не может быть ни убийцей, ни шпионом. Но вместе с тем в Атосе было столько тонкости ума и твердости, что Монк принял его за заговорщика.
Когда они встали из-за стола, Монк спросил:
– Так вы серьезно верите в ваше сокровище?
– Вполне серьезно.
– И думаете, что нашли бы место?
– Сразу же.
– Если так, я из любопытства готов пойти с вами. Да мне и необходимо проводить вас. Вам невозможно проехать через лагерь без меня или без одного из моих офицеров.
– Генерал, я не допустил бы, чтобы вы так себя утруждали, если бы не нуждался в вашем присутствии; признаюсь, оно не только лестно, но и необходимо для меня, и потому я принимаю ваше предложение.
– Нужно ли брать солдат? – спросил Монк.
– Я думаю, что это бесполезно, если вам они не нужны. Два человека и лошадь, вот и все, что нужно для перевозки обоих бочонков на фелуку, которая привезла меня сюда.
– Но придется копать землю, разбивать камни. Вы, вероятно, не захотите сами работать, не так ли?
– Не нужно ни рыть землю, ни разбивать камни. Сокровище спрятано в монастырском склепе. Под плитой с железным кольцом скрыта лесенка в четыре ступеньки; там и лежат оба бочонка рядом, залитые гипсом в виде гроба. А плиту можно узнать по надписи на ней. Раз все между нами основано на доверии, я не стану скрывать от вас и скажу вам самую надпись:
Hie jacet venerabilis Petrus Guillelmus Scott, Canon. Honorab.
Conventus Novi Castelli. Obiit quarta et decima die.
Feb. ann. Dom. MCCVIII. Requiescat in pace[6].
Монк слушал с напряженным вниманием. Он удивлялся не то изумительному лукавству этого человека и замечательному искусству, с каким он играл свою роль, не то прямодушию, с которым он излагал свою просьбу. Ведь дело шло о миллионе. Надо было взять этот миллион у солдат, которые могли счесть это воровством и, не задумываясь, покончили бы с похитителем ударом кинжала.
– Хорошо, – сказал он, – я пойду вместе с вами. Приключение кажется мне таким чудесным, что я хочу сам нести вам факел.
Он прицепил коротенькую шпагу и засунул за пояс пистолет; при этом движении он нарочно распахнул камзол и показал стальную кольчугу, которая защищала его от кинжалов наемных убийц. Потом он взял в левую руку шотландский дирк, повернулся к Атосу и спросил:
– Я готов, а вы?
Атос, в противоположность Монку, отвязал свой кинжал и положил на стол, расстегнул перевязь и положил шпагу возле кинжала; и, распахнув камзол, точно в поисках носового платка, показал под тонкой батистовой рубашкой голую грудь, ничем не защищенную.
«Вот удивительный человек! – подумал Монк. – У него нет оружия, но там, верно, есть засада».
– Генерал, – сказал Атос, словно угадав мысль Монка, – вы хотите, чтобы мы были одни? Но великий полководец никогда не должен неосторожно подвергать себя риску. Сейчас темно, переход через болото небезопасен, возьмите конвой.
– Вы правы, – сказал Монк.
И закричал:
– Дигби!
Вошел адъютант.
– Пятьдесят человек со шпагами и мушкетами! – И он взглянул на Атоса. Тот сказал:
– Это слишком мало, если есть опасность, и слишком много, если ее нет.
– Ну, так я пойду один, – сказал Монк. – Дигби, мне никого не нужно. Пойдемте, сударь.
XXV
БОЛОТО
Выйдя из лагеря по направлению к берегу реки, Атос и Монк пошли той дорогой, которой Дигби провел рыбаков от Твида до лагеря.
Вид этих мест, перемены, происшедшие здесь по воле людей, сильно подействовали на воображение впечатлительного Атоса. Все его внимание было приковано к этим пустынным местам. А все внимание Монка – к Атосу.
Атос шел, задумавшись и вздыхая, то поднимая глаза к небу, то устремляя их в землю.
Дигби, встревоженный последним приказанием генерала и особенно голосом, каким оно было отдано, прошел шагов двадцать за ночными пешеходами. Но генерал обернулся, точно удивляясь, почему не исполняют его приказаний, и адъютант, поняв свою нескромность, вернулся в палатку.
