Текст книги "Приключения Джона Девиса"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

XV

Утром, в день, назначенный для аудиенции, я одевался, стараясь быть как можно понаряднее, чтобы не слишком отличаться от турецких офицеров. Моисей вошел в мою каюту и запер за собою дверь с видом человека, который имеет важное и тайное поручение. Потом после всех этих предосторожностей он подошел ко мне на цыпочках и держа палец на губах. Я следил за ним глазами, смеясь, что он так важничает, и думая, что все это кончится тем, что он предложит мне какой-нибудь товар, запрещенный во владениях султана, но он, посмотрев еще раз вокруг себя, чтобы удостовериться, что никого лишнего нет, сказал мне:

– У вас на левой руке перстень с изумрудом.

– Это что значит? – сказал я, вздрогнув от радости и надеясь, что происшествие, которое ни на минуту не выходило у меня из головы, наконец объяснится.

– Этот перстень, – продолжал он, не отвечая на мой вопрос, – бросили вам из окна в Галате в тот день, как вы осматривали город.

– Да!.. Но почем же ты это знаешь?

– Перстень бросила женщина, – продолжал Моисей.

– Молоденькая, хорошенькая?

– Хотите посмотреть ее?

– О, разумеется!

– Вы, однако же, знаете, чему вы подвергаетесь?

– Что мне до опасностей!

– Ну, так приезжайте ко мне нынче вечером в семь часов.

– Непременно буду.

– Тс!.. Кто-то идет.

Вошел Джемс, и Моисей оставил нас одних. Джемс, улыбаясь, следовал за ним глазами.

– Гм!.. Ты, я вижу, вступил в тайные сношения с il signor Mercurio; желаю, чтобы тебе лучше моего посчастливилось. Я уж не беру у него ничего, кроме табаку, потому что все прочее, несмотря на его хвастовство, просто дрянь. Он насулит тебе свиданий с турчанками, гречанками, как будто ему некуда от них деваться, а потом познакомит с какою-нибудь жидовкою, да такою, что в Лондоне носильщик не поглядел бы на нее.

– Нет, брат Джемс, у меня дело совсем другое, – сказал я, покраснев при мысли, что, может быть, все мечты мои поведут к такому же концу. – Не я ищу приключений, а приключения меня. Посмотри-ка этот перстень.

– Тем хуже, – сказал он, взглянув на перстень, – мне еще в молодости натвердили о говорящих букетах, о немых, о кожаных мешках, которые кричат, когда их бросают в море. Не знаю, правда ли все это, но только по рассказам такие истории именно здесь и случаются.

Я сомнительно покачал головою.

– А позвольте вас спросить, – продолжал Джемс, – как это достался вам такой талисман?

– Мне его кинули из решетчатого окна, откуда раздался крик в тот день, как мы встретили старого грека, которого вели на казнь. Помнишь?

– Да, я это знаю. Так, видно, тебя в этом-то доме и ждут?

– Я думаю.

– А позвольте спросить, когда?

– Сегодня часов в семь или восемь.

– И ты пойдешь?

– Разумеется.

– Ступай, любезный. Конечно, и я ни за что бы в свете не отказался от такого завлекательного приключения. А я сделаю то, что ты бы сделал в подобном случае, если бы был на моем месте, а я на твоем.

– Что же ты сделаешь?

– Этого я тебе не скажу.

– Делай, что хочешь, любезный Джемс. Я совершенно полагаюсь на твою дружбу.

Джемс пожал мне руку, я окончил свой туалет, и мы вместе вышли на палубу.

Залп пушек от сераля возвестил народу, что он скоро будет наслаждаться лицезрением своего падишаха. На этот отвечали другие залпы в янычарской казарме и Топханэ. Все корабли, стоявшие на якоре в Босфоре, подняли флаги и тоже начали палить. Константинополь представлял в эту минуту истинно волшебный вид: весь Золотой Рог был в огне; с нашего корабля, который прыгал и гремел подобно другим, мы видели сквозь промежутки дыма, мечети, укрепления, минареты, красивые дома, сады, наполненные густою зеленью, кладбища с огромными кипарисами, амфитеатр зданий, беспорядочно нагроможденных, и все это, видимое сквозь дымный туман, принимало гигантские размеры, фантастические формы и казалось как бы сном. Словно как будто какая волшебная страна!

