355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Александр Дюма » Приключения Джона Девиса » Текст книги (страница 1)
Приключения Джона Девиса
  • Текст добавлен: 15 октября 2016, 01:38

Текст книги "Приключения Джона Девиса"


Автор книги: Александр Дюма



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

I

Покойный отец мой, капитан Эдвард Девис, командовал английским фрегатом «Юнона». Лет сорок назад ему оторвало ногу последним ядром, пущенным с корабля «Мститель», который предпочел лучше пойти ко дну, чем сдаться.

Возвратившись в Портсмут, где уже знали о победе, одержанной адмиралом Гоу, батюшка получил чин контр-адмирала. К несчастью, его вместе с тем уволили вчистую: видно, господа лорды адмиралтейства думали, что колченогий контр-адмирал Эдвард Девис не в состоянии уже служить отечеству так, как служил он с обеими ногами.

Отец мой был один из тех истых моряков, которые думают, что земля пригодна разве только на то, чтобы наливаться водою и сушить рыбу. Он родился на фрегате, и первыми предметами, поразившими его взоры, были небо и море. Пятнадцати лет был он мичманом, двадцати пяти – лейтенантом, тридцати – капитаном. На корабле провел лучшую часть своей жизни, а на суше бывал только случайно, против воли. Он, зажмурясь, пробрался бы по Берингову проливу или Баффинову заливу, а из Сент-Джемса в Пикадилли не прошел бы без провожатого. Поэтому вы можете представить себе, как его огорчило – не рана, это безделица, – а следствие, которое она повлекла за собою. Когда батюшке случалось размышлять о том, что ждет моряка на белом свете, ему приходили в голову и кораблекрушения, и пожары, и сражения, а отставка и на мысль не вспадала. Он был готов к смерти всякого рода, но только не в постели.

Выздоровление его было медленно и продолжительно, однако крепкая натура восторжествовала, наконец, и над физическими страданиями, и над душевным недугом. Надобно, впрочем, сказать, что за ним хорошо ходили. Во все время его тягостного выздоровления при нем было одно из тех существ, которые принадлежат как будто не к нашей породе, а к какой-нибудь другой, образцы которых находишь только в солдатском мундире или в матросской куртке. Один честный матрос, несколькими годами постарше батюшки, был при нем всегда, с тех самых пор, как он поступил мичманом на корабль «Королева Шарлотта», и до тех пор, как его подняли с одной ногой на палубу «Юноны». И хотя ничто не принуждало Тома Смита покидать корабль, и он тоже всегда надеялся, что умрет славной смертью воина и ляжет в могилу моряка, однако привязанность к капитану преодолела в нем привязанность к фрегату: как скоро командира его уволили вчистую, и он бросил службу, попросился в отставку и получил небольшую пенсию.

Таким образом, двое старых друзей – в отставке различия чинов между ними уже не существовало – вдруг перенеслись в жизнь, к которой никогда не готовились и которая заранее пугала их своим однообразием. Но делать было нечего. Сэр Эдвард вспомнил, что где-то, за несколько миль от Лондона, должно быть у него поместье, отцовское наследие, а в городе Дерби управитель, которого он знал только потому, что иногда, получив награждение или свою часть приза и не зная, куда девать эти деньги, пересылал их к нему. Он написал управителю, чтобы тот приехал в Лондон и привез отчет о состоянии имения, который ему в первый раз в жизни понадобился.

По этому приглашению мистер Сандерс приехал в Лондон и привез приходно-расходную книгу, куда с величайшей аккуратностью были внесены доходы и издержки по Виллиамс-Гаузу за тридцать два года, то есть со времени смерти моего дедушки, который построил этот замок и дал ему свое имя. Тут же были отмечены все суммы, присланные нынешним владельцем, и показано их употребление. Они большей частью были обращаемы на округление и улучшение поместья, которое, благодаря стараниям Сандерса, находилось в самом цветущем состоянии. По расчету оказалось, что у батюшки, к великому его удивлению, две тысячи фунтов стерлингов доходу, что вместе с пенсией составляло от шестидесяти до семидесяти тысяч франков в год. Сэру Эдварду случайно попался честный управитель!

Хотя почтенный контр-адмирал был большим философом и по природе, и по воспитанию, однако такая вещь его очень порадовала. Конечно, он охотно отдал бы все это богатство за свою правую ногу, и особенно за то, чтобы снова вступить в службу, но уж если надобно было жить в отставке, то лучше иметь порядочный доход, чем одну пенсию. Он покорился судьбе и объявил Сандерсу, что намерен жить в отцовском замке. Управитель тотчас отправился вперед, чтобы приготовить все к приезду владельца.