Он решил, что генерал хочет тайно осмотреть лагерь, как обыкновенно делают все опытные полководцы перед решительным сражением.
Дигби старался объяснить себе присутствие Атоса, как обычно объясняют себе подчиненные таинственные поступки своих начальников. Он принимал Атоса за шпиона, доставившего генералу сведения.
Минут десять шли они между палатками и караулами, которых было очень много около штаб-квартиры. Потом Монк вышел на мощенную щебнем дорогу, которая разделялась на три ветви. Левая ветвь вела к реке, средняя – через болото к Ньюкаслскому аббатству, а правая тянулась вдоль передовых линий лагеря Монка, наиболее близких к армии Ламберта. За рекою находился передовой пост армии Монка, наблюдавший за передвижениями неприятеля; он состоял из ста пятидесяти шотландцев. Они пересекли Твид вплавь и в случае атаки должны были снова переплыть реку по сигналу тревоги; но так как в тех местах не было моста и поскольку солдаты Ламберта так же мало стремились бросаться в воду, как и солдаты Монка, последний не ждал особых осложнений с этой стороны.
На этом берегу реки, шагах в пятидесяти от старинного аббатства, рыбаки получили пристанище среди бесчисленного множества маленьких палаток, поставленных солдатами соседних кланов, которые привели с собою своих жен и детей.
Весь этот беспорядок при свете луны являл захватывающую картину; полумрак облагораживал каждую мелочь, и свет, этот льстец, что льнет лишь к гладкой стороне вещей, отыскивал на каждом заржавленном мушкете еще нетронутое местечко и на каждом лоскутке материи – самый белый и чистый кусочек.
Сквозь весь этот темный пейзаж, освещенный двойным светом – серебристыми лучами луны и красноватыми отблесками потухающих костров, Монк подошел вместе с Атосом к перекрестку трех дорог. Тут он остановился и, обращаясь к своему спутнику, спросил:
– Сударь, узнаете вы дорогу?
– Если я не ошибаюсь, генерал, средняя дорога ведет прямо в аббатство.
– Именно так; но нам понадобится огонь, когда мы войдем в подземелье.
Монк обернулся.
– Кажется, Дигби шел за нами, – сказал он. – Тем лучше: он достанет нам огня.
– Да, генерал, какой-то человек, вон там, уже давно идет следом за нами.
– Дигби! – крикнул Монк. – Дигби! Подите-ка сюда.
Но тень, вместо того чтобы повиноваться, отскочила как будто с удивлением, нагнулась и исчезла слева, на дороге, которая вела к тому месту, где ночевали рыбаки.
– Очевидно, это не Дигби, – сказал Монк.
Оба следили глазами за тенью, пока она не пропала. Но человек, бродящий в одиннадцать часов в лагере, где стоят десять тысяч солдат, – вещь неудивительная; Монк и Атос не придали этому значения.
– Однако нам непременно нужен огонь, факел или что-нибудь в этом роде; иначе мы не будем знать, куда идти. Поищем, – сказал Монк.
– Генерал, первый встречный солдат посветит нам.
– Нет, – сказал Монк, желая узнать, нет ли сговора у графа де Ла Фер с рыбаками. – Нет, проще взять одного из тех французских рыбаков, которые сегодня привезли мне рыбу. Они уезжают завтра, значит, лучше сохранят тайну. Если в шотландской армии разнесется слух, что в Ньюкаслском аббатстве находят сокровища, то мои горцы вообразят, что под каждой плитой лежит по миллиону, и не оставят камня на камне.
– Как вам угодно, генерал, – отвечал Атос непринужденно. Видно было, что ему все равно, кто пойдет с ними: рыбак или солдат.
Монк подошел к дороге, на которой исчез тот, кого он принял за Дигби. Тут он встретил патруль, обходивший палатки и направлявшийся к штабу. Патруль остановил генерала и его спутника. Монк произнес пароль, и их пропустили. Один из спавших солдат, услышав шум шагов, проснулся.
– Спросите у него, где рыбаки, – сказал Монк Атосу. – Если спрошу я, он узнает меня.
Атос подошел к солдату, который указал ему палатку. Монк и Атос пошли в ту сторону.