Эти залпы со всех сторон призывали нас в сераль; мы сели с капитаном в баркас и поспешили к берегу. Там ждали нас богато украшенные лошади; мне достался прекрасный серый конь в яблоках, с золотою сбруею, конь, на котором бы не стыдно было разъезжать главнокомандующему в день битвы. Я вскочил на него с легкостью, которой позавидовал* бы многие морские офицеры. У ворот сераля мы встретили нашего посла и лорда Байрона; последний был в алом мундире с богатыми золотыми нашивками, похожем на мундир английских адъютантов. Посол пригласил его, как постороннего зрителя, присутствовать при этой церемонии, а между тем она его чрезвычайно беспокоила. Байрон заботился о том, какое место занять в поезде, потому что он даже в глазах неверных хотел сохранить преимущества своего звания. Эдер тщетно уверял его, что не может назначить ему никакого особенного места, и что турки ровно ничего не понимают в обычаях английской знати; лорд Байрон успокоился только тогда, когда австрийский интернунций, судья в этих делах чрезвычайно сведущий, сам вызвался выбрать ему место в свите Эдера.

Мы вошли на первый двор, где должны были ждать, покуда ход начнется; через несколько минут шествие появилось.

Впереди шли янычары; за ними разные другие войска, грязные и оборванные; потом множество серальских и государственных сановников в колоссальных тюрбанах; наконец, явился сам султан Махмуд на пышном арабском коне. Кроме черной собольей шубы и бриллиантового пера на белом тюрбане, никаких других знаков высокого сана не приметили мы на этом государе. Перед султаном шел казначей и бросал в народ мелкие, только что вычеканенные деньги, а за ним секретарь, который принимал в желтый портфель просьбы и жалобы, подаваемые султану. Не знаю, кто шел позади секретаря, да я об этом и не заботился. Посол сделал знак, что нам пора присоединиться к шествию; мы тотчас въехали в пустое пространство, оставленное нам между султанскими телохранителями и какими-то кавалеристами в золотых касках. Мы поехали за его султанским величеством, ослепленные, или, лучше сказать, пораженные, этим восточным великолепием, до которого Европа ив могла бы достичь, если бы даже собрала и выставила напоказ все свои сокровища.

Нам надобно было проехать весь город, чтобы достичь до мечети султана Ахмеда, стоящей на южном краю знаменитого в византийских летописях ипподрома, который турки называют Атмейданом, что тоже значит – конское поприще. Султан с главными сановниками вошел в мечеть. Нам, как неверным, нельзя было войти туда, и потому Махмуд, чтобы сделать для нас это запрещение менее чувствительным, с истинно восточною учтивостью оставил три четверти своей свиты вместе с нами у Феодосиева обелиска.

Пробыв в мечети с полчаса, султан снова сел на коня и поехал смотреть на игру в джерид; место для этого турнира, любимой забавы турок и египтян, назначено было в Пресных Водах.

Мы пустились в путь; миновали Константинов дворец и ехали все по берегу до места, где устроены земляные уступы в виде амфитеатра. Посередине, между рядами уступов, была платформа, назначенная для султана и двора его, а в противоположном конце поприща – купа деревьев, под которыми теснились зрители, не имевшие права на почетные места. Как скоро султан занял свое место, уступы наполнились народом: с одной стороны сидели женщины, с другой мужчины. Мы, европейцы, имеем вообще такие ложные понятия о Востоке, что я чрезвычайно удивился, увидев на публичном празднестве женщин знатнейших фамилий. Правда, они сидели отдельно от мужчин и притом в покрывалах, но все-таки это доказывало, что они свободнее древних гречанок, которым никогда не позволялось присутствовать на играх, в гимназиях или на стадии. Дело в том, что турецкие женщины живут совсем не в таком рабстве, как мы воображаем, за исключением султанских жен, за которыми строго присматривают. Прочие женщины ходят друг к другу в гости, в бани, по лавкам, бывают на гуляньях, принимают у себя врачей, даже некоторых коротко знакомых мужчин.

