Текст книги "Тысяча и один призрак (Сборник повестей и новелл)"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 41 страниц)

Он бросился к фортепьяно.

И тут под его пальцами, вполне естественно, родилась та самая мелодия, под которую Арсена исполняла па-де-труа в балете «Парис», когда Гофман увидел ее в первый раз.

Но ему казалось, что струны фортепьяно сделаны из стали. Инструмент звучал так, как звучал бы целый оркестр.

– Вот оно! – воскликнул Гофман. – Отлично!

Он жаждал опьянения и начал ощущать его в этих звуках; к тому же при первых аккордах встала и Арсена.

Казалось, эти аккорды словно огненной сетью окутали всю ее фигуру.

Она отбросила занавеску из красной камки, и – странное дело! – словно на сцене, где волшебные превращения происходят так, что зритель и не знает, как это делается, произошло превращение и с ней: вместо серого открытого платья без всяких украшений на ней вновь был костюм Флоры, весь усыпанный цветами, весь в газовой дымке, весь трепещущий от сладострастия.

Гофман вскрикнул, и под его пальцами из груди фортепьяно, казалось, с удвоенной энергией начала бить дьявольская сила, звенящая в его стальных жилах.

И тут то же самое чудо вновь помутило рассудок Гофмана. Эта летающая, постепенно оживающая женщина неодолимо влекла его к себе. Сцену ей заменяло все пространство между фортепьяно и альковом, и на фоне красных занавесок она казалась адским видением. Каждый раз, как из глубины комнаты она приближалась к Гофману, он привставал на стуле; каждый раз, как она удалялась в глубину комнаты, Гофман чувствовал, что она влечет его за собой. Наконец – Гофман так и не понял, как это случилось, – темп под его пальцами изменился: то была уже не мелодия, что он услышал тогда в Опере и что играл теперь, – то был вальс, вальс «Желание» Бетховена; он возник и зазвучал под его пальцами как выражение его мыслей. Изменила ритм и Арсена: сначала она делала фуэте на одном месте, потом мало-помалу круг, который она описывала, стал расширяться и она приблизилась к Гофману. Гофман, задыхаясь, чувствовал, что она подходит, что она приближается; он понимал, что, сделав последний круг, она коснется его, и тогда ему тоже придется встать и закружиться в этом знойном вальсе. Его охватили желание и ужас. Наконец, оказавшись рядом с ним, Арсена протянула руку и коснулась его кончиками пальцев. Гофман вскрикнул, подскочил так, словно по нему пробежала электрическая искра, бросился вслед за танцовщицей, догнал ее, заключил в объятия, продолжая напевать про себя переставшую звучать на фортепьяно мелодию, прижимая к себе это тело, которое вновь обрело свою гибкость, впивая блеск ее глаз, дыхание ее уст, и, впивая их, он пожирал глазами эту шею, эти плечи, эти руки, танцуя с ней в комнате, где уже нечем было дышать и воздух стал раскаленным; и это пламя, охватившее все существо обоих танцующих, задыхающихся в обморочном бреду, в конце концов швырнуло их на кровать, которая их поджидала.

Когда на следующее утро Гофман проснулся, только что занялся парижский пасмурный зимний день, проникавший через окно, с которого была сорвана занавеска, в альков. Он огляделся, не понимая, где находится, и почувствовал, что его левую руку придавила какая-то безжизненная масса, и казалось, что онемение вот-вот достигнет сердца. Он повернул голову и в лежавшей рядом с ним женщине узнал не танцовщицу из Оперы, а смертельно бледную девушку с площади Революции.

Тут он вспомнил все, вытащил из-под этого одеревенелого тела свою окоченевшую руку и, видя, что тело остается недвижимым, схватил канделябр (в нем еще горело пять свечей), и при двойном свете дня и свечей обнаружил, что Арсена лежит неподвижная, бледная, с закрытыми глазами.

Первая его мысль была о том, что усталость пересилила любовь, желание и влечение и что молодая женщина в обмороке. Он взял ее за руку – рука была ледяная; он стал слушать, как бьется ее сердце, но сердце не билось.

