Текст книги "ДЕДские народные сказки, или Были-небыли про то, где были — не были"

Автор книги: Александр Чуманов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 9 страниц)

2. ТАКОЕ

Жили-были на белом светике Иванушка и дед. И вот однажды поехали они в очередной раз на рыбалку. С ночевой, далеко, аж под самую Челябу. Впрочем, они всегда ездили далеко и под самую Челябу, поскольку нигде поблизости со времен индустриализации серьезной рыбалки не было.

Они, как рыбаки бывалые, предусмотрительные и основательные, чего только не нагрузили на своего безропотного «Ёшкина коня», но зато выехали с полной уверенностью: ни в чем никакой нужды там, на озере, у них не будет. А то раньше, бывало, по неопытности сколько раз сокрушались: эх, того не взяли, это позабыли, а как раз оно и нужно позарез.

Так что допилили не спеша, разгрузились, и у них целый рыбацкий лагерь вышел. Палатка просторная, в палатке и матрас, и одеяла, и подушки; возле палатки столик складной, два стульчика таких же, примус, посуда, продукты разные. Даже они аптечку с лекарствами всегда с собой брали, а в аптечке бинты, вата, йод, таблетки от головы, сердца, живота, обезболивающие, конечно. Ну и, само собой, лодка, снасти. В общем, хоть неделю живи, хоть дольше, если приспичит. Пока обеспокоенные родители Иванушки не приедут на поиски без вести пропавших да не выдадут обоим пропорционально заслугам каждого.

В общем-то, спешить им особо некуда было. На озеро прибыли в два часа дня – в эту пору редко когда хороший клев бывает – и, по идее, стоило сперва как следует обустроиться, покушать плотно, поскольку дорога долгая и проголодаться оба успели, но – не получилось. Уж сколько раз Иванушка с дедом загодя именно это планировали, но едва увидят на горизонте нужный водоем, так сразу какой-то несерьезный зуд на них нападает – как можно скорее приступить. Непосредственно к процессу. Просто – свербит.

Так вышло и на сей раз. Только спешились, давай лихорадочно разгружаться – разгрузились, покидали все имущество кучей, дед тотчас – палатку ставить да там все стелить, по местам раскладывать, а внук – лодку надувать. И силенок-то еще немного, а уж все может, все умеет – резиновый ком из мешка на траву вытряхнул, раскатал, насос-лягушку привинтил и ну ее топтать. А пока топтал, дед с палаткой разделался и уже в лодку снасти загружать приступил. И так споро у них все получается, так сноровисто и слаженно, что если б соревнования какие по этому делу – точно бы первое место им.

То есть хоть и спешили Иванушка с дедом, а ничего не забыли, ничего не упустили. Не то что некоторые – от берега на километр отъедут и спохватятся, что оставили удочки, вернутся назад, удочки положат и опять – на самое уловистое место у противоположного берега. Но до середины дочапают – тьфу! – перловку взяли, а «Бондюэль» – консервированная кукуруза – на берегу осталась. Ну, и рукой махнут: фиг с ней, основная-то насадка перловка да хлеб, на них карп обычно и берет. Однако в этот раз карп непременно будет предпочитать кукурузу. У нас это «законом подлости» зовется…

В довершение всего дед с внуком умяли по бутерброду с колбасой, не ощутив никакого вкуса, обжигаясь, запили это дело чаем из термоса, да и – в лодку. И отчалили. И минут за двадцать достигли рыбьей стоянки. Сноровисто опустили на дно две железяки на веревках – заякорились, таким образом. Еще пять минут – и удочки, настроенные с прошлого раза, заброшены, и по горсти все той же перловки прямо на поплавки кинуто. И можно минут на десять расслабиться. С чувством глубокого удовлетворения от будто бы выполненного на «отлично» некоего зачетного норматива.

Однако проходит десять минут, и двадцать, и тридцать, и сорок, а рыба – и не думает. И сидеть в полной неподвижности, затаив дыхание, становится невмоготу. Не только Иванушке, но и деду, который тоже никогда повышенной усидчивостью не отличался. Они оба начинают вожгаться, покачивать лодку и булькать, отчего шансы поймать рыбу неуклонно снижаются. Нет, если бы сейчас клюнуло, они бы опять на некоторое время смогли замереть, а если клев, как говорится, разыгрался б, то рыбаки наши запросто продержались бы несколько часов, и ощутили онемение всех членов лишь тогда, когда подойдет время – к берегу.

Но поклевки нет и нет. И «задний ум» тут как тут: ни одной лодки на озере – все по берегам, и ведь тоже знали же, что торопиться на воду никакого смысла нет, только вымотаешься раньше времени да нажаришься на солнышке, нет, в следующий раз ни за что не будем суетиться. А кроме «заднего ума» – и другое еще: не сперли бы чего-нибудь из оставленного на берегу без присмотра. Что совсем даже не исключено, вне зависимости от того, хочется вам думать о людях плохо или не хочется. Потому что бывали случаи и у Иванушки с дедом, и у знакомых мужиков. То есть как ни противно это признавать, однако свой брат рыбак вполне может у своего же брата рыбака непринужденно спереть что-нибудь, тем более если есть уверенность остаться не схваченным за руку. Хорошо еще, что пока не слыхать про откровенный грабеж собратом собрата, то есть не слыхать, чтобы кто-нибудь у кого-нибудь попросту отнял понравившийся инвентарь…

И вдруг – сильнейший рывок! Да нет, не попытка грабежа, а поклевка такая! Иванушка от неожиданности аж чуть удочку не выронил. И он бы ее выронил, но – катушка. На карпа без катушки – нечего делать. Даже килограммовый экземпляр со дна не поднять. Катушка как заверещи-и-т!

– Иванушка, притормаживай, а то лески не хватит!

– И так притормаживаю, только оно и не думает останавливаться!

– Остановится, все равно остановится, не родился еще такой карп…

Однако скорость убывания лески на катушке заставляет деда усомниться в сказанном, он предвидит самое, как ему представляется, невероятное и принимает молниеносное решение избавиться от якорей, что обычно делают рыбаки, когда вдруг внезапно разыгрывается на озере шторм и волны угрожают залить лодку. Многие при этом режут веревки ножом, но тут есть серьезная опасность сгоряча порезать и лодку. Поэтому бывалые Иванушка и дед на такой случай умеют вязать специальные узлы, чтоб – только за кончик потянуть. Секунда-две – и судно свободно. После чего рыбина может даже рыбаков по озеру покатать – бывали случаи. Правда, не с нашими, а с другими.

А тут происходит совсем уж фантастическое – леска на катушке заканчивается, пластиковое удилище с оглушительным треском ломается, прочнейшая японская леска рвется с жалобным всхлипом лопнувшей струны. Но только дед открывает рот, намереваясь выразить сердечную боль, досаду и сожаление, что не на ту удочку клюнула рыбина, которая, по всем признакам, имела шанс стать «главной рыбой» рыбой его жизни, о которой он смолоду мечтал-мечтал да уж перестал почти – отчаялся, как в нескольких метрах от лодки вдруг начинает расти вопреки законам природы этакая водяная гора, перекрывая горизонт и чуть ли не затмевая солнце. А потом вода спадает, и гора оказывается черной, безупречно гладкой да блестящей тушей огромного озерного ТАКОГО, про которого Иванушка с дедом, конечно, слышали, но не верили. И это ТАКОЕраспахивает свою необъятную, правда, по счастью, беззубую пасть, где виднеется вонзившийся в мякоть особо прочный шведский рыболовный крючок № 12 с обрывком лески, и смачно втягивает в себя лодку с нашими несчастными рыбаками.

И становится темным-темно. Как у негра в заднице. Или – в трюме корабля. Или – аж в «черной дыре». Впрочем, ни там, ни там, ни там нашим героям бывать пока не доводилось, а вот в Кунгурской ледяной пещере они как-то побывали, и тамошний экскурсовод специально не надолго выключил свет, чтобы публика ощутила, какова она, абсолютная темнота.

– Дед, ты фонарик в палатке, небось, оставил?

– А вот и нет. Дорогой фонарик-то, новый. Кто-нибудь точно соблазнился б. Рыбаки ведь, что дети, им такие игрушки… В рюкзаке он, там, возле тебя.

И через минуту да был свет. Лодку с рыбаками потихоньку сносило куда-то едва заметным течением. На внутренность пещеры это все вполне походило, не хватало, правда, сталактитов да сталагмитов, зато стены были гладкие и слабо, но все же явственно пульсировали, отчего охватывало странное, ни с чем не сравнимое ощущение повсеместного присутствия всеобъемлющей загадочной и грандиозной жизни, которое подавляло. Подавляло в том числе и страх. Не совсем, конечно, однако в лишающий рассудка ужас этот страх не переходил. А то б – неизвестно…

– Может, попробовать зацепиться за что-нибудь, а, дед?

– Не уверен. Хотя не уверен и в обратном. Черт его знает. Вдруг емуне понравится. И оночто-нибудь выкинет нехорошее. Вот ведь не понравилось, что мы дерзнули еголовить, и ононас заглотало. Хотя наверняка не хищное.

– А кто оно, как ты думаешь, дед?

– Думаю, скорей всего, кит. Или динозавр. Хотя, пожалуй, все-таки – кит…

– Почему?

– Ну, во-первых, потому, что в океанах нынче китам не жизнь. Браконьеры лютуют. Во-вторых, тепло тут, даже жарковато… Э-эй! – вдруг завопил дед срывающимся фальцетом. – Мы не хотели! Мы хотели – всего лишь карпика! Выплюнь нас!..

В ответ – лишь все то же тихое журчанье да мягкий шорох живых тканей, совершающих, по-видимому, какую-то свою загадочную, никогда не прерывающуюся работу.

– Может, попробовать – по-английски?

– Может… Или – на латыни… Хотя мне сейчас ни одного английского слова не вспомнить – дурацкой рекламой все мозги забиты, а из латыни в голове вертится только «memento mori»…

Между тем фарватер – пищевод или что – явственно сужался, и уровень текущей по нему жидкости убывал, отчего лодка стала время от времени цеплять дно.

– Качественные все же лодки делали башкиры при социализме. Кислотостойкие. Делали бы некачественные – эта жижа уже переварила б и за нас принялась. А так – хоть бы хны. И счастье еще, что оноголодное. Правда, именно потому и на крючок попалось…

– Дед, а с чего ты взял, что оноголодное?

– Было бы сытое, мы бы уже захлебнулись.

– Верно. Я как-то не подумал… Но – запах…

– Бывает