В Европе женщины своими нарядами служат украшением всякому собранию, а здесь совершенно напротив – нарядом отличаются мужчины.

Как скоро султан занял свое место, стражи, стоявшие по четырем углам поприща, расступились, и оттуда явилась толпа молодых людей. Они скакали так быстро и в таком беспорядке, что ничего нельзя было различить в этом вихре, образовавшем густое» ослепительное облако алых седел, золотых шпор, блестящих ятаганов, серебряных нагрудников и рубиновых султанов. Игра началась простыми конными эволюциями. При всякой эволюции смесь цветов и форм становилась более и более блестящею; группы свивались вензелями, раскидывались цветами, разбрасывались разноцветным ковром. Потом каждый старался выказать свою ловкость, попадая в соперника джеридом или увертываясь от его ударов. Тогда пошли в дело трости с железными крючками. Всадники с удивительною ловкостью поднимали ими свои джериды или дротики с земли на всем скаку лошади, на другие, пренебрегая это средство, спускались почта под самое брюхо лошади и поднимали джерид рукою.

Эта дивная борьба продолжалась часа два; ни у одного из всадников не было ни лат, ни шлема с наличником, между тем ни один из них не был ранен, что, однако же, не всегда случается. Наконец, ужасная музыка, которою подан был сигнал к начатию битвы, раздалась в знак ее окончания. В ту же минуту джериды перестали летать и прицеплены были к седлам; всадники ускакали, поприще опустело.

За всадниками явились плясуны на канате, странствующие паяцы, фокусники и ученые медведи. Все эти промышленники начали показывать свое искусство: одни плясали, другие разыгрывали фарсы, третьи делали фокусы-покусы, так что каждый зритель мог выбрать зрелище по своему вкусу или рассеянными взорами окидывать все это странное и разнообразное зрелище. Что касается до меня, то, признаюсь к стыду моему, я был одного мнения с лордом Эссексом в «Кенильворте», который, как читатели, конечно, помнят, предпочитал медведя даже Шекспиру, и я совершенно предался созерцанию милого четвероногого. Впрочем, надобно сказать, что внимание мое разделял с медведем и его вожатый, важный турок, который смеялся не больше своего зверя; ясно было видно, что он весь, от шелковой кисти своей шапочки до загнутых кончиков туфлей, был проникнут чувством чести, которой удостоился. Всякий раз, когда султан изъявлял свое удовольствие, он, в полном убеждении, что это относится к нему и его медведю, останавливался, кланялся, заставлял кланяться медведя, и потом начинал снова. К сожалению моему, это занимательное зрелище было вскоре прервано. Султан встал, чтобы ехать в сераль обедать. Все тотчас встали в одну минуту: паяцы, фокусники, народ, визири и медведи, все разошлось, исчезло. Наши отправились тоже в сераль, а я, отдав лошадь слуге, пошел к берегу, сел в лодку и отправился в Галату; там, при помощи нескольких слов французского наречия, которые я уже выучил, и адреса, который дал мне Моисей, я скоро отыскал его лавку.

Еврей не ждал меня так рано: он звал в семь, а тогда было еще только пять часов. Я рассказал ему, в чем дело, и попросил дать мне чего-нибудь поесть. Моисей был человек бесценный: он исправлял все возможные ремесла. Он тотчас принес мне самый лучший обед, какой только можно сыскать в Константинополе, то есть вареного цыпленка, рису с шафраном и пирожного; потом подал душистый кальян с превосходным табаком.

Я роскошно лежал на диване, как вдруг вошел Моисей и за ним женщина, закутанная в плащ и покрывало. Он тотчас запер за собою дверь. Воображая себе, что это моя богиня, которая решилась предстать предо мною в виде простой смертной, я вскочил с дивана и начал раскланиваться, но Моисей остановил меня.