Тогда страшная догадка сверкнула в его мозгу; он дернул шнурок звонка, но шнурок оборвался; тогда он бросился к дверям, распахнул их и помчался по ступенькам с криком:

– Спасите! Помогите!

Черный человечек поднимался по лестнице как раз в ту минуту, когда по ней спускался Гофман. Он поднял голову; Гофман вскрикнул. Он сразу узнал лекаря из Оперы.

– Ах, это вы, дорогой мой, – сказал доктор, в свою очередь узнавший Гофмана. – Что случилось, из-за чего весь этот шум?

– Идемте, идемте! – воскликнул Гофман, не давая себе труда объяснить доктору, что от него требуется, и полагая, что вид бездыханной Арсены скажет доктору больше, чем любые объяснения. – Идемте!

И он потащил его в комнату.

Затем одной рукой он подтолкнул доктора к постели, а другой схватил канделябр и поднес к лицу Арсены.

– Вот, смотрите, – сказал он.

Но доктор, казалось, нисколько не был напуган.

– Ах, так это в самом деле вы, молодой человек! – сказал он. – Так это вы, молодой человек, выкупили ее тело, чтобы оно не сгнило в общей могиле… Очень похвально, молодой человек, очень похвально!

– Ее тело… – пролепетал Гофман. – Выкупил… общая могила… Боже мой, о чем вы говорите?

– Я говорю о том, что вчера в восемь утра нашу бедняжку Арсену арестовали, в два часа пополудни осудили, а в четыре часа дня казнили.

Гофман решил, что он сходит с ума; он схватил доктора за горло.

– Казнили вчера в четыре часа дня! – кричал он, задыхаясь, словно за горло схватили его. – Арсену казнили!

И он разразился хохотом, но таким странным, таким пронзительным – в этом хохоте не было ничего человеческого, – что доктор устремил на него почти испуганный взгляд.

– Вы мне не верите? – спросил он.

– Как! Вы думаете, что я вам поверю! – вскричал Гофман. – Полноте, доктор! Да я с ней ужинал, я с ней танцевал, я с ней спал!

– Если так, то это весьма странный случай, который я внесу в анналы медицины, – сказал доктор, – а вы не откажетесь подписать протокол, не так ли?

– Да не стану я ничего подписывать, я это отрицаю, я утверждаю, что это невозможно, я утверждаю, что это не так!

– Ах, вы утверждаете, что это не так! – подхватил доктор. – Вы говорите это мне, тюремному врачу, мне, который сделал все что мог, чтобы ее спасти, и который не смог достичь своей цели, мне, который попрощался с ней у повозки! Вы говорите, что это не так! Вот, смотрите!

С этими словами лекарь протянул руку, нажал маленькую бриллиантовую пружинку бархатки и потянул бархатку к себе.

Гофман испустил страшный вопль. Когда бархатка, державшая голову казненной на плечах, расстегнулась, голова скатилась с постели на пол и остановилась у ног Гофмана так же, как пылающая головня остановилась у стопы Арсены.

Молодой человек отскочил и бросился бежать вниз по лестнице с воплем:

– Я сошел с ума!

В этом восклицании не было ни малейшего преувеличения: под непомерной тяжестью, обрушившейся на мозг поэта, слабая перегородка, что, отделяя воображение от безумия, порою, кажется, готова сломаться, затрещала у него в голове, производя шум, похожий на тот, какой производит рушащаяся стена.

Но в то время нельзя было долго бежать по парижским улицам, не объяснив, зачем бежишь; в лето 1793 года от Рождества Христова парижане стали очень любопытны, и всякий раз, как кто-то пускался бежать, этого человека задерживали, дабы осведомиться, за кем он бежит или кто бежит за ним.

И вот Гофмана задержали напротив церкви Успения, превращенной в кордегардию, и направили к начальнику.

Тут Гофман понял, что подвергается реальной опасности: одни принимали его за аристократа, пустившегося в бегство, чтобы как можно быстрее достичь границы; другие кричали: «Смерть агенту Питта и Кобурга!» Некоторые кричали: «На фонарь!» – что было отнюдь не приятно; другие кричали: «В Революционный трибунал!» – что было еще менее приятно. По свидетельству аббата Мори, от фонаря иногда спасались, но от Революционного трибунала – никогда.