Сэр Эдвард и Том закупали целую неделю все морские книги, какие только могли найти, от «Приключений Гулливера» до «Путешествия капитана Кука». К этим морским увеселениям сэр Эдвард прибавил огромный глобус, циркуль, квадрант, компас» дневную и ночную зрительные трубки. Этим они нагрузили дорожную карету, сели и пустились в самое дальнее путешествие, какое только им случалось совершать по сухому пути.

Страна, по которой они проезжали, была так прекрасна, что сэр Эдвард не налюбовался бы на нее, если бы что-нибудь, кроме моря, могло ему нравиться. Англия – огромный сад, усеянный рощами и полями, орошаемый извилистыми реками. Вся страна исчерчена дорогами, а дороги усыпаны песком, как садовые аллеи, и обставлены тополями, которые нагибаются, как бы приветствуя путешественника. Но как ни прекрасно было это зрелище, оно, по мнению батюшки, далеко отставало от горизонта, всегда одинакового и всегда нового, на котором волны смешиваются с облаками и небо сливается с морем. Изумруды океана казались ему несравненно великолепнее зелени лугов; тополя совсем не так гибкими, как мачта под парусом, а ровные, гладкие дороги, уж конечно, не могут идти в сравнение с палубою и рангоутом «Юноны». Таким образом, старинная земля бриттов не прельстила старика контр-адмирала и он даже ни разу не похвалил видов по дороге, хотя она шла по прекраснейшим во всей Англии графствам. Наконец, въехав на одно возвышение, он увидел перед собою все свое поместье.

Местоположение замка было чрезвычайно живописно: речка, вытекающая из гор между Менчестером и Шеффильдом, извиваясь между тучными пажитями, разливается озером около мили в окружности, а потом опять продолжает свое течение, омывает дома Дерби и, наконец, впадает в Тренту. Вся эта картина, которой я не видел уже лет двадцать, но помню все ее подробности, красовалась свежею, веселою зеленью, словно природа только вчера распустилась. Вся она запечатлена была глубокою тишиною, безмятежным блаженством; а по горизонту тянулась красивая цепь гор, которая начинается в южном Валлисе, проходит через всю Англию и примыкает к горам Чевиотским. Что касается до замка, то он построен был во времена претендента, великолепно меблирован по тогдашней моде, и хотя лет уже двадцать пять или тридцать никто в нем не жил, однако мистер Сандерс содержал в покоях такой порядок, что ни позолота на мебели, ни краска на обоях нисколько не полиняли.

Таким образом, этот замок был бы весьма приятным убежищем для человека, который, наскучив светом, добровольно бы там поселился: но на сэра Эдварда это произвело совсем другое впечатление. Тихая и прекрасная природа казалась ему очень и очень однообразною в сравнении с беспрерывным волнением океана, с его почти беспредельными горизонтами, островами в целые материки, материками, составляющими целые миры. Грустно похаживал он по этим большим комнатам, постукивая о паркет деревянной своей ногой и останавливаясь у каждого окна, чтобы познакомиться со всеми сторонами своего поместья. За ним шел Том. Старый матрос скрывал под принужденной улыбкой презрения удивление, которое возбуждали в нем все эти богатства, каких он от роду не видывал. Окончив смотр, который производился безмолвно, сэр Эдвард обернулся к своему спутнику, оперся обеими руками на костыль и сказал:

– Ну что, Том, как тебе здесь нравится?

– Ничего, ваше превосходительство, между палубами таки чистенько; теперь надо бы посмотреть, каково-то в трюмах.

– О, Сандерс, верно, позаботился и об этой важной части! Пожалуй, сходи и туда; я тебя подожду здесь.

– Да ведь вот дьявольщина, ваше превосходительство, что я не знаю, где люки-то.

– Если прикажете, я вас провожу, – сказал кто-то из другой комнаты.

– А ты кто? – спросил сэр Эдвард, оборачиваясь.

– Я камердинер вашего превосходительства, – отвечал тот же голос.

– Ну так являйся! Марш сюда!

По этой команде явился в дверях рослый лакей в ливрее, одетый просто, но со вкусом.

– Кто же тебя определил ко мне? – продолжал сэр Эдвард.