– Времени тратить некогда, – сказал он.

– Да я и не намерен.

– Вы ошибаетесь. Это не барыня, а служанка.

– Ага! – сказал я с сожалением.

– Послушайте меня, – сказал Моисей, – оставьте это, пока еще можно; вы пускаетесь на дело, опасное везде, а в Константинополе и подавно. Мне заплатили, чтобы предложить вам свидание, я и предложил; но ни за что на свете не приму на себя ответственности за то, что может с вами случиться.

Я вынул кошелек и, высыпав на руку половину того, что в нем было, подал Моисею.

– Вот, – сказал я, – несколько цехинов в знак признательности за то, что ты исполнил это поручение, и в доказательство, что я отступаться не намерен.

– Так и быть, – сказал Моисей, отвязывая покрывало и верхнее платье женщины, которая почтительно стояла у дверей, не понимая того, что мы говорили. – Наряжайтесь, – прибавил он, – и дай Бог вам выпутаться из беды, в которую сами лезете.

Признаюсь, что я немножко поколебался, увидев, что надобно закутаться в это платье, в котором мне, как мумии, невозможно будет действовать руками. Но я зашел уже слишком далеко, отступить было бы стыдно, и я, очертя голову, продолжал свое опасное предприятие.

– Научи же, что мне теперь делать? – сказал я.

– Ступайте только за невольником, который поведет вас, а главное, молчит. Одно слово, и вы погибли.

Все это было не очень весело; но уж так и быть, я на все решился. Читатели уже видели, что я не труслив, да притом меня тянуло любопытство, столь свойственное молодым людям. Я прикрыл только свой мичманский кортик, надел платье и покрывало, и в этом костюме, скрадывающем все формы, походил как две капли воды на ту, которая уступила мне свою одежду. Это я угадал по взгляду, которым мы с Моисеем обменялись.

– Ну, а теперь что мне делать? – спросил я, нетерпеливо желая узнать, к чему все это меня поведет.

– Пойдемте со мною, – отвечал Моисей, – и только ради Бога…

Он положил палец на губы.

Я кивнул головою, отворил дверь и, сойдя с лестницы, очутился в магазине.

Там ждал нас черный невольник. Обманутый моим нарядом, он тотчас побежал отвязать осла. Турчанки обыкновенно ездят на ослах. Моисей почтительно проводил меня до дверей, помог мне сесть в седло, и я пустился в путь, не зная, куда меня везут.

XVI

Мое путешествие продолжалось минут десять; я не узнавал ни одной из улиц, по которым ехал. Наконец мы остановились у довольно большого дома. Провожатый мой отворил ворота, я въехал, и он опять их запер. Я очутился на квадратном дворе, видно, хорошо знакомом моему ослу, потому что он сам пошел прямо к двери, насупротив ворот. Я хотел было соскочить, но невольник стал на одно колено, чтобы другое послужило мне вместо ступеньки, и подставил мне голову, чтобы опереться на нее рукою. Я последовал принятому порядку; потом, видя, что невольник хочет ограничить этим свои услуги и сбирается вести осла в конюшню, я показал ему повелительным жестом, чтобы он шел вперед. Он тотчас повиновался с почтительностью, доказывавшею его привычку к языку жестов.

Предосторожность была не лишняя. Я бы никогда не выпутался из лабиринта комнат и коридоров, по которым вел меня невольник. Между тем я посматривал вокруг себя, чтобы опознаться, в случае, если придется сделать поспешную ретираду, и по множеству слуг и стражей, которые мелькали мимо меня, как тени, или стояли неподвижно, как статуи, я догадался, что нахожусь в доме какого-то знатного турецкого барина. Наконец отворилась дверь в комнату, светлее и лучше убранную, чем все прочие. Проводник мой впустил меня туда, затворил двери, и я очутился перед девушкою лет четырнадцати или пятнадцати, которая показалась мне совершенною красавицей.

Прежде всего я запер дверь позолоченною задвижкою, повернулся и стоял несколько секунд неподвижно, вне себя от удивления и радости, пожирая глазами фею, которая как бы волшебным жезлом отворила мне двери этого очарованного дворца. Она лежала на шелковых подушках; на ней был кафтан из розовой шелковой материи с серебряными цветочками и верхнее платье из белого штофа с золотыми цветочками, стянутое в талии и вырезанное на груди; длинные рукава этой ферязи висели позади, и под ними рукава белой шелковой газовой рубашки, которая застегнута была на груди бриллиантовой запонкой. На голове у девушки был колпак, прелестный головной убор турчанок, который состоит из бархатной алого цвета шапочки с золотой кистью и надевается набекрень. Волосе на виске, выставлявшиеся из-под колпака, были приглажены, и в них заткнут букет из драгоценных каменьев, обделанных в виде цветов; жемчужины изображали померанцевые цветы, рубины – розы, бриллианты – жасмины, а топазы – жонкили. Волосы красавицы длинные, каких у нас никогда не видно, падали бесчисленными плетенками до вышитых золотых туфель. Что касается до лица, то у ней были черты совершенно правильные; это была греческая красота во всем своем строгом и прелестном величии: лицо с большими черными глазами, аполлоновским носом и коралловыми губами.

Само собой разумеется, что я рассмотрел все это одним взглядом.

Красавица между тем протянула вперед головку, согнув шею, как лебедь, и устремив на меня беспокойный взор. Я вспомнил о странном своем наряде и догадался, что она сомневается, точно ли я тот, кого она ждала. Я в ту же минуту разорвал, сбросил с себя платье и покрывало и очутился в своем мичманском мундире.

Прекрасная гречанка встала, пошатываясь, и, протянув ко мне руки, вскричала:

– Ради Бога, спасите меня!

– Скажите мне, кто вы, и от какой опасности я должен спасти вас? – вскричал я, подбегая, чтобы поддержать ее.

– Кто я? – сказала она. – Я дочь того, кого вы встретили, когда его вели на казнь, и вы можете спасти меня от опасности быть любовницей того, кто причиною смерти отца моего.

– Скажите только, что я должен делать? Я на все готов.

– Прежде всего вам надобно знать, чего я боюсь и чего надеюсь. Я вам расскажу это в нескольких словах.

– Но не напрасно ли мы будем терять драгоценное время? Вы молоды, прекрасны, несчастны. Вы понадеялись на мое мужество и благородство, иначе бы вы меня не призвали. Чего же мне более?

– Теперь, покуда нам бояться нечего. Голова ичогланов, по случаю праздника, в серале, а в доме не спят, и бежать нам еще нельзя.

– Так говорите.

– Отец мой был грек, царской крови и богат. Это три преступления, которые в Константинополе стоят смертной казни. Голова ичогланов донес на него. Его взяли под стражу, меня продали; его отвели в тюрьму, меня сюда; его приговорили к смерти, меня к жизни. Одну матушку пощадили.

– О, я ее видел! – вскричал я. – Это, верно, она стерегла труп вашего несчастного батюшки?

– Да, да, – отвечала девушка, ломая себе в отчаянии руки. – Да, это верно была она!

– Мужайтесь! – сказал я.

– О, вы увидите при случае, что я мужественна! – сказала она с улыбкою, ужаснее слез. – Меня отвели к моему господину, к убийце отца моего; он запер меня в эту комнату. На другой день я услышала шум. Все еще надеясь, сама не знаю чего, я подбежала к окну: то отца моего вели на казнь!

– Ах, так это вы схватились за решетку, вы испустили горестный крик, который раздался в моем сердце.

– Да, это я, – отвечала она, – я видела, как вы при этом крике подняли голову и схватились за кинжал. Я угадала, что вы человек великодушный, и что вы спасете меня, если только можете.

– О, конечно!.. Приказывайте, я сделаю все, что только возможно.

– Но для этого надобно было как-нибудь вступить в сношения с вами. Я решилась сносить покуда присутствие моего господина. Да, я без гнева смотрела на человека, запятнанного кровью отца моего; я говорила с ним и не проклинала его. Он считал уже себя счастливым и вздумал наградить меня этими богатыми платьями и великолепными вещами. Однажды утром ко мне привели Моисея, богатейшего ювелира во всем Константинополе.