Генералу показалось, что, когда они подходили к палатке, промелькнула та самая тень, которую они уже видели. Но, войдя в палатку, он убедился, что ошибся, потому что там все спали.
Атос, опасаясь, чтобы его не сочли сообщником французов, остался у входа в палатку.
– Эй! – крикнул Монк по-французски. – Вставайте!
Два или три человека приподнялись.
– Мне нужен человек, чтоб посветить нам, – продолжал Монк.
Все пришло в движение. Некоторые из рыбаков вскочили, другие заворочались.
Первым встал их предводитель.
– Можете положиться на нас, – сказал он голосом, от которого Атос вздрогнул. – Куда надо идти?
– Увидишь. Бери факел! Скорей!
– Сейчас, милорд. Если угодно, я провожу вас?
– Ты или другой, все равно. Только бы кто-нибудь посветил мне.
«Странно, – подумал Атос. – Какой удивительный голос у этого рыбака».
– Эй, огня! – закричал рыбак. – Ну, живей!
Потом сказал на ухо своему соседу: «Ступай, Менвиль, возьми фонарь и будь готов ко всему».
Один из рыбаков высек огонь, зажег кусок трута, фонарь загорелся. Тотчас вся палатка осветилась.
– Готовы ли вы, сударь? – спросил Монк у Атоса, который отвернулся, чтобы не выставлять на свет свое лицо.
– Готов, – отвечал он.
«А, это французский дворянин! – сказал предводитель рыбаков. – Хорошо, что я передал поручение тебе, Менвиль. Он, может быть, узнал бы меня! Свети!»
Они вели разговор в глубине палатки и так тихо, что Монк ничего не слышал: он беседовал с Атосом. Менвиль между тем готовился в путь – вернее, выслушивал приказания своего начальника.
– Скоро ты там? – спросил Монк.
– Я готов, – отвечал рыбак.
Монк, Атос и рыбак вышли из палатки.
«Этого не может быть! – подумал Атос. – Что за нелепая мысль взбрела мне в голову!»
– Ступай вперед, по средней дороге, да поскорее! – сказал Монк рыбаку.
Не прошли они и двадцати шагов, как из палатки опять вышла тень и, скрываясь за столбами, вбитыми по сторонам дороги, с любопытством стала следить за генералом.
Все трое скрылись в ночном тумане. Они шли к Ньюкаслу, белые камни которого виднелись вдали, как надгробные памятники.
Постояв несколько секунд под воротами, они вошли во двор. Ворота были разрушены ударами топора. Тут в безопасности спал караул из четырех человек, – настолько сильна была уверенность, что с этой стороны не может быть нападения.
– Караульные не помешают нам? – спросил Монк у Атоса.
– Напротив, генерал, они помогут перекатить бочонки, если вы позволите.
– Вы правы.
Сонные солдаты сразу встрепенулись, услышав в траве и кустарнике, разросшемся у ворот, шаги неведомых посетителей. Монк сказал пароль и вошел в аббатство; впереди двигался моряк с фонарем. Монк держался сзади и наблюдал за малейшим движением Атоса; он прятал обнаженный дирк в рукаве и при первом подозрительном жесте француза мог заколоть его. Но Атос твердо и уверенно пересекал дворы и залы.
В здании не было ни дверей, ни окон. Кое-где подожженные двери обуглились внизу, но огонь погас, не будучи в силах охватить массивные дубовые створки, обитые железом. Все стекла в окнах были разбиты, и в зиявшие дыры вылетали ночные птицы, испуганные светом фонаря. Летучие мыши беззвучно чертили круги над пришельцами, фонарь отбрасывал их тени на высокие стены. Это зрелище могло успокоить человека, привыкшего рассуждать. Монк заключил, что в монастыре нет никого, потому что тут еще оставались дикие птицы, улетавшие при приближении человека.
Пробравшись между обломками, Атос вступил в склеп, который находился под главною залой и соединялся с часовней. Там он остановился.
– Мы пришли, генерал, – сказал он.
– Так вот эта плита?
– Да.
– В самом деле, я узнаю кольцо… Но оно плотно прижато к плите.
– Нам нужен рычаг.
– Его нетрудно достать.