– Мистер Сандерс.

– Ага! А что же ты умеешь делать?

– Брить, стричь, одевать, чистить оружие, одним словом, все, что нужно знать слуге моряка.

– Где же ты всему этому научился?

– Я служил у капитана Нельсона, ваше превосходительство.

– Так ты бывал на кораблях?

– Был три года на «Борее».

– Да где же это Сандерс открыл тебя?

– Когда «Борея» расснастили, капитан Нельсон уехал на житье в Норфольк, а я возвратился в Неттингам и женился.

– А где же твоя жена?

– Она тоже нанята к вашему превосходительству.

– Чем же она заведывает?

– Прачечною и скотным двором.

– А у кого на руках винный подвал?

– Ни у кого еще, ваше превосходительство; это место так важно, что мистер Сандерс не посмел никого определять без вашего согласия.

– Да, Сандерс – человек бесценный! Слышишь, Том, при винном подвале еще никого нет?

– Однако, я думаю, ведь он не пустой? – сказал Том с некоторым беспокойством.

– Не угодно ли, сударь, посмотреть? – спросил камердинер.

– Прикажете, ваше превосходительство?

Сэр Эдвард сделал знак головою, что согласен на эту откомандировку, и Том отправился вместе с камердинером.

II

Опасения его были напрасны. Эта часть замка оказалась в таком же порядке, как и все прочие. Том был знаток в этом деле и с первого взгляда заметил, что тут распоряжалась рука знающая: бутылки лежали или стояли, смотря по климату и летам вина; но, лежачие и стоячие, все были полны; ярлыки, прибитые к палочкам, воткнутым в землю, показывали, какое где вино и какого года, и таким образом служили знаменами этим отдельным корпусам, расположение которых делало большую честь стратегическим познаниям почтенного Сандерса. Том изъявил полное свое удовольствие и, видя, что подле каждого отделения стоит бутылка в виде образчика, захватил этих передовых часовых и явился с ними к командиру.

Батюшка сидел у окна комнаты, которую назначил для себя и из которой был вид на озеро. Вид этого бедного бассейна, который сиял как зеркало в своих зеленых рамках, возбудил в душе сэра Эдварда все старые воспоминания и сожаления, но, услышав, что Том вошел, он, как бы стыдясь, что его застали в задумчивости и со слезами на глазах, тряхнул головою и кашлянул: это он обыкновенно делал, когда преодолевал свои мысли и, так сказать, приказывал им принять другое направление. Том тотчас понял, какие чувства волнуют грудь его командира; но сэр Эдвард обратился к нему и, приняв веселый вид, которому старый моряк, впрочем, не верил, сказал:

– Ну что, Том, видно, кампания была недурна? Ты, кажется, набрал пленных?

– Надобно сказать, ваше превосходительство, что земля, которую я обозревал, прекрасно населена, и вам во всю жизнь будет что пить за будущую славу Англии.

Сэр Эдвард машинально протянул к нему руку, проглотил без всякого внимания стакан бордоского вина, которое не стыдно было бы подать королю Георгу, просвистал какую-то песню; потом вдруг встал, обошел всю комнату, поглядывая на картины, которыми она была украшена, и, ничего не видя, снова подошел к окну.

– Впрочем, Том, я думаю, что нам здесь будет так хорошо, как только может быть на сухом пути.

– Не знаю, как вы, ваше превосходительство, – сказал Том, стараясь утешить командира своей преданностью судьбе, – а я через неделю, думаю, совсем забуду о нашей «Юноне».

– А! «Юнона» была прекрасный фрегат, Том, – сказал сэр Эдвард со вздохом, – легкий на ходу, послушный рулю, стойкий в бою. Но полно об этом, не станем говорить о нем. Или нет, лучше всегда станем вспоминать наш прекрасный фрегат. Он на моих глазах построен, с киля до брамстенги. «Юнона» была милая дочь… Теперь она как будто вышла замуж и покинула старика отца. Дай Бог, чтобы муж хорошо с нею обходился; если бы с нею случилось какое-нибудь несчастье, я бы во всю жизнь об этом жалел. Пойдем, пройдемся, Том.

И старик, не стараясь уже скрывать своих чувств, взял Тома под руку и пошел по лестнице, ведущей: в сад.