– Как, этот жалкий жид – богатый ювелир?

– Да. Я его давно знаю. У батюшки, кроме меня, детей не было; он чрезвычайно баловал меня и покупал иногда у Моисея материй и драгоценных вещей на огромные суммы. Я показала ему знаками, что мне нужно поговорить с ним. Догадливый жид сказал голове, что с ним нет ничего, что мне нужно, и что он придет завтра. На другой день голова ичогланов должен был оставаться в серале, но приказал, чтобы Моисея и без него впустили ко мне, но чтобы при этом были двое его сторожей. Между тем я все стояла у окна, надеясь, что как-нибудь увижу вас. И точно, я увидела, что вы идете. Тут мне пришло в голову бросить свой перстень, и вы подняли его с такой радостью, что с тех пор я уже полагаюсь на вас, как на друга. На другой день Моисей пришел, сторожа были тут, но я сказала ему все, что нужно было, по-итальянски. Я описала вас всего, от цвета ваших волос до формы вашего кинжала. Я все заметила! Моисей сказал, что он, кажется, вас знает. Вообразите мою радость! Не зная, удастся ли нам еще раз увидеться, мы приготовили все на нынешний день, потому что в серале праздник, и голова должен быть там. Кормилица моя, которую оставили при мне, не из сострадания, а скорее по равнодушию, должна была, по обыкновению, ехать с капыджи к Моисею за духами; он обещал, что вы будете в это время у него и приедете ко мне в ее платье. Между тем она пошла сказать матушке, чтоб у Галатской Башни был готов ялик. Моисей сказал, что пришлет мне гитару, если вы согласитесь идти на свидание… Он прислал мне ее… вот она… А теперь и вы здесь… Хотите ли вы помочь мне? До сих пор все шло хорошо. Остальное зависит от вас.

– Скажите только, что я должен делать?

– Пройти через все эти комнаты – вещь невозможная. Но мы можем спуститься из окна этого кабинета.

– Но от окна до земли будет футов двенадцать.

– Это бы еще ничего: вы можете спустить меня на моем шелковом поясе. Но за деревянной решеткой есть железная решетка.

– Я выломаю одну из перекладин кинжалом.

– Так принимайтесь же за работу; пора.

Я вошел в кабинет и за шелковыми занавесками будуара увидел тюремную решетку. Взглянул на улицу и заметил, что прямо против дома, за углом, стоят какие-то два человека. Несмотря на это, я молча принялся за работу, в твердой уверенности, что они тут по своим делам, а не для того, чтобы присматривать за нами.

Камень был довольно мягкий, но между тем я при каждом ударе мог отделять только небольшой кусочек. Гречанка смотрела на мою работу со всем любопытством надежды. Роль моя переменилась; но, несмотря на ее дивную красоту, я гордился тем, что она избрала меня в избавители, еще более, чем если бы я был ее любовником. Таким образом, в моем приключении было много рыцарского благородства, и я решился действовать с величайшим бескорыстием.

Работа моя шла успешно; я добрался уже до основания перекладины, как вдруг девушка положила одну ручку на мою руку, а другую протянула в сторону, где послышался легкий шум. Она стояла таким образом с минуту, безмолвно и неподвижно, как статуя, и только более и более судорожно сжимая мою руку. Пот выступил у меня на лице.

– Это он воротился, – сказала она наконец.

– Что нам теперь делать? – спросил я.

– Посмотрим. Может быть, он не придет сюда, тогда нужды нет, что он воротился!..

Она снова принялась слушать и через минуту сказала:

– Идет!

Я хотел было броситься в другую комнату, чтобы встретить его лицом к лицу, когда он отворит дверь.

– Ни слова! Ни с места! – сказала она. – Или мы оба погибли.

– Но я не могу прятаться! Это было бы низко и подло!

– Молчите! Ради Бога!.. Молчите и дайте мне волю! – сказала она, положив одну ручку мне на губы и вырвав другою мой кортик.