Осмотревшись кругом, Атос и Монк увидели небольшой ясень дюйма в три в диаметре; он вырос в углу, у стены, и, дотянувшись до окна, закрывал его своими ветвями.
– Есть у тебя нож? – спросил Монк у рыбака.
– Есть.
– Срежь это деревце.
Рыбак повиновался, хотя нож его пострадал от этой операции.
Из деревца сделали рычаг, затем все спустились в подземелье.
– Стань здесь, – сказал Монк рыбаку, указывая на угол склепа. – Мы хотим достать порох: твой факел нам опасен.
Рыбак со страхом отступил и не сдвинулся с указанного места. Монк и Атос зашли за колонну; луч месяца играл на плите, ради которой граф де Ла Фер совершил такое дальнее путешествие.
– Вот она, – сказал Атос, указывая Монку на латинскую надпись.
– Да, вижу, – отвечал Монк.
Потом, желая дать французу последнюю возможность отказаться от поисков, прибавил:
– Замечаете ли вы, что в этом склепе уже побывали люди? Многие статуи разбиты.
– Вы, вероятно, знаете, милорд, что ваши шотландцы, из религиозного чувства, отдают под охрану надгробных статуй все драгоценности покойников. Поэтому солдаты могли подумать, что под пьедесталом этих статуй, украшающих многие могилы, хранятся сокровища. Вот почему они разрушили статуи и пьедесталы; но над гробницей смиренного каноника нет статуи. Она совсем простая. Ее охраняет еще суеверный страх, который питают ваши пуритане к кощунству. Смотрите, она нигде не пострадала.
– Правда, – сказал Монк.
Атос взялся за рычаг.
– Хотите, я помогу вам? – спросил Монк.
– Благодарю вас, милорд, я не хочу, чтобы вы приложили свою руку к делу, за которое вы, может быть, не приняли бы на себя ответственности, если бы знали его последствия.
Монк поднял голову.
– Что вы хотите сказать? – спросил он.
– Я хочу сказать… Но этот человек…
– Постойте, – сказал Монк. – Я понимаю, чего вы боитесь, и сейчас испытаю его.
Монк повернулся к рыбаку, который стоял боком и весь был освещен фонарем.
– Поди сюда, приятель, – сказал он по-английски повелительным тоном начальника.
Рыбак не сдвинулся с места.
– Хорошо, – продолжал Монк, – он не понимает по-английски. Говорите по-английски, сударь, если вам угодно.
– Милорд, – отвечал Атос, – мне часто случалось видеть людей, которые в известных случаях так владеют собой, что не отвечают на вопросы, предложенные им на знакомом им языке. Рыбак, может быть, гораздо умнее, чем мы думаем. Отошлите его, милорд, прошу вас.
Монк подумал: «Решительно, он хочет остаться со мною с глазу на глаз здесь, в склепе. Все равно, пойдем до конца. Один человек стоит другого, а нас только двое».
– Друг мой, – громко сказал Монк рыбаку,—
поднимись по лестнице, по которой мы спустились, и стереги, чтобы нам не помешали.
Рыбак хотел исполнить приказание.
– Оставь здесь фонарь, – сказал Монк. – Он может обнаружить твое присутствие и навлечь на тебя мушкетный выстрел.
Рыбак, видимо, оценил совет, поставил фонарь на землю и исчез под сводами лестницы. Монк взял фонарь и отнес его к колонне.
– Послушайте, – сказал он, – действительно ли в этой гробнице спрятаны деньги?
– Да, милорд, и через пять минут вы перестанете сомневаться.
С этими словами Атос с силой ударил по крышке гробницы; алебастр треснул, в нем показалось отверстие.
Атос вставил рычаг в трещину, и вскоре куски алебастра начали отделяться один за другим.
– Милорд, – сказал Атос, – я говорил вам…
– Да, но я еще не вижу бочонков, – отвечал Монк.
– Если б у меня был кинжал, – сказал Атос, оглядываясь по сторонам, – вы бы скоро увидели их. К несчастью, я оставил мой кинжал у вас в палатке.
– Я бы дал вам свой, – отвечал Монк, – но боюсь, что его лезвие слишком хрупко для такой работы.