Это был один из тех хорошеньких парков, которые все другие народы переняли у англичан: тут были цветники, и купы деревьев, и тенистые аллеи. По местам стояли со вкусом построенные домики. У дверей одного из них сидел Сандерс. Сэр Эдвард пошел прямо к нему, управитель поспешил к нему навстречу.

– Очень рад, что вас вижу! – вскричал сэр Эдвард, когда Сандерс не успел еще и подойти. – Мне хотелось поблагодарить вас; вы, право, человек редкий. (Сандерс почтительно поклонился.) И если бы я знал, где отыскать вас, то давно бы к вам пришел.

– А я очень рад, ваше превосходительство, что вам вздумалось пойти в эту сторону, – сказал Сандерс, видимо обрадованный похвалами своего господина. – Вот дом, в котором я живу в ожидании ваших приказаний.

– Разве ваша квартира не хороша?

– Напротив, я уже сорок лет живу здесь. Батюшка мой тут умер, а я здесь же родился; но, может быть, вашему превосходительству угодно будет дать этому дому другое назначение?

– Покажите-ка мне ваш домик, – сказал сэр Эдвард.

Сандерс повел батюшку и Тома в свой коттедж. Этот домик состоял из небольшой кухни, столовой, спальни и кабинета, где в величайшем порядке были разложены все касающиеся имения бумаги. Везде была чистота, достойная голландского дома.

– Сколько вы получаете жалованья? – спросил сэр Эдвард.

– Сто гиней, ваше превосходительство; это жалованье положено было отцу моему самим покойным вашим батюшкой; отец мой умер, и хотя мне было тогда только двадцать пять лет, однако я получил и место его, и жалованье. Впрочем, если вам кажется, что это слишком много, то я готов брать и меньше.

– Напротив, – сказал сэр Эдвард, – я назначаю вам вдвое против этого; и выберите себе в замке квартиру, какую вам угодно.

– Покорнейше благодарю, ваше превосходительство, – отвечал Сандерс, кланяясь. – Но позвольте вам доложить, что такая значительная прибавка совсем не нужна. Я не проживаю и половины того, что получаю; а я не женат, копить не для кого. Что касается до другой квартиры… – прибавил он, запинаясь.

– Что же?.. – спросил сэр Эдвард, видя, что он не оканчивает.

– В этом отношении, как и во всяком другом, я готов исполнять вашу волю и перейду на другую квартиру, если вы прикажете, но…

– Но что же такое? Говорите.

– Но я привык к этому коттеджу, а он ко мне.

Я знаю здесь, какая вещь где лежит; мне стоит только протянуть руку, чтобы взять, что мне нужно. Я здесь провел всю свою молодость; мебель стоит на тех самых местах, где я ее всегда видел; вот у этого окна сидела всегда моя матушка в своем большом кресле; это ружье привесил над камином мой покойный батюшка; вот постель, на которой он отдал Богу душу. Я уверен, что дух его и теперь еще здесь носится. Извините, ваше превосходительство, но мне показалось бы святотатством изменить что-нибудь вокруг себя. Если вы прикажете, дело другое.

– Избави Бог! Я уважаю воспоминания, мой почтеннейший, и не хочу расстраивать их у вас. Что касается до вашего жалованья, то мы его удвоим, как я уже говорил, а вы посоветуйтесь с пастором, нет ли какого-нибудь бедного семейства, которому бы вы могли помогать. В котором часу вы обедаете, мистер Сандерс?

– В двенадцать часов, ваше превосходительство.

– Я тоже и однажды навсегда прошу вас ко мне обедать, когда вам угодно. Не играете ли вы в ломбер?

– Случается, ваше превосходительство; когда господину Робинсону есть время, я хожу к нему или он приходит ко мне, и мы, проработав целый день, позволяем себе провести вечер за картами.

– Так вот как мы сделаем: в те дни, когда он не приходит к вам, милости просим ко мне: я за себя-таки постою; а когда он будет у вас, приводите его с собой, если ему угодно, и мы, вместо ломбера, станем играть в вист.

– Покорнейше благодарю, ваше превосходительство, за честь, которую вам угодно было мне сделать.

– Я всегда буду рад вам. Так это дело решенное?

Сандерс поклонился чуть не до земли. Сэр Эдвард снова взял Тома под руку и пошел дальше.