Она бросилась в другую комнату и спрятала кортик под подушки, на которых лежала, когда я вошел. В эту самую минуту постучались у дверей.

– Кто там? – спросила гречанка, поправив подушку.

– Я, – отвечал мужской голос, сильный, но который, заметно, старались смягчить.

– Сейчас отопру, – сказала девушка. – Раба ваша всегда рада своему господину.

При этих словах она подошла к кабинету, затворила дверь и заперла задвижкою, и я должен был если не видеть, по крайней мере слышать, что будет тут происходить.

Много опасностей испытал я во время моей тревожной жизни, но ни одна из них не производила на меня такого тягостного впечатления, как та, которой я подвергался в эту минуту. Я был без оружия, не мог защищать ни самого себя, ни женщины, которая призвала меня на помощь, и принужден был предоставить дело, от которого зависела жизнь моя, существу слабому, не имеющему никакого оружия, кроме врожденной у греков хитрости. Если бы она проиграла дело, я был бы в кабинете как волк в западне, не в состоянии ни вырваться, ни защищаться; если бы выиграла, тогда она бы встречала опасность смело, как следует мужчине, а я бы прятался, как женщина. Я искал вокруг себя какой-нибудь мебели, которую бы мог употребить оружием; но тут не было ничего, кроме подушек, тростниковых табуретов и горшков с цветами. Я подошел к дверям и стал прислушиваться.

Они говорили по-турецки, и я, не видя их телодвижений, не мог понимать. Между тем, по выражению голоса мужчины, я догадался, что он не грозит, а молит. Через несколько минут мне послышались звуки гитары, потом чистый мелодический голос гречанки и пение, которое казалось и мольбою рабыни, и гимном любви: так оно было заунывно и нежно. Я был вне себя от удивления. Эта девушка, не старее пятнадцати лет, несколько минут назад, ломая руки, оплакивала смерть отца, свое собственное рабство в гибель своего семейства; ей помешали, когда она готовилась к бегству и уже заранее наслаждалась мыслью о свободе; она знала, что я тут, подле, знала, что вся надежда ее в кинжале, лежащем под подушками, на которых она сидит, – и между тем эта девушка пела голосом, по-видимому, столь же спокойным, как некогда, сидя между отцом и матерью, под чинаром, у дверей родительского дома!

Все это казалось мне сновидением. Я слушал и ждал. Наконец пение прекратилось. Разговор, который за ним последовал, казался еще нежнее прежнего; потом наступило молчание, и вдруг раздался болезненный, заглушённый крик. Я не смел дышать и смотрел на дверь, как будто стараясь проникнуть сквозь нее взорами. Послышался еще глухой стон; потом воцарилось мертвое молчание. Вскоре легкие шаги, которые я едва различал при сильном биении моего сердца, приблизились к кабинету; задвижка щелкнула, дверь отворилась, и свет луны, проникавший сквозь окошко, упал прямо на гречанку. Она была в длинном нижнем платье, бела и бледна, как привидение, и из всего своего убранства сохранила один только бриллиантовый букет, который был у нее в волосах. Я хотел заглянуть в ту комнату, но там было темно, и я ничего не мог различить.

– Где ты? – сказала она, потому что я стоял в тени.

– Здесь, – сказал я, подвинувшись вперед и став на то место, куда светила луна.

– Я кончила свое дело; теперь твоя очередь, – сказала она, подавая мне кортик.

Она держала его за рукоятку; я взял за лезвие. Оно было тепло и мокро; я раскрыл руки и при свете луны увидел, что оно в крови.

В первый раз дотронулся я до человеческой крови! Волосы мои встали дыбом, и дрожь пробежала по всему телу; но я тотчас понял, что времени терять нельзя, и принялся за работу. Два человека, которых я уже видел, по-прежнему стояли у угла; но я не обращал на них внимания и продолжал выламывать перекладину, хотя, слыша шум, они часто посматривали на окно. Наконец перекладина была выломана, и отверстие так велико, что мы могли пролезть в него. Оставалась одна наружная решетка; но мне стоило только толкнуть ее, и она упала. В ту же минуту один из людей, стоявших у угла, выбежал на середину улицы.