Атос стал искать около себя какой-нибудь предмет, способный заменить нужное орудие. Монк следил за каждым движением его рук, за каждой переменой в выражении его глаз.
– Спросите нож у рыбака, – сказал Монк.
Атос подошел к лестнице.
– Друг мой, – сказал он рыбаку, – брось мне свой нож, он мне нужен.
Нож зазвенел на ступеньках.
– Возьмите его, – сказал Монк. – Мне кажется, это неплохой инструмент. Крепкая рука может мастерски воспользоваться им.
Атос, по-видимому, придал словам Монка самый простой и обычный смысл; он не заметил также, как Монк отступил, давая ему пройти, и положил левую руку на рукоятку пистолета, продолжая держать дирк в правой.
Атос принялся за работу, повернувшись спиной к Монку и вверив ему свою жизнь. В продолжение нескольких секунд он так ловко и метко ударял по крышке, что пробил ее насквозь. Монк увидел два бочонка, лежавшие рядом.
– Милорд, – сказал Атос, – видите, предчувствие не обмануло меня.
– Да, и надеюсь, вы удовлетворены?
– Разумеется. Потеря этих денег была бы для меня чрезвычайно чувствительна; но я был уверен, что Бог не позволит, чтобы погибло золото, которое должно помочь восторжествовать правому делу.
– Клянусь честью, вы столь же таинственны в речах, как и в делах, – сказал Монк. – Я только что не вполне понял вас, когда вы сказали, что не хотите возлагать на меня ответственность за это дело.
– Я имел причины сказать вам так.
– А теперь вы говорите о каком-то правом деле. Что разумеете вы под этими словами? В настоящий момент мы защищаем в Англии пять или шесть дел: это не мешает каждому из нас думать, что его дело не только правое, но и самое благое. Какое дело защищаете вы? Говорите смело. Я хочу знать, согласны ли мы во мнениях об этом предмете, которому вы придаете такое значение.
Атос устремил на Монка проницательный взгляд, казалось, читавший его мысли; потом он снял шляпу и заговорил торжественным голосом, в то время как Монк, слушая его, задумчиво смотрел в глубину темного подземелья, поглаживая подбородок.
XXVI
СЕРДЦЕ И УМ
– Милорд, – произнес граф де Ла Фер, – вы благородный англичанин, вы честный человек и говорите с благородным французом, тоже человеком честным. Я сказал вам неправду: золото, лежащее в этих двух бочонках, принадлежит не мне. Я первый раз в жизни солгал. Золото принадлежит королю Карлу Второму, изгнанному с родины и из своего дворца, лишенному одновременно и отца и престола; королю, которому отказано во всем, даже в печальном утешении, преклонив колени, поцеловать камень, на котором рукою убийц начертана простая надпись, вечно зовущая к мести: «Здесь погребен Карл Первый».
Монк слегка побледнел; едва заметная дрожь пробежала по его лицу и приподняла седые усы.
Атос продолжал:
– Я, граф де Ла Фер, единственный, последний приверженец несчастного покинутого короля, обещал ему съездить к человеку, от которого зависит теперь судьба королевской власти в Англии. Вот я и приехал, предстал перед этим человеком, безоружным предался в его руки и говорю ему: «Милорд, здесь, в этом золоте, последняя надежда принца, который по воле Божьей ваш господин и по рождению король; от вас одного зависит его жизнь и будущая судьба. Хотите употребить эти деньги на успокоение Англии после всех бедствий, причиненных анархией, иначе говоря, хотите помочь Карлу Второму или, по крайней мере, не мешать ему действовать? Вы здесь повелитель, неограниченный властелин. Мы здесь одни, милорд: если вы не хотите делиться успехом, если мое участие тяготит вас, – у вас есть оружие, милорд, а вот– готовая могила. Если, напротив, предпринятое вами дело увлекает вас, если вы являетесь именно тем, кем кажетесь, если в том, что вы делаете, ваша рука повинуется вашему уму, а ум – сердцу, вы имеете случай навсегда погубить дело врага вашего, Карла Стюарта: убейте человека, который стоит перед вами, потому что иначе он уедет с золотом, доверенным ему покойным королем Карлом Первым; убейте и возьмите золото, которое могло бы поддержать междоусобную войну. Увы, милорд, таково роковое предназначение этого злосчастного принца. Он должен совращать или убивать, ибо все сопротивляется ему, все отвергает его, все враждебно ему, а между тем он отмечен Божьей печатью, и должно, ежели не предается его происхождение, чтобы он взошел на трон или пал мертвым на священной земле своей родины.
Милорд, вы слышали меня. Если бы меня слушал менее благородный человек, я бы сказал ему: „Вы бедны, король предлагает вам этот миллион как задаток огромной сделки; возьмите его и служите Карлу Второму, как я служил Карлу Первому“. Но генералу Монку, знаменитому человеку, все благородство которого я, кажется, постиг, я скажу только: „Милорд, вы займете в истории народов и королей блестящее место, покроете себя вечной, бессмертной славой, если бескорыстно, единственно для блага родины и торжества справедливости, станете опорою вашего короля. Много было завоевателей и похитителей престолов. Вы, милорд, прославитесь добродетелью и бескорыстием, и я уверен, что Бог, который нас слышит, который нас видит, который читает в сердце вашем то, что скрыто от взоров людских, – я уверен, что Бог дарует вам славу в жизни вечной после славной смерти. Вы держите корону в руках и, не возлагая на себя, отдадите ее тому, кому она принадлежит. О милорд! Сделайте это, и вы оставите потомству славное имя, которое оно будет хранить с гордостью“.
Атос умолк.
Пока он говорил, Монк ни одним знаком не выразил ни одобрения, ни порицания. Во время этой пылкой речи даже взгляд его оставался безучастным. Граф де Л а Фер печально посмотрел на него; при виде этого неподвижного лица он почувствовал глубокое разочарование. Наконец Монк несколько оживился и произнес тихо и серьезно:
– Сударь, я отвечу вам, повторив ваши собственные слова. Всякому другому я ответил бы изгнанием, тюрьмой или еще худшим. Ведь вы соблазняете меня, даже совершаете надо мною насилие. Но вы принадлежите к числу тех людей, которым нельзя не оказать внимания и уважения. Вы благородный человек, я это вижу, – а я знаю людей. Вы сейчас сказали, что получили от Карла Первого сокровище, которое он поручил вам передать своему сыну. Не из тех ли вы французов, которые, как мне говорили, хотели похитить короля из Уайтхолла?
– Да, милорд, я стоял под эшафотом во время казни. Я не мог спасти Карла Первого, но, обрызганный кровью короля-мученика, я слышал его последнее слово. Это мне он сказал: „Помни!“, намекая на сокровище, которое лежит теперь у ваших ног, милорд.
– Я много слышал о вас, сударь, – сказал Монк, – но я рад, что сейчас оценил вас по личному впечатлению, а не по чужим суждениям. Поэтому я скажу вам то, чего не говорил никому, и вы увидите, насколько я отличаю вас от всех тех, кого до сих пор ко мне присылали.
Атос поклонился и приготовился слушать, жадно вбирая слова Монка, слова скупые и драгоценные, как роса в пустыне.
Монк продолжал:
– Вы говорите о короле Карле Втором, но скажите мне, прошу вас, какое мне дело до этого мнимого короля? Я состарился в трудах военных и политических, а война и политика теперь переплетены так тесно, что каждый воин должен сражаться в сознании своего права или своих стремлений, будучи заинтересован лично, а не повинуясь слепо командиру, как в обыкновенных войнах. Я, может быть, ничего не хочу, но боюсь многого. С войной связана независимость Англии и каждого англичанина. Теперь положение мое независимо, а вы хотите, чтобы я сам дал надеть на себя оковы иностранцу. Ведь Карл Второй для меня не более как иностранец. Он дал здесь несколько сражений и проиграл их – стало быть, он плохой полководец. Ему не удались переговоры – стало быть, он плохой дипломат. Он просил помощи у всех европейских дворов– стало быть, он человек малодушный и бесхарактерный. Мы еще не видели ничего благородного, ничего великого, ничего сильного от этого ума, который хочет управлять величайшею в мире державою. Я знаю Карла только с самой дурной стороны, и вы хотите, чтобы я, человек разумный, добровольно стал рабом существа, которое гораздо ниже меня по военным знаниям, политическим способностям и даже по своему положению.