В некотором расстоянии от коттеджа управителя был домик смотрителя охоты, который также заведовал и рыбною ловлею. У этого была жена и дети: благословенное семейство! Счастье как будто приютилось в этом безвестном уголке. Весь маленький виллиамс-гаузский мир сначала было боялся, что сэр Эдвард, приехав в свое поместье, все в нем переиначит, но теперь совершенно успокоился. Дело в том, что батюшка мой известен был во флоте своей храбростью и взыскательностью по службе, а в частной жизни я не видывал человека добрее и снисходительнее его.

Он воротился в замок несколько утомленный, потому что еще ни разу не ходил так много с тех пор, как был без ноги, но между тем довольный, как только мог быть при вечном сожалении, которое питал в своем сердце. Назначение его не изменилось: он по-прежнему располагал судьбою многих людей и только вместо командирской власти получил патриархальную; и он решился преобразовать все в доме на корабельный манер. Это было средство не изменить своих привычек. Решение сообщено к исполнению Тому. Джорджу не трудно было сообразоваться с этим, потому что он не забыл еще дисциплины на корабле «Борее»; повар получил надлежащее приказание; и на другой же день все в доме устроено было по порядку, существующему на фрегате «Юнона».

На рассвете колокол, вместо барабана, будил всех, живущих в доме; до начала работы определено было полчаса на завтрак: это всегда делается на военных кораблях, и сэр Эдвард никогда не позволял, чтобы матросы с пустыми желудками подвергались действию сырого утреннего воздуха. После завтрака люди, вместо того, чтобы мыть палубу, принимались натирать полы в комнатах; от этого переходили к чищению всего медного, что также всегда делается на кораблях; содержание в порядке замков, ручек у каминных лопаток и щипчиков, и прочее требовало соблюдения такой же строгой дисциплины, как на «Юноне». В девять часов сэр Эдвард обходил весь дом и делал смотр; за ним шли все слуги: они с тем и нанимались, что в случае неисполнения своей обязанности подвергаются наказаниям, употребляемым на военных судах. В полдень все работы прерывались и начинался обед; с часу до четырех сэр Эдвард гулял в парке, как прежде, бывало, прохаживался по рангоуту, а люди между тем занимались, в случае нужды, починкою стекол, мебели, белья; в пять часов звонили к ужину. Наконец, в восемь часов половина людей, как на кораблях, шла спать, остальные, то есть вахтенные, отправляли службу.

Эта жизнь была только пародией той, к которой сэр Эдвард привык: в ней заключалась вся монотония жизни на море, но не было приключений, которые составляют всю ее прелесть и поэзию. Старому моряку недоставало качки, как новорожденному движения, к которому он привык в утробе матери. Ему недоставало бурь, при которых человек борется с природою, недоставало тех страшных игрищ, на которых моряк защищает свое отечество, слава венчает победителя, стыд постигает побежденного. В сравнении с этим всякое другое занятие казалось ему мелочным и ничтожным.

Между тем батюшка скрывал свои чувства от окружающих с силою характера, приданною ему жизнью, в которой он всегда должен был подавать собою пример. Один только Том, у которого те же самые чувства, хотя и не в такой степени, порождали те же сожаления, с беспокойством наблюдал за успехами меланхолии, которая только по временам выражалась горестным взглядом, брошенным украдкою на деревянную ногу, и полузаглушенным вздохом; после чего сэр Эдвард начинал прохаживаться взад и вперед и насвистывать песню, как бывало во время бури или сражения. Эта горесть сильных характеров, которая не изливается, а питается молчанием, есть самая ужасная и опасная: она не процеживается по капле слезами, а накопляется в глубине груди, и опустошения, произведенные ею, видны только тогда, когда грудь разбилась.

Однажды вечером сэр Эдвард сказал Тому, что чувствует себя очень нездоровым, а на другой день, вставая с постели, он упал в обморок.

III

Весь замок всполошился; управитель и пастор, которые еще накануне играли с сэром Эдвардом в вист, не понимали этой внезапной болезни и потому считали ее пустою; но Том отвел их в сторону и растолковал, в чем дело.

Решено было послать за доктором, но, чтобы не потревожить больного общим беспокойством, уладили дело так, чтобы доктор приехал как будто случайно, обедать.

День прошел как обыкновенно. Благодаря своей сильной воле, батюшка преодолел телесную слабость, но почти ничего не ел, на прогулке принужден был отдыхать после каждых двадцати шагов, а вечером играл так рассеянно, что несколько раз вводил своего партнера, Робинсона, в проигрыш.