– Это ты, Джон? – сказал он. – Не помочь ли тебе? Мы с Бобом к твоим услугам.

– Джемс! Боб! – вскричал я. Потом, обратившись к гречанке, которая не понимала того, что мы говорили, я сказал:

– Теперь мы спасены! Нет, нет, – продолжал я, говоря с Джемсом, – помощи мне не нужно. А нет ли у вас веревки?

– У нас есть лестница, это еще лучше, – сказал Джемс. – Поди-ка сюда, Боб, стань к стене.

Матрос тотчас подошел; Джемс взлез к нему на плечи, подал мне веревочную лестницу, и я привязал ее к перекладинам. Джемс соскочил на землю и взял лестницу за нижний конец, чтобы она не качалась. Подруга моя тотчас взлезла на окно и через минуту очутилась на улице, к великому удовольствию Джемса и Боба, которые не могли понять, что это значит. Я тоже тотчас спустился к ним.

– Скажи, ради Бога, что это с тобой сделалось? Ты бледен, как смерть, и весь в крови. Не гонятся ли за тобою?

– Гнаться некому, кроме разве привидения, – отвечал я. – Но я тебе расскажу это после. Теперь некогда. Где же лодка ждет вас? – спросил я гречанку по-итальянски.

– У Галатской Башни, – отвечала она, – но я не в состоянии вести вас. Я не знаю дороги.

– Найдем, – сказал я, схватив ее за руку, чтобы вести. Но тут только заметил, что у нее босые ноги, и что она не в состоянии идти. Я хотел было взять ее на руки, но Боб, угадав мое намерение, предупредил меня, поднял ее, как ветер перышко, и побежал к берегу. Джемс подал мне пару пистолетов и, вынув из-за пояса другую, сделал мне знак, чтобы я шел с правой стороны Боба, а сам пошел с левой.

Мы шли таким образом, не встречая никаких препятствий. В конце улицы нам представилось огромное синее зеркало Мраморного моря. Тут мы повернули влево и пошли по берегу: множество лодок переезжало из Константинополя в Галату и из Галаты в Константинополь.

Одна только лодка стояла неподвижно в некотором расстоянии от берега. Мы остановились перед нею, и гречанка пристально на нее смотрела, потому что она была, по-видимому, пуста. Но вдруг из нее поднялся какой-то призрак.

– Матушка! – вскричала трепещущим голосом девушка.

– Милая моя! – отвечал голос, от которого все мы вздрогнули. – Дитя мое! Ты ли это?

В ту же минуту четверо гребцов, которые лежали на дне барки, сели на свои места; лодка полетела, как ласточка, и через минуту причалила к берегу; мать и дочь бросились друг другу в объятия; потом старуха кинулась к ногам нашим и спросила, чьи колена ей обнимать. Я поднял ее и сказал:

– Ступайте, ступайте, ради Бога, не теряйте времени; иначе вы погибли!

– Прощайте, – сказала девушка, пожав мне руку, – одному Богу известно, увидимся ли мы с вами когда-нибудь. Мы отправимся в Кардикию, в Эпир: там у нас есть родные. Скажите мне, как вас зовут, чтобы я могла всякий день поминать ваше имя в своих молитвах.

– Меня зовут Джон Девис, – сказал я. – Очень жалею, что я мало для вас сделал; но я сделал все, что мог.

– А меня зовут Василика. Бог милостив; может быть, мы еще и увидимся.

При этих словах она прыгнула в лодку и, сорвав с головы букет, сказала:

– Возьмите. Это награда, которую я обещала Моисею. А вас один Бог в состоянии наградить за все, что вы для меня делали.

Букет упал к ногам моим; лодка быстро удалилась от берега. Белые платья матери и дочери еще несколько времени мелькали, как покровы двух привидений; потом лодка, гребцы, белые покрывала, все исчезло, как легкое видение, и погрузилось во мраке ночи.