Текст книги "Последняя битва"

Автор книги: Александр Прозоров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Да просто, – пожал плечами гонец. – Накануне избрания примчался гонец от османского султана да привез грамоту, что султан Мурад велит им, полякам, принять к себе на правление его слугу. А иначе он войну большую начнет и всех накажет. Ляхи же, знамо дело, не храбрецы. Перетрухали изрядно. Ну а новым днем себе на царствие наместника турецкого и избрали.

– Это кого? – опять хором переспросили князья.

– Батория Стефана, уроженца Трансильвании. Есть в Османии таковая волость.

– Первый раз это имя слышу, – удивился Юрий Семенович. – Из какого он рода, с кем знаком, где бывал?

– Не знает о сем никто, – развел руками боярин. – Привезен невесть откуда, языков человеческих не ведает и завсегда с толмачами османскими везде ходит, про род сей никто не слышал, родичей не сыскали, с сотворения мира никто невест сему роду не посылал, и сам невест не выписывал. Сказывают, может статься, на сестрах своих бояре рода его женились и чужих к себе не допускали. Сказывают еще, болезнью странной новый король страдает. Чернеет прямо каждый месяц и плох становится. Но сии приступы быстро его отпускают. Вестимо, аполепия Батория мучает. [13]13
  Историки предполагают, что причиной приступов у Стефана Батория была эпилепсия.


[Закрыть]

– Вы, смотрю, замучили совсем человека, – вступилась за гонца Полина. – А он с дороги, уставший, голодный. Идем со мной, боярин, велю стол тебе накрыть и место отдохнуть найдем. Пошли.

– Хитро султан придумал, – мотнул головой князь Друцкий. – В наместники такого слугу посадить, дабы наречий местных не понимал. Такому, знамо дело, со шляхтой супротив хозяина уж точно никак не сговориться.

Андрей кивнул, соглашаясь, покрутил в руках грамоту. Проверил печать, сломал, развернул свиток. На довольно большом листе было начертано только три слова: «Ты мне нужен».

Князь покрутил грамоту в руках, еще раз глянул на печать – но нигде более не нашел ни намека на тайный смысл то ли приказа, то ли просьбы. В желудке остро засосало: после того как в организацию похода на край света, за Атлантический океан вложено невероятное количество сил и серебра – вот так, просто, бросать все сделанное и возвращаться в Москву очень, очень не хотелось. Однако Зверев понимал и то, что ехать – надо. Не так просто было государю Иоанну найти его средь чужих и диких стран, снарядить особого гонца, своею рукою написать письмо нелюбимому слуге – возникшая внезапно надобность явно не была обыденным пустяком. Похоже, его присутствие на Руси оказалось сейчас очень и очень важно. И как бы ни манило князя Сакульского новое, наверняка прибыльное приключение – но Русь стократ важнее Испании и Америки, вместе взятых. Государь Иоанн Васильевич был тем правителем, который прямо сейчас, у всех на глазах, создавал из ничего великую и могучую державу. Если ему вдруг потребовалась помощь Андрея – отказать в ней царю было бы по меньшей мере гнусно.

– Не езди, – словно бес-искуситель, посоветовал из-за левого плеча дядюшка. – Не езди. Все планы прахом пойдут.

– Не могу, – отпустил письмо Зверев, и оно моментально скрутилось обратно в свиток. – Я клялся ему в верности. Обманывать не стану. Не по совести это выйдет.

– А детям, жене чего скажешь? Сам же их в путь за море уговорил, свершения великие пообещал, теперь же назад увезти хочешь?

– Коли бесчестно себя поведу, тогда как жене и детям мне в глаза смотреть? Какой пример своей подлостью им подам? Тогда еще хуже выйдет!

– Королю испанскому изменить убедил – тут совесть твоя не дрогнула?

– Какая же это измена? – пожал плечами Зверев. – Он сам род де Кераль отринул, в ссылку послал. По его повелению туда, куда указано, родичи наши новые и отправляются. И мы с ними за компанию. И, заметь, никто из нас его величеству Филиппу на верность не присягал. Можем по своему разумению в неведомых землях ничейных поступать. Иоанну же я клятву верности дал. И он меня не отвергает, он меня зовет. Да и раньше, пусть и не люб я ему, но напраслины на меня не взводил, недовольством не пугал. Негоже и мне предательством имя княжеское пятнать. Я, чай, не Курбский Андрей. Славы выродка после себя оставить не желаю!