На другой день приехал доктор. Это сначала немножко рассеяло батюшку, но потом он снова впал в прежнюю задумчивость. Доктор ясно видел, что это сплин, страшная болезнь сердца и ума, против, которой медицина еще не знает никакого верного лекарства. Он, однако, предписал разные возбуждающие средства, советовал больному есть побольше ростбифу, пить вина и искать рассеяния.

Первую часть рецепта исполнить было не мудрено: ростбиф и бордосское вино везде есть; но рассеяние в Виллиамс-Гаузе отыскать было трудно. Том истощил для этого все пособия своего воображения: чтение, прогулка, вист – больше ничего не было; как ни переворачивал эти слова, он все переменял только место и время, а ничего не выдумал такого, что бы вывело его командира из задумчивости, которая более и более усиливалась. Он предложил было ему отчаянное средство – съездить в Лондон, но сэр Эдвард объявил, что не в состоянии совершить такого дальнего путешествия, и что если уж ему суждено умереть на койке, то все же лучше перейти на тот свет из постели, чем из кареты.

Более всего беспокоило Тома то, что батюшка уже не находил удовольствия в обществе своих приятелей, а, напротив, избегал их. Даже сам Том был ему теперь в тягость. Он, правда, еще гулял, но всегда один, а вечером, вместо того чтобы играть в карты, уходил в свою комнату и никого не пускал к себе. Что касается до еды и чтения, то он ел не больше того, сколько нужно, чтобы не умереть, и вовсе не читал. Ему велено было пить разные травяные настои, но однажды он бросил в лицо Джорджу чашку с этим питьем, которую усердный камердинер уговаривал его проглотить; с тех пор никто уже не смел подавать ему другого настоя, кроме чая, в который Том подливал немножко рому.

Между тем неисполнение докторских предписаний усиливало болезнь сэра Эдварда, и ему всякий день становилось хуже. Он сам на себя не походил; всегда сидел один, задумавшись, и сердился всякий раз, когда его кто-нибудь заставлял говорить. В парке была одна темная аллея, которая оканчивалась тенистою беседкою; больной ходил туда всякий день, сидел по несколько часов молча, и никто не смел его беспокоить. Верный Том и почтенный Сандерс беспрестанно проходили мимо его так, что он непременно должен был их видеть; но и это напрасно: он притворялся, будто не замечает их, для того, чтобы не нужно было с ними говорить. Всего хуже было то, что он всякий день более и более искал уединения и дольше оставался один. Притом зима уже приближалась, а известно, что туманные дни для несчастных, пораженных сплином, то же, что падение листьев для чахоточных. Все заставляло думать, что сэр Эдвард не переживет этого времени, если только не случится какого-нибудь чуда. Это чудо совершил один из тех земных ангелов, которые посылаются в мир, чтобы утешать несчастных.

Однажды, когда сэр Эдвард, по обыкновению, сидел в своей беседке, погрузившись в смертельную задумчивость, он услышал, что сухие листья в аллее хрустят под чьими-то ногами. Он поднял голову и увидел, что к нему идет женщина; по белому платью и легкой походке ее можно было принять в этой темной аллее за привидение; больной пристально смотрел на ту, которая осмеливалась его потревожить, и молча ждал ее.

Эта женщина имела, по-видимому, лет двадцать пять, хотя ей было несколько более; женщина, цветущая уже не блестящею прелестью юности, которая так жива и так скоро проходит, особенно в Англии, но, если можно так сказать, второю красотой, которая составляется из угасающей свежести и начинающейся полноты. У нее были голубые глаза, какие нарисовал бы живописец, если бы хотел изобразить благотворительность; длинные черные волосы, от природы волнистые, вырывались из-под маленькой шляпки, которая, казалось, не могла вместить их; в лице заметны были чистые, спокойные черты, которыми отличаются женщины в северной части Великобритании; наконец, одежда ее, простая и скромная, но сделанная со вкусом, составляла нечто среднее между тогдашним нарядом и пуританским костюмом XVII века.

Он пришла просить сэра Эдварда, который славился во всем околотке своей добротою, за одно несчастное семейство. Отец долго был болен и наконец накануне этого дня умер, оставив жену и четверых детей в крайней бедности. Хозяин дома, в котором бедная вдова жила со своими сиротами, был в Италии, а управитель, строго соблюдая выгоды своего господина, требовал просроченной уплаты за квартиру и в противном случае грозил выгнать сирых из дому. Эта угроза была тем ужаснее, что уже приближалась зима; несчастные полагали всю свою надежду на великодушного владельца Виллиамс-Гауза и просили ее ходатайства.