Тут Гофман попытался объяснить, что произошло с ним вчера вечером. Он рассказал про игру и про выигрыш. Рассказал, что, набив полные карманы золота, он побежал на Ганноверскую улицу, что не застал там женщину, которую искал; что, охваченный сжигавшей его страстью, он пустился бежать по улицам Парижа, что, проходя по площади Революции, он нашел эту женщину, сидевшую у подножия гильотины, что она привела его в гостиницу на улице Сент-Оноре и там, после ночи, когда все виды опьянения сменяли один другой, он обнаружил, что на руке у него лежит женщина не просто мертвая, но обезглавленная.

Все это было совершенно невероятно, и рассказ Гофмана не вызвал особого доверия: наиболее фанатичные приверженцы истины кричали, что это ложь, наиболее умеренные кричали, что это бред.

Между тем одного из присутствующих осенила блестящая мысль:

– Вы сказали, что провели эту ночь в гостинице на улице Сент-Оноре?

– Да.

– И там вы вывернули набитые золотом карманы прямо на стол?

– Да.

– Там вы поужинали и провели ночь с женщиной, чья голова, покатившись к вашим ногам, вызвала у вас непреодолимый ужас, и вы не избавились от него и по ту пору, когда мы вас задержали?

– Да.

– Отлично! Поищем эту гостиницу. Золота мы там, возможно, и не найдем, зато найдем женщину.

– Да, да! – закричали все присутствующие. – Поищем, поищем!

Гофман предпочел бы ничего не искать, но он вынужден был подчиниться непреклонному решению, которое окружавшие его люди выразили словом «поищем».

И вот он вышел из церкви и снова двинулся по улице Сент-Оноре в поисках гостиницы.

Расстояние от церкви Успения до Королевской улицы было не так уж велико. И тем не менее Гофману пришлось долго искать гостиницу: вначале он искал ее рассеянно, потом более внимательно, потом, наконец, прилагая все силы, чтобы найти ее. Он не нашел ничего такого, что напомнило бы ему гостиницу, куда он накануне вошел, где провел ночь и откуда только что вышел. Как исчезают в театре феерические дворцы, когда они больше не нужны машинисту сцены, так пропала гостиница на улице Сент-Оноре после того, как разыгралась та адская сцена, что мы попытались описать.

Все это вовсе не нравилось зевакам, сопровождавшим Гофмана и желавшим во что бы то ни стало принять какое-то решение, однако, чтобы прийти к нему, надо было либо найти труп Арсены, либо арестовать Гофмана как подозрительного, так что положение Гофмана стало весьма затруднительным.

А так как тела Арсены найти они не могли, вопрос об аресте Гофмана был уже твердо решен; но тут он увидел на улице черного человечка и позвал его на помощь, умоляя засвидетельствовать истинность своего рассказа.

Голос врача всегда имеет огромную власть над толпой. Этот человек подтвердил, что он доктор, и его пропустили к Гофману.

– Ах, бедный молодой человек! – сказал он, беря Гофмана за руку и делая вид, что щупает пульс, на самом же деле желая особым пожатием руки дать понять ему, чтобы он помалкивал. – Бедный молодой человек! Значит, он сбежал!

– Откуда сбежал? От чего сбежал? – раздалось голосов двадцать сразу.

– Да, откуда я сбежал? – спросил Гофман, не желавший принять путь спасения, предложенный ему доктором, и считавший его унизительным для себя.

– Черт возьми! – сказал лекарь. – Из лечебницы!

– Из лечебницы! – закричали те же голоса. – Из какой лечебницы?

– Из лечебницы для умалишенных!

– Ах, доктор, доктор, не надо шутить! – вскричал Гофман.

– Бедный малый! – воскликнул доктор, казалось не слышал его слов. – Бедный малый потерял на эшафоте женщину, которую он любил.

– О да, да! – воскликнул Гофман. – Я очень любил ее, хотя и не так, как Антонию.

– Бедный мальчик! – сказали какие-то женщины, свидетельницы этой сцены, уже начавшие жалеть Гофмана.

– Да, так вот с того времени, – продолжал доктор, – он стал жертвой чудовищной галлюцинации; ему кажется, что он играет… что он выигрывает… Когда он выиграет, ему начинает казаться, что он может обладать той, которую любит; потом, захватив свое золото, он бежит по улицам, встречает женщину у подножия гильотины, приводит ее в роскошный дворец, в великолепную гостиницу, там он проводит с ней ночь, и они вместе пьют, поют и музицируют, затем он находит ее мертвой. Ведь он все так вам и рассказывал, верно?

– Да, да, – закричала толпа, – слово в слово!

– Ах, вот как! Вот как! – с горящими глазами воскликнул Гофман. – И вы, вы, доктор, говорите, что это неправда? Ведь это вы расстегнули бриллиантовый аграф, который скреплял концы бархатки! О, это я должен был бы кое-что заподозрить, когда увидел, как из-под бархатки сочится шампанское, когда я увидел, как раскаленная головня подкатилась к ее голой ноге и ее голая нога, нога покойницы, не обожглась об уголь, а погасила его!

– Вот видите, вот видите, – сказал доктор, чьи глаза были полны жалости, а голос – сострадания, – безумие снова овладевает им.

– Какое безумие? – возопил Гофман. – Как вы смеете говорить, что это неправда? Как вы смеете говорить, что я не провел ночь с Арсеной, которую вчера отправили на гильотину? Как вы смеете говорить, что не на одной бархатке держалась ее голова? Как вы смеете говорить, что ее голова не скатилась на ковер, когда вы расстегнули аграф и сняли бархатку? Полно, доктор, полно, уж кто-кто, а вы-то знаете, что я говорю правду!

– Друзья мои, – сказал доктор, – теперь вам все ясно, не правда ли?

– Да, да! – закричала сотня голосов из толпы.

Те, кто не кричал, с грустью кивали в знак согласия.

– Ну что же, в таком случае, – сказал доктор, – приведите сюда фиакр, и я отвезу его.

– Куда? – закричал Гофман. – Куда вы хотите меня отвезти?

– Куда? – переспросил доктор. – Да в сумасшедший дом, откуда вы сбежали, дорогой мой друг. – И совсем тихо прибавил: – Предоставьте это мне, черт побери, или я ни за что не отвечаю. Эти люди, чего доброго, еще подумают, что вы издеваетесь на ними, и разорвут нас на куски.

Гофман вздохнул, и руки его опустились.

– Ну вот, видите, теперь он стал смирный, как ягненок, – сказал доктор. – Кризис миновал… Ну-ну, дружок!

Казалось, доктор успокаивал Гофмана движением руки, как успокаивают разгорячившуюся лошадь или рассвирепевшую собаку.

В это время кто-то остановил фиакр, и тот подъехал к месту происшествия.

– Полезайте! Живо! – сказал Гофману лекарь.

Гофман повиновался; все его силы были истощены этой борьбой.

– В Бисетр! – громко сказал доктор, влезая в фиакр вслед за Гофманом. Затем он тихо спросил молодого человека: – Где вы хотите сойти?

– У Пале-Эгалите, – с трудом выговорил Гофман.

– Вперед, кучер! – крикнул доктор и поклонился толпе.

– Да здравствует доктор! – завопила толпа.

Охваченная какой бы то ни было страстью, толпа всегда либо кричит кому-то «Да здравствует!», либо кого-то убивает.

У Пале-Эгалите доктор велел остановить фиакр.

– Прощайте, молодой человек, – сказал он Гофману, – и если хотите послушаться моего совета, то уезжайте в Германию как можно скорее; во Франции людям, наделенным вашим воображением, приходится плохо.

И он вытолкнул Гофмана из фиакра; все еще оглушенный тем, что с ним произошло, Гофман чуть не попал под встречную повозку; но какой-то молодой человек, проходивший мимо, подскочил к Гофману и удержал его как раз в тот момент, когда возница прилагал все усилия, чтобы остановить лошадей.

Фиакр продолжал свой путь.

Молодые люди – тот, что едва не свалился, и тот, что удержал его, – вскрикнули разом:

– Гофман!

– Вернер!

Видя, что друг его находится в состоянии прострации, Вернер потащил его в сад Пале-Рояля.

Тут все происшедшее ожило в памяти Гофмана, и он вспомнил о медальоне Антонии, оставленном в залог у менялы-немца.

Он вскрикнул, подумав о том, что вывернул все карманы на мраморный стол гостиницы. Но тут же вспомнил, что отложил три луидора и спрятал их в кармашек для часов, чтобы выкупить медальон.

Кармашек свято сберег то, что отдали ему на хранение; три луидора по-прежнему лежали там.

Крикнув: «Подожди меня» – Гофман покинул Вернера и бросился к лавочке менялы.

С каждым шагом ему казалось, будто он выходит из густого тумана и идет вперед, сквозь все редеющее облако, туда, где воздух прозрачен и чист.

У дверей менялы он на минуту остановился, чтобы передохнуть; впечатление от этого места, полученное ночью, почти исчезло.

Он собрался с духом и вошел.

Меняла был на своем месте, медные чашки – на своем.

Услышав, что кто-то вошел, меняла поднял голову.

– О! – сказал он. – Так это вы, мой юный соотечественник! Признаюсь, я не рассчитывал увидеть вас вновь, даю вам слово.

– Полагаю, вы так говорите, потому что уже распорядились медальоном! – воскликнул Гофман.

– Нет, я обещал вам сохранить его, и, если бы даже мне предлагали за него двадцать пять луидоров вместо трех, что вы должны мне, медальон не ушел бы из моей лавки.

– Вот три луидора, – робко сказал Гофман, – но, признаюсь, мне нечего дать вам в виде процента.

– Проценты за одну ночь! – сказал меняла. – Помилуйте, да вы смеетесь! Взять проценты с трех луидоров, и еще у соотечественника! Да никогда в жизни!

И он вернул ему медальон.

– Спасибо, сударь, – сказал Гофман, – а теперь, – продолжал он со вздохом, – пойду поищу денег, чтобы вернуться в Мангейм.

– В Мангейм? – переспросил меняла. – Постойте, так вы из Мангейма?

– Нет, сударь, я не из Мангейма, но я живу в Мангейме: в Мангейме моя невеста, она ждет меня, и я возвращаюсь туда, чтобы жениться на ней.

– А! – сказал меняла.

И, видя, что молодой человек положил руку на ручку двери, спросил:

– Не знаете ли вы моего давнего друга, старого мангеймского музыканта?

– Его зовут Готлиб Мурр? – вскричал Гофман.

– Совершенно верно. Так вы его знаете?

– Как не знать! Уж, верно, знаю, если его дочь – моя невеста.

– Антония! – в свою очередь, вскричал меняла.

– Да, Антония, – подтвердил Гофман.

– Как, молодой человек! Вы возвращаетесь в Мангейм, чтобы жениться на Антонии?

– Ну да!

– В таком случае, оставайтесь в Париже: вы проездите напрасно.

– Почему напрасно?

– Вот письмо ее отца; он сообщает мне, что неделю назад, в три часа пополудни, Антония внезапно скончалась, играя на арфе.

Это был именно тот день, когда Гофман пошел к Арсене, чтобы написать ее портрет; это был именно тот час, когда он впился губами в ее обнаженное плечо.

Бледный, дрожащий, убитый, Гофман открыл медальон, чтобы поднести к губам изображение Антонии, но слоновая кость стала такой же девственно-чистой и белой, как если бы кисть художника не касалась ее.

Ничего не осталось от Антонии у Гофмана, дважды изменившего своей клятве, – не осталось даже образа той, которой он поклялся в вечной любви.

Два часа спустя Гофман, которого провожали Вернер и добрый меняла, сел в мангеймский дилижанс и еще успел проводить на кладбище тело Готлиба Мурра: перед смертью старик просил, чтобы его похоронили рядом с его любимой Антонией.

КОММЕНТАРИИ

Сборник «Тысяча и один призрак» («Les mille et un fantômes») включает в себя повести и новеллы Дюма, отражающие его интерес к оккультным наукам, к различного рода таинственным и не поддающимся рациональному объяснению явлениям. В эти произведения входят также отрывки мемуарного и очеркового характера.

Эти повести и новеллы впервые были опубликованы в парижской газете «Конституционалист» («Le Constitutionnel»): «День в Фонтене-о-Роз» («Une journée à Fontenay-aux-Roses») – 2.05–3.06.1849; «Два студента из Болоньи» («Un dîner chez Rossini ou Les deux etudiants de Bologne») – 22.06–28.06.1849; «Чудесная история дона Бернардо де Суньиги» («Les gentilhommes de la Sierra-Morena et Histoire merveilleuse de Don Bernardo de Zuniga») – 29.06–03.07.1849; «Завещание господина де Шевелена» («Le testement de M. de Chauvelin») – 04.09–19.09.1849; «Женщина с бархаткой на шее» («La femme au collier de velours») – 22.09–27.10.1849.

Позднее состав сборника неоднократно менялся.

В русских переводах под названием «Тысяча и один призрак» публиковалась лишь повесть «Фонтене-о-Роз».

Открывающие сборник письмо Верону и посвящение герцогу де Монпансье публикуются по изданию: Bruxelles, Meline, Cans et C ^ie, 1849.

Все переводы, входящие в сборник, сверены с оригиналом Г. Адлером.

«Два студента из Болоньи», «Чудесная история Бернардо де Суньиги», «Завещание господина де Шовелена» и посвящение герцогу де Монпансье на русском языке публикуются впервые.

Введение

Верон, Луи Дезире(1798–1867) – французский публицист и политический деятель, по образованию медик; основатель и владелец нескольких газет; неоднократно менял свои политические симпатии; оставил интересные мемуары.

Шахразада(Шехерезада) – рассказчица сказок «Тысячи и одной ночи», памятника средневековой арабской литературы, сборника, в основном составленного к IX в.

Нодье, Шарль(1780–1844) – французский писатель-романтик, друг и наставник Дюма; член Французской академии (с 1833 г.); автор нескольких книг мемуаров о Французской революции и империи Наполеона I, послуживших Дюма источниками для романов «Соратники Иегу» и «Белые и синие». О Нодье и своих встречах с ним Дюма с большой теплотой пишет в повести «Женщина с бархаткой на шее».

… между процессом в Бурже и майскими выборами. – 7 марта – 3 апреля 1849 г. в городе Бурже Верховный суд Франции слушал процесс по делу о парижских событиях 15 мая 1848 г. В этот день двухсоттысячная народная демонстрация, организованная революционными клубами, направилась к зданию, где заседало Учредительное собрание (высшая власть в стране после революции в феврале и свержения монархии), протестуя против антирабочей политики правительства. Часть демонстрантов проникла в зал заседаний. Их вожди выдвинули предложения об установлении налога в размере одного миллиарда франков на крупных капиталистов, о создании комитета для контроля за действиями правительства, о выводе войск из Парижа и др. Большинство депутатов разбежалось. Были предприняты также попытки распустить Учредительное собрание. В парижской ратуше было провозглашено новое правительство в составе нескольких социалистов и демократических деятелей. Однако через несколько часов демонстрация была рассеяна солдатами, а новое правительство разогнано. Неудача выступления 15 мая привела к дальнейшему усилению контрреволюции. В результате процесса в Бурже лидеры французских рабочих были приговорены к различным срокам тюремного заключения и ссылки в колонии.

В мае 1849 г. состоялись выборы во французское Законодательное собрание, в результате которых одержали внушительную победу монархисты различных фракций, объединившиеся в так называемую «партию порядка».

… истории Регентства, которую я сейчас заканчиваю… – Имеется в виду историческая хроника Дюма «Регентство» («La Régence»), вышедшая в свет в 1849 г. Она посвящена истории правления герцога Филиппа II Орлеанского (1674–1723), регента Франции во время малолетства короля Людовика XV (1715–1723). Этот период характеризовался некоторым смягчением политического режима и экономическим подъемом страны, но вместе с тем крайней распущенностью нравов и громкими финансовыми аферами. Герцог Орлеанский – герой романов «Шевалье д’Арманталь» и «Дочь регента».

Аржансон, Рене Луи де Вуайе, маркиз д’(1694–1757) – французский государственный деятель, министр иностранных дел (1744–1747); автор нескольких политических сочинений; основу его взглядов составила идея демократической монархии; его труды оказали влияние на французских просветителей XVIII в. «Мемуары маркиза д’Аржансона, министра Людовика XV, с приложением заметки о жизни и сочинениях автора, опубликованные Рене д’Аржансоном» («Mémoires du Marquis d’Argenson, ministre sous Louis XV, avec une notice sur la vie et les ouvrages de l’autre, publiés par René d’Argenson») открыли в 1825 г. издание многотомного «Собрания мемуаров о Французской революции» («Collection des mémoires relatifs à la Révolution française»). Записки д’Аржансона включают в себя очерк «Мысли и максимы», который Дюма цитирует ниже.

Максима (лат. maxima) – основное правило, принцип, краткое изречение, содержащее правила, нормы поведения.

Рамбуйе, Катрин де Вивонн, маркиза де(1588–1665) – хозяйка аристократического литературного салона в Париже, одного из центров дворянской культуры и оппозиции политике кардинала Ришелье. В период своего расцвета (1624–1648) салон Рамбуйе играл роль законодателя светских нравов и литературных вкусов.

Антитеза(гр. antithesis – «противоположность») – стилистический прием: сопоставление слов или словесных групп, противоположных по смыслу.

Эпитет– образное определение.

… к свободе, равенству и братству, к трем великим словам, которые революция 93-го года – Вы знаете, та, другая, вдовствующая, – выпустила в современное общество… – Речь идет о Великой французской революции конца XVIII в.; Дюма называет ее «революцией 93-го года», так как на период лета 1793 – лета 1794 гг. приходится ее наивысший подъем. Призыв к свободе, равенству, братству, оказавший огромное влияние на историю, содержался в качестве лозунга Революции в Декларации прав человека и гражданина 1789 г. Называя Великую революцию «вдовствующей», Дюма хочет сказать, что она принадлежит прошлому, а ныне умы заняты происходящей революцией 1848 года.

… в дыму июня… – То есть в дыму уличных боев восстания парижских рабочих 23–26 июня 1848 г. (гражданской войны между пролетариатом и буржуазией), подавленною с исключительной жестокостью.

… один из тех людей, о которых говорит Данте: ноги их идут вперед, но головы повернуты к пяткам. – Имеется в виду эпизод из поэмы Данте «Божественная комедия» («Ад», 20): обманщики, выдававшие себя за прорицателей, караются тем, что лица и шеи у них повернуты назад, и они вынуждены ходить, не видя того, что у них впереди.

Данте Алигьери (1265–1321) – итальянский поэт, создатель итальянского литературного языка.

Академия(точнее: Французская академия) – объединение виднейших деятелей национальной культуры, науки и политики Франции; основана кардиналом Ришелье в 1635 г.; выпускала словарь французского языка; входит в состав Института Франции.

… я был с отцом… – Отец писателя Тома Александр Дюма Дави де ла Пайетри (1762–1806) – мулат с острова Сан-Доминго (современного Гаити), сын французского дворянина-плантатора и рабыни-негритянки; с 1789 г. – солдат королевской армии; с 1792 г. – офицер армии Французской республики; с 1793 г. – генерал; горячий республиканец; прославился своим гуманным отношением к солдатам и мирному населению, легендарными подвигами и физической силой.

Монтессон, Шарлотта Жанна де Лаэ де Риу, маркиза де(1737–1806) – французская писательница; вторая жена герцога Луи Филиппа Орлеанского, с которым она была тайно обвенчана в 1773 г.

Орлеанский, Луи Филипп, герцог(1725–1785) – принц французского королевского дома, представитель младшей линии династии Бурбонов; один из самых просвещенных людей своего времени.

Луи Филипп(1773–1850) – внук герцога Луи Филиппа, король Франции из династии Орлеанов в 1830–1848 гг.; был свергнут революцией в 1848 г. и умер в эмиграции.

… в большом и богатом особняке на Шоссе д’Антен. – Этот дом, купленный за 600 000 франков госпожой Монтессон в 1786 г., сообщался с особняком герцога Орлеанского.

Шоссе д’Антен – аристократическая улица в северной части тогдашнего Парижа; свое название получила в начале XVIII в. по имени владельца одного из домов; во время Революции несколько раз переименовывалась; старое название было возвращено ей в 1816 г.

Наполеон Бонапарт(1769–1821) – полководец и реформатор военного искусства, генерал Французской республики; в 1799 г. совершил переворот и установил режим личной власти (Консульство); император в 1804–1814 и 1815 гг.; в войне с коалицией европейских держав был побежден и сослан на остров Святой Елены в южной части Атлантического океана, где и умер.

Экю– старинная французская монета; до 1601 г. чеканилась из золота, с 1641 г. – из серебра и стоила 3 ливра. В царствование Людовика XV и Людовика XVI в обращении находились также экю стоимостью 6 ливров.

Красная книга– секретный реестр личных расходов Людовика XV и Людовика XVI; был переплетен в красный сафьян (отсюда его название); стал известен широкой публике во время Революции и частично опубликован в 1792 г.

Людовик XVI(1754–1793) – король Франции в 1774–1792 гг.; был казнен во время Великой французской революции; герой серии романов Дюма «Записки врача».

Людовик XIV(1638–1715) – король Франции с 1643 г.

Людовик XV(1710–1774) – король Франции с 1715 г.

… Это как раз половина той суммы, которую платит теперь Палата его племяннику… – Имеется в виду принц Луи Наполеон Бонапарт (1808–1873), племянник императора Наполеона I; считался бонапартистами законным претендентом на престол; в 1836 и 1840 гг. предпринимал попытки захватить власть во Франции; в конце 1848 г. был избран президентом Второй французской республики; в декабре 1851 г. совершил государственный переворот и установил режим личной власти; через год провозгласил себя императором под именем Наполеона III; проводил агрессивную и авантюристическую внешнюю политику; в сентябре 1870 г. после первых поражений во Франко-прусской войне 1870–1871 гг. был свергнут с престола; умер в эмиграции.

По Конституции 1848 года президент получал 600 000 франков жалованья.

Палата – имеется в виду Учредительное собрание Второй французской республики, избранное 23 апреля 1848 г. и заседавшее с 4 мая 1848 г. по 24 февраля 1849 г.; большинство в Собрании принадлежало республиканцам правого крыла.

… в Конституции 1848 года… – Имеется в виду конституция Второй французской республики, выработанная и принятая Учредительным собранием, торжественно провозглашенная 12 ноября 1848 г. Она уничтожала монархию; рядом с Законодательным собранием и Государственным советом ставила президента, избиравшегося на четыре года и наделявшегося огромной исполнительной властью: правом назначать и смещать министров, чиновников, офицеров. Он не мог быть переизбран на второе четырехлетие, распустить Собрание и отменить принятые им решения, но в то же время действовал независимо от него. Конституция устанавливала всеобщее избирательное право, но ограничивала круг избирателей мужчинами, достигшими двадцати одного года и проживающими на одном месте до выборов не менее шести месяцев (ценз оседлости); провозглашала свободу слова, печати, собраний союзов, но оговаривала, что пользование ими ограничивается интересами «общественной безопасности» и должно регулироваться «органическими законами», которые будут выработаны впоследствии.

… никому еще не приходило в голову называться гражданином. – В классической древности гражданином назывался член городской общины, обладавший всей полнотой имущественных и политических прав. Во время Французской революции этот термин заменил в ее политических и юридических документах понятие «подданный» и стал употребляться в общежитии вместо слова «господин». В дальнейшем это обращение и понятие вошли в обиход демократических кругов Европы, особенно во время революционных потрясений.