Надо сказать, ни в мыслях, ни в желаниях князь не был настроен столь же решительно, как в словах. Где-то внутри остро и горячо плескалось сожаление, что гонец не опоздал хотя бы на несколько дней, когда берега Гышпании уже остались бы за кормой ушкуя и уже никто ничего бы изменить не смог. На поверхности же ворочалось огромное желание плюнуть на все – и уплыть. Царь далеко, прочие люди про его грамотку и не узнают ничего. Уплыл с семьей – и концы в воду.

Однако же вслух русский боярин ничего подобного сказать, разумеется, не мог. Не таковы русские люди, чтобы от отчины своей бежать, коли в них нужда потребовалась. И поступить так, как хочется – тоже не мог. Не мог он опуститься до такой низости.

– Пошли в трапезную здешнюю, Юрий Семенович? – вздохнул Зверев. – Велю слугам созвать всех для сего известия. Ждать, увы, мне некогда.

Уже через полчаса в главной зале замка собралась вся большая семья, родившаяся после свадьбы русской княжны и испанского гранда. Не понимая, в чем дело, молодые тревожно переглядывались, и Андрей поспешил внести ясность, кинув на стол свиток со сломанной печатью:

– Государь меня отзывает. Соскучиться не мог, не так уж сильно любит. Стало быть, правда нужен.

– Батюшка, а как же наши приготовления, экспедиция, планы общие?! – вскинулся Ермолай.

– Положим, сестра твоя, моя дочь, – склонил он голову в сторону Пребраны, что стояла, как всегда, крепко сжимая ладонь Карла, – свой путь избрала, обет верности в храме давая. Что до остального… Сил в дело общее и вправду вложено немало. Посему… Ты, сын мой, в новики не вписан, клятвами не связан. Сам решай, со мной помчишься о беде государевой узнавать али за делом нашим последишь моим именем?

– Я? – вскинул голову княжич. – Я, батюшка… Не знаю даже.

– Не понимаю тебя, сын. Настал час выбора, и я не хочу делать его вместо тебя. Тебе уже шестнадцать. Ты мужчина. Пришло время самому принимать решения, от которых зависит твоя жизнь.

Ермолай сглотнул, облизнул мгновенно пересохшие губы. Андрей не торопил его, понимая, какая жестокая буря желаний, мыслей, надежд и страха бушует в его разуме. Наконец княжич Сакульский кивнул:

– Прости, батюшка… Столько сил в поход наш вложено, столько с ним надежд. Трудно мне разом от всего отказаться. Опять же, и Пребране тоскливо будет ни единого знакомого лица рядом больше не видеть.

– Ну почему «прости»? – подошел к нему Зверев. – Все верно. За сестрой присмотреть, дабы обиды не было. За тем, чтобы серебро наше зря не разбазарили, чтобы род князей Сакульских долю достойную от побед будущих получил. Ты все решил правильно. Все правильно, сын.

Князь обнял ребенка, с этого часа вступающего на стезю взрослого мужа. Пользуясь паузой, прокашлялся князь Друцкий:

– Я так мыслю, Андрей Васильевич, спешка у тебя в деле твоем великая?

– Да уж, придется поспешить, – обернулся к нему Зверев.

– В скором да дальнем пути от женщин тягость одна, княже. Я так мыслю, тебе самым разумным будет жену и дочь младшую покамест здесь оставить, самому же обернуться быстро да узнать, в чем нужда царская случилась. Коли дело долгое, так они за тобой опосля неспешно поплывут. А коли хлопот немного выйдет, так ты сам возвернешься, да вы все вместе вослед гранду Гильермо Игулада-де-Кераль за море отправитесь и там все воссоединитесь в семье и в делах.

– Да, батюшка, – встрепенулась Арина. – Истину дядюшка глаголет, одному тебе куда как легче управиться будет!

Мысли и желания обоих князь Сакульский понял отлично и согласно кивнул:

– Верно. Одному мне будет проще.

Гранд Игулада-де-Кераль высказался последним, резко кивнул головой.

– Что? – повернул голову к сыну Андрей.

– Он желает выразить свое уважение твоей чести, батюшка, – пересказал Ермолай. – Клятва верности священна для каждого дворянина. Он горд иметь своим братом столь беспорочного человека и с нетерпением будет ждать твоего… Как это сказать? Когда вы с ним, и мы все тоже снова окажемся вместе.

Путь домой

Прощались долго и тяжело. Все же расставание было нежданным и зло рушило общие планы. Андрей лихорадочно пытался донести до сына, внезапно оказавшегося старшим со стороны князей Сакульских, как нужно вести намеченное дело, чтобы и владения расширить, и от местных жителей преданности добиться, а не вражды. Как добром закупленным распоряжаться. Старался урвать как можно больше минут близости с женой, запомнить надолго уплывающую старшую дочь, призвать к уму-разуму дочь младшую. Но разве вместишь в пару дней все то, чему нужно посвящать годы?

Через два дня после получения грамоты вместе с Пахомом, Ильей и одним из слуг гранда он выехал из ворот замка. Знающий местные дороги и язык слуга проводил их до Кордовы. Лошадей путники не жалели и промчали этот путь всего за пять дней. Слуга с еле переставляющими ноги скакунами повернул назад, а князь с холопами поднялись на ушкуй, к счастью полностью снаряженный и готовый в путь. Вниз по-течению Гвадалкивира корабль промчался со всей стремительностью, на которую был способен, и уже через день вышел в море.

Испания разбаловала князя извечным теплом, однако он помнил, что на Руси как раз сейчас трещат убийственные морозы, а все реки и прибрежные моря скованы толстым прочным льдом. Поэтому править приказал не к дому, и не в лапы осман, успевших прибрать в свои руки все Черное и половину Средиземного моря, а на север. Туда, где, если верить полузабытым учебникам детства, течет теплый и довольно быстрый Гольфстрим. Разумеется, уходить далеко от берега было решением рискованным – однако в открытом море не нужно бояться скал, мелей, внезапного поворота берега. А значит – можно смело мчаться под всеми парусами не только днем, но и ночью.

Поначалу путешествие шло удачно, словно сами боги морей благоволили ученику древнего чародея: тепло, чистое небо с редкими облаками, свежий попутный ветер. Однако уже дня через три ветер сделался не просто свежим, а весьма напористым, поднимая крупную волну, и вдобавок переменился, задув сбоку. Ушкую, чтобы не лечь на бок, пришлось почти втрое ужать единственный косой парус, затянув его специальными веревками, но корабль все равно нырял в волны под изрядным углом к горизонту. Двигались они теперь уже не со скоростью скаковой лошади, а немногим быстрее бегущего человека. Вниз – вверх, вниз – вверх, без малейшего перерыва. Андрей, вечером попытавшись лечь в постель, только чудом тут же не скатился на пол и после нескольких попыток найти удобное место в конце концов просто привязался за пояс к угловой стойке.

Он был уверен, что не привыкнет к этой пытке никогда – но уже на третью ночь чувствовал себя вполне нормально, не замечая качки и равномерных рывков ремня. Посему Андрей наконец-то смог хоть немного расслабиться, лечь на спину и раскинуть руки, привычно изгоняя из сознания все посторонние мысли. Тревоги, беспокойства, воспоминания, размышления плавно стекли из центра его внимания к самому краешку сознания, задержались там на некоторое время и, не получая поддержки, истаяли, превратившись в ничто. Сознание ученика древнего волхва больше не отвлекалось ничем и ни к чему не было привязано: ни к разуму, ни к телу. И, оставшись без внутренней опоры, просто вытекло за пределы тела, за борта ушкуя, расширилось во все стороны, становясь бескрайним и легким, прозрачным, эфемерным, принимая в себя воды и облака, морское дно далеко под килем и берега далеких земель по левую руку. Из глубины сознания, из самой неощутимой его бездны личность Андрея Зверева мимолетно отметила сходство очертаний замеченных берегов и силуэтов Англии и Ирландии, сохранившихся в памяти из далекого детства – и облегченно растворилась в небытии.

Он вернулся в реальность только через несколько часов – бодрым и хорошо отдохнувшим. Вышел из каюты, поднялся к рулевому веслу, хлопнул по плечу Риуса, за минувшие годы заматеревшего, раздавшегося в плечах, отпустившего изрядную бороду, но по-прежнему огненно-рыжего и хваткого:

– Право руля немного дай, вот где-то так, – показал рукой Зверев.

– Как скажешь, княже, – не стал спорить кормчий, давно не сомневавшийся в колдовских способностях хозяина, и навалился на весло.

Ушкуй качнулся, выправляясь, встал почти ровно вдоль гребней, впервые за долгий срок перестав раскачиваться и, слегка наклонившись, прочно засел в выемке между двумя волнами, правым бортом почти касаясь одного из гребней, с шелестом заскользил по воде.

– И долго так править?

– Мыслю, еще дней десять, – прикинул князь Сакульский. – Послезавтра сверюсь… с картой…

Риус от греха не стал задавать уточняющих вопросов. Андрей немного потоптался рядом, а потом спустился обратно к себе в каюту. Его бодрость и силу на борту ушкуя приложить было совершенно не к чему. Только что и работы – бока на топчане пролеживать.

Через два дня он опять сверился с окружающим миром и понял, что они идут довольно далеко от берега, но уже почти напротив Скандинавского полуострова. Примерно половина пути оставалась позади.

– Господи, тоскливо-то как! – вздохнул ученик чародея. – Нечто нельзя подогнать ушкуй как-то побыстрее?

И Бог откликнулся на его молитву. Уже через несколько часов ветер переменился на попутный и задул с такой силой, что корабельщики, с трудом удерживая канаты и реи, торопливо убрали парус и накрепко привязали его вдоль борта, чтобы не оторвало и не унесло. Однако даже без него мачта аж потрескивала от напора, вынуждая кораблик то и дело зарываться носом, черпая волны и перекатывая их через себя. Мокрые до нитки корабельщики вычерпывали воду, пытались натянуть запасной парус от надстройки до надстройки, чтобы хоть как-то уменьшить захлестывание, а волны тем временем вырастали все больше и больше, пока их гребни не оказались выше мачты.

– Вяжите! Вяжите все, что видите! – закричал от руля Риус, уже успевший принайтовить себя к кормовому веслу. – Сами крепитесь!

Волны дали всем спасительную передышку. Они оказались слишком огромны, чтобы захлестывать через борт, и подбрасывали ушкуй целиком, словно крохотную щепку, тиская беспорядочной рябью, что гуляла поверх самих волн, и забрасывая ледяной и холодной пеной.

Команда поспешила исполнить приказ. Разматывая свободные концы, люди опоясывались ими и привязывались кто к мачте, кто к крепежным отверстиям для снастей вдоль бортов. Волны поднимали ушкуй, опускали, поднимали – пока вдруг одна из них не оказалась слишком высокой и крутой. Кораблик нырнул с нее почти вертикально вниз, врезался носом в воду, утонув почти по самую дверь в княжескую светелку, начал заваливаться кормой вперед, но в какой-то миг носовая часть, словно поплавок, выпрыгнула вверх, моментально выровняв ушкуй. Команда едва успела с облегчением перекреститься – однако уже новая водяная гора вскинула их высоко, тут же швырнула вниз, снова вскинула.

– А-а-а-а… – взвыли корабельщики, видя, что снова рушатся по отвесному склону, Риус навалился на руль, отворачивая в сторону, и ушкуй заскользил не прямо, а боком, уходя от опасности снова воткнуться носом. Однако на этот раз его положило на бок. То есть – совершенно мачтой вдоль воды. Опять гибель показалась неминуемой – но по ту сторону водяного ущелья волна вздыбилась, приподняла мачту и позволила судну снова выпрямиться на прямой киль. И опять забросила его на вершину новой горы.

Некоторое время Риус вполне успешно преодолевал подобные ловушки, скользя под углом, удерживая кораблик так, чтобы тот и носом не зарылся, и на борт больше не лег, но в какой-то момент шторм все же поймал его на ошибке, снова зацепил водой нос, но на этот раз толкнул в корму с такой силой, что ушкуй совершил полный кувырок. Мачта, которая и от ветра уже гнулась, словно луговой колосок, удара о воду не выдержала и лопнула с ледяным звоном, словно ножка хрустального бокала. Корабль вынырнул уже без нее, удерживая только на снастях, словно сломанную конечность на обрывках сухожилий.

– Все, – громко выдохнул Риус.

Это означало, что шансов больше нет: без той небольшой тяги, что давала мачта, ушкуй стал совершенно неуправляем. Радостные волны закрутили его, плеснули с одной стороны, с другой, крутанули меж пенных ладоней, перекинули друг другу, воткнули носом в основание целого водяного хребта, залив по самые борта, приподняли, снова крутанули через киль – но на этот раз вода из кораблика уже выплеснулась, хотя и с частью груза. Заметно полегчавший ушкуй опять легкой бабочкой заплясал по гребням пенных валов, временами ныряя в самую бездну, но потом неизбежно взлетая обратно в высоту. Обозлившиеся волны что есть сил били его со всех сторон, так злобно, что местами даже доски разошлись, а борта стали сочиться – однако храбрый кораблик не сдавался, а проникающая внутрь его вода от особо сильных толчков сама же вылетала обратно в холодный океан.

Шторм оборвался так же быстро, как и начался: ветер переменился и стих, вместе с ним буквально за час исчезли волны. Море стало тихим и почти гладким, и над всем этим благообразием гигантскими цветастыми всполохами празднично засияло полярное сияние.

– Господь милостив, – перекрестился Риус и осел на палубу. – Услышал наши молитвы. Всем переодеться в сухое, пока не заледенели. Всем переодеться – и спать.

По такому случаю князь разрешил корабельщикам и переодеться, и улечься на отдых в своей каюте, куда так и не смогли прорваться буйные волны. Семеро человек быстро надышали крохотную каморку так, что даже пришлось приоткрыть дверь, настолько показалось влажно и тепло.

Поутру же путники принялись подсчитывать убытки. Корпус потек. Да так лихо, что поутру вода плескалась выше колена и ее пришлось вычерпывать несколько часов. Затем корабельщики подтянули ломаную мачту, кое-как примотали верхнюю часть к торчащему из палубы пню. Перетянули ванты по новой высоте и наконец-то смогли поднять, а точнее – приподнять парус. Ветерок по морю тянулся слабый, почти неощутимый, но вода за бортом все же зажурчала, ушкуй начал слушаться руля.

– На юг, – махнул рукой князь Сакульский. – Если что, хоть на берег сможем выйти.

Однако вскоре – наверное, на следующий день, ибо в темноте полярной ночи определить это было сложно, – вскоре стало ясно, что дела не так уж плохи. Один человек при постоянном вычерпывании вполне успешно справлялся с сочащейся водой, огрызок мачты надежно удерживал парус, а слабый ветерок позволял успешно двигаться дальше к родной земле. Когда в свете звезд и небесных сполохов впереди стала различима полоска берега, Андрей приказал повернуть влево и идти вдоль нее, сам же долгими выходами сознания из тела пытался нащупать впереди хоть какое-нибудь жилье. Он был уверен, что селения здесь есть. Не может быть, чтобы на незамерзающем морском берегу не поселились русские рыбаки или китобои. Или хотя бы местные – а уж они и к русским деревням проводят. И в конце концов ему это удалось – не увидеть, а ощутить некой толикой своего сознания присутствие далеко впереди живых душ, людей и по этому ощущению вывести искалеченный ушкуй в глубокую длинную бухту, затерянную среди обледенелых каменных уступов и заснеженных гор.

Сама бухта оказалась больше чем наполовину скована льдом, однако на чистой воде стояло несколько коротких причалов, возле которых, на берегу, дожидались сезона пяток крупных поморских кочей с характерными лыжами на днище. [14]14
  На поморские кочи, справа и слева от киля, часто крепились полозья, чтобы их было можно выволакивать на лед и протаскивать, как санки, от полыньи до полыньи.


[Закрыть]

– Свои, – облегченно кивнул Зверев. Ушкуй, не без труда опустив парус, медленно подкатился к самому дальнему причалу. Риус налег на кормовое весло, поворачивая судно, и оно мягко привалилось бортом к причалу.

От стоящих на возвышении домов к ним уже бежали люди.

– Здравы будьте, православные, – осенил себя крестом князь Сакульский, сразу и однозначно демонстрируя свою принадлежность к русскому миру. Остальные члены команды, скинув шапки, последовали его примеру. Подбежавшие тоже закрестились, но не так чинно и размашисто. Да и одеты были больше по-лапландски: глухие малицы до колен с отороченными песцом капюшонами и высокие меховые сапоги шерстью наружу, уходящие куда-то под подол. Однако заговорили они по-русски:

– Мир вам, добрые люди! Кто такие будете, откуда путь держите?

– Князь Андрей Сакульский имя мое и звание, – представился Зверев. – Дело у меня срочное к государю. В Москву спешу.

– Потом, потом о делах, княже! – оборвали его местные. – Ныне в баню первым делом, после моря отогреться! Вина горячего выпить, перекусить, опосля речи будешь сказывать.

– Где мы хоть находимся, люди добрые? – поинтересовался Риус.

– Териберка [15]15
  Селение Териберка отмечено на фламандских картах 1601 года. Значит, картографам было известно еще ранее.


[Закрыть]сие, погост новгородский. Берег же Мурманский.

Баня у местных промысловиков оказалась уже жарко натоплена. Проводивший до нее лопарь только всего и сделал, что залил огонь да закрыл продых над дверью, из которого выходил дым. Указал в угол:

– Кадки с пресной водою там. В котле соленая. Как отмоетесь, опосля сполоснуться не забудьте.

– А почему… – закончить вопроса Риус не успел. Дверь захлопнулась, и путники стали торопливо раздеваться.

Только здесь, в жарко натопленном срубе, обложенном снаружи камнями и занесенным снегом, стало ясно, насколько продрогли за последние дни корабельщики. Стынь выходила из тел долго и нудно, и даже уже порядком пропотевшие люди все равно ощущали холод в коленках, плечах, в хребтине. Наверное, прошло не меньше часа, прежде чем они окончательно согрелись и стали уже нормально намываться, не жалея щелока и воды.

Местные жители, похоже, отлично знали, как долго вернувшийся с моря корабельщик приходит в себя – как раз где-то через час внутрь заглянул уже другой промысловик, с заиндевевшими усами и бородой, поставил кувшин, кинул охапку безразмерных малиц:

– Вот, в теплое оденетесь опосля. Как готовы будете, но тропинке во второй дом идите. Там накрыто.

В кувшине оказался густой вареный мед. Князь приложился к нему первым, передал Риусу, и дальше угощение пошло по кругу, завершившись на самом молодом из корабельщиков. Андрей же, ополоснувшись, первым стал одеваться – от намека на накрытый стол у него тут же подвело в животе. Его примеру последовали и остальные. Одевшись, они один за другим пробежали по улице, на этот раз встретившей обжигающим холодом, и нырнул в указанный дом.

Дома заполярного поселка были сложены из крупных камней, щели между которыми строители замазали глиной, перемешанной с камушками помельче. Деревянными оказались только крыша да стропила. Впрочем, чего удивляться? Камней вокруг несчитано, а дерева ни одного не видать. Вестимо, и дрова, и строительный лес возить издалека приходится. Посему и пользуют его токмо там, где иначе не обойтись. Печь, а точнее – большой очаг, обложенный валунами – занимала не меньше трети жилища. Дым уходил куда-то наверх и исчезал в невидимом продыхе. Топил хозяин хорошо, жарко. Дороги дрова, не дороги – однако не жалел. Стол тоже был длинным и широким, из березового теса.

– Ты здесь за старосту, что ли? – догадался Андрей.

– Старшим считаюсь, княже, – кивнул коренастый мужик с окладистой рыжей бородой и густыми усами. Несмотря на седину в голове, выглядел он лет на тридцать, не больше. – Никитой родители нарекли, из купцов Рогиных мы.

– Баню вы что, постоянно топите? – поинтересовался Риус. – Вроде как никто париться не спешит, а жару там, ровно банный день.

– Соль мы там потихоньку варим, – пояснил старший промысловик. – Как на рыбном промысле да без соли? Аккурат перед приходом вашим воды свежей наносили. Ну а коли не рассол, так и не жалко. Еще из залива зачерпнем. Мы завсегда, коли кто с моря приходит, так его первым делом туда. Для сего дела кадки с речной водой там всегда стоят. Пока не отогреешься, оно ведь как и не вернулся, верно?

– Это точно, – согласился Зверев. – Однако мне в Москву, к государю срочно прибыть надобно.

– Нет, княже, до Холмогор ныне хода нет, – покачал головой Никита Рогин. – Лед на Белом море. Весны надобно ждать.

– Не бойся, тяглом напрягать не стану, – успокоил его князь, отлично понимая опасения промысловика. – Плачу полтину. Нужно в Холмогоры. Срочно.

– Не знаю, – задумчиво расчесал пальцами бороду старший. – Разве только лопари к Варзуге по земле вывезут? Зима ныне малоснежная, сани пройдут. В Варзуге подворье монастырское от Соловецкой обители имеется, зимник к большой земле пробит. Токмо хлипкие у них упряжки, у лопарей-то. Им всех не увезти.

– Меня с холопом одним везти нужно. Люди же прочие пусть ушкуй ремонтируют. А как сделаете, Риус, ждите тепла и в княжество идите, туда приказы новые отошлю. С ними обратно поплывете, к княгине. А может, и со мной, коли повезет.

– Сделаем, княже, не беспокойся, – кивнул за всех Риус. – Боюсь, токмо, времени сие займет немало. Коли борта потекли, так это, выходит, весь ушкуй перебирать надобно.

– Борта у вас вгладь, я видел, – вмешался в разговор купец Рогин. – Пристучать их просто киянками да стопора на шипах проверить. Ну и проконопатить да просмолить опосля. Новым от сего корабль ваш, знамо, не станет, однако же течь остановится, держаться станет крепко. На совесть исполнить, так еще лет десять-двадцать суденышко побегает. За пару месяцев управитесь, а там, глядишь, и лед на море поломает. Хоть до самой Москвы, коли не торопясь, добраться сможете. Вы угощайтесь, не смотрите на меня. Для вас сие запекалось. Я же покамест до лопарей сбегаю, о дороге проведаю.

– Благодарствую, хозяин, за лакомство, – придвинул к себе один из глиняных лотков князь Сакульский. – Пахнет соблазнительно.

Под румяной верхней корочкой в лотках оказалась целиком запеченная семга – с морковью, репой и сельдереем. Такая нежная, что таяла во рту. Гости и не заметили, как опустошили посуду.

Тут как раз вернулся и старший промысловик, легкими движениями оббил с усов сосульки, кивнул:

– Согласны лопари, двоих довезут. Полтину токмо вперед просят. Али хоть показать, что есть.

– Как повезут, так и покажу, – рассмеялся в ответ Зверев. – Что, часто обманывают бедолаг?

– Нурманы раньше часто приходили. То стада силой отберут, то обманом. Дрались с ними когда-то лопари. Столько крови пролили, сказывают, что по всей земле алые камни разбросаны. То кровь человеческая в них впиталась. Ныне же не приходят больше, пищалей наших боятся. Ан страх к чужакам в лопарях остался.

– Ладно, – полез в поясную сумку князь Сакульский, развязал кошель. – Риус, вот тебе пять рублей, но чтобы к лету ушкуй отремонтирован был и снаряжен полностью. И стоял, где велено. Еще два тебе, старшой Никита Рогин. За привечание и одежды новые. И за людей моих задаток. Сделай милость, приюти и на кошт общий прими, пока дело делают. Ну а полтинник, вот он. Отложу показать, коли так просят. Когда отправляемся? Утром?

– Утро здесь тоже токмо через два месяца будет, – хмыкнул промысловик. – Оленей лопари ловят. Как запрягут, так и поедете. Ты ведь поспешаешь, как я мыслю?

– Это верно, – признал князь. – Тороплюсь.

Где-то часа через два он уже сидел, поджав ноги, на санках, запряженных четверкой мохнатых, как лайки, оленей, лишь немногим превышающих тех же лаек ростом. Полозья санок выгибались дугой, удерживая грузовую платформу на высоте полусаженей от наста. И ширину они имели ту же полсажени. Помещались на одних только двое – возничий и пассажир. Да и то с трудом. Пахом точно так же теснился на второй упряжке, на третьей были сложены немногочисленные вещи и припасы, а на четвертой – те, что не поместились на предыдущей.

В отсутствие дня и ночи путешествие тянулось в странном и непонятном ритме. Упряжки ползли через широкие долины между гор до тех пор, пока лопари вдруг не решали, что олени устали. Они тут же останавливались, выпрягали своих рогатых рысаков, споро собирали каркас из слег и шестов, обтягивали пологом из шкур, поверх которых наматывали длинную ленту парусины. Потом разводили огонь, щепетильно выкладывая его из взятых в путь веточек, топили снег, кидали в него заварку из чая пополам с какими-то травками. Строгали тонкими ломтиками вымороженную до звона рыбу на широкое деревянное блюдо и тут же, не оттаивая, ее поедали.

В первый раз князь таким угощением побрезговал, но когда узнал, что другой провизии просто нет – был вынужден есть то, что дают. По примеру лопарей быстро откусывал от свернутой в колечко рыбьей стружки небольшие кусочки, немного катал по языку, согревая, слегка мял зубами и глотал. Вкус строганины особого восторга у него не вызвал, но, надо отдать должное – уже после двух-трех ломтиков тело стремительно согревалось, словно кто-то внутри подбрасывал в неведомую топку охапку свежего хвороста, а после пяти-шести ощущалась приятная сытость. Если съесть десяток ломтиков – начинало откровенно клонить в сон.

Впрочем, чум к этому моменту всегда был уже готов – забирайся и спи.

Одна беда – невыпитый перед сном чай к моменту пробуждения превращался в льдинку. Пить его сразу после рыбы тоже было невозможно – уж больно горячий. Вот и приходилось, отчаянно борясь с дремотой, дожидаться чуть не по полчаса, пока лопари начнут разливать ароматный напиток. Чаще побеждала сила воли. Но иногда – и вкрадчивый бог Морфей.

После шести таких переходов из снежных сугробов по сторонам тропы стали выглядывать деревья. Поначалу – низкие и уродливые, словно отравленные ядом. Потом стволы окрепли, выросли, и очень скоро караван из упряжек ехал уже средь густых еловых и сосновых боров, расползающихся по холмам. Вместе с лесами возник и день – если так можно назвать время, когда небо на несколько часов становилось чуточку светлее обычного.

Еще через несколько переходов из-за горизонта впереди, в расселинах между холмами, стало проглядывать и само солнце. А потом вдруг оказались они на наезженной дороге и через несколько часов въехали в обширное селение.

Лопари остановили сани перед одношатровой рубленой церковью с высокой островерхой звонницей, кратко сообщили:

– Варгуза! – И тут же потребовали: – Серебро давай.

– Даю, даю, – поспешил успокоить их Зверев, слезая с саней и расстегивая сумку: – Вот, держите, не бойтесь.

Возчики, припрятав плату, сняли княжеские чересседельные сумки и повернули назад. Задерживаться в поселке им явно не хотелось. Князь перекрестился на икону, что красовалась над дверью, но в храм заходить не стал. Огляделся. Поселок был не просто обширен, а огромен: не меньше полутора сотен домов. Внизу, в белом поле, стояли десятки причалов, а за полем снова поднимались поросшие густым лесом склоны холма.

– Пахом, – попросил Зверев. – Загляни в храм, спроси у священника, как нам проще оказию до Холмогор найти. Со старостой государевым словом договариваться, али кто так, за малую копейку отвезет?