Она рассказала все это таким трогательным голосом, что слезы навернулись на глазах старого моряка; он опустил руку в карман, вытащил кошелек, полный золота, отдал его хорошенькой посланнице, не сказав ни слова, потому что адмирал, как Виргилий у Данте, от долговременного молчания разучился говорить. Она, со своей стороны, в первую минуту живой признательности, которой удержать была не в силах, схватила руку сэра Эдварда, поцеловала ее и скрылась, торопясь к несчастным, которые и не воображали, что Бог пошлет им такую скорую и обильную помощь.

Оставшись один, сэр Эдвард стал думать, что все это привиделось ему во сне. Он посмотрел вокруг себя; белое видение исчезло, и, если бы не приятное ощущение на руке и недостаток кошелька в кармане не доказывали ему, что это действительность, он бы твердо был уверен, что грезил в лихорадке. В это самое время Сандерс случайно проходил по аллее, и сэр Эдвард, против своего обыкновения, кликнул его. Сандерс в удивлении остановился. Батюшка сделал ему знак рукою. Сандерс, едва веря глазам своим, подошел, и сэр Эдвард спросил его, кто была эта женщина?

– Анна-Мери, – отвечал управитель таким голосом, как будто всякий должен знать, чье это имя.

– Да кто же такова эта Анна-Мери?

– Как? Неужели ваше превосходительство ее не знаете? – спросил Сандерс.

– Да, конечно, не знаю, когда спрашиваю! – вскричал сэр Эдвард с нетерпением, которое было уже очень хорошим знаком.

– Кто она такова? Это благодетельница бедных, ангел-утешитель страждущих и огорченных. Она, верно, просила вас о каком-нибудь добром деле?

– Да, она, кажется, говорила мне о каких-то несчастных, которых надобно спасти от нищеты.

– Я так и знал; это всегдашние ее занятия. К богатым водит ее милосердие, к бедным благотворительность.

– Да кто же эта женщина?

– С вашего позволения, она еще девушка; добрая и прекрасная девушка.

– Да какая мне надобность, женщина она или девушка! Я вас спрашиваю, кто она такова.

– Никто этого наверное не знает, ваше превосходительство, хотя догадок много. Лет тридцать назад… да! точно, это было в 64-м или 65-м году, отец и мать ее поселились в Дербишейре; они приехали из Франции, куда, как говорят, удалились вместе с претендентом, отчего и все имение их конфисковано и им велено не подъезжать к Лондону ближе шестидесяти миль. Мать была тогда беременна и через четыре месяца после того, как они сюда приехали, родилась Анна-Мери. Пятнадцати лет она лишилась отца и матери и осталась одна-одинешенька с сорока фунтами доходу. Этого было слишком мало, чтобы выйти замуж за барина, и слишком много, чтобы выйти за мужика. Притом, она, вероятно, из хорошего дома и получила прекрасное воспитание: так ей и нельзя было выйти за простого человека. Она осталась девушкой и решилась посвятить всю жизнь свою благотворительности. С тех пор Анна-Мери с величайшей ревностью исполняет принятую на себя обязанность. Она немножко знает медицину и пользует всех бедных больных; а где уж лекарства не помогают, тут много поможет ее молитва, потому что здесь все считают ее чем-то неземным. Поэтому немудрено, что она осмелилась беспокоить ваше превосходительство, чего никто бы из нас не смел сделать. У нее свои привилегии и, между прочим, та, что, куда бы она ни пришла, люди и не подумают остановить ее.

– И хорошо делают, – сказал сэр Эдвард, вставая, – потому что она почтенная девушка. Дайте мне руку, Сандерс; кажется, пора обедать.

Целый месяц уже батюшка не вспоминал об обеде. Он пошел в замок; и как Сандерс в то время, когда он его остановил, тоже спешил домой обедать, то батюшка удержал его у себя. Честный управитель чрезвычайно был рад, что сэру Эдварду опять захотелось быть с людьми: видя, что он расположен говорить, Сандерс сообщил ему о некоторых делах по имению, которые давно уже принужден был откладывать. Но, видно, охота говорить уже прошла у больного, или он считал эти вещи недостойными своего внимания; он не отвечал ни слова и погрузился в обыкновенную свою задумчивость, из которой потом целый день ничто уже не могло его вывести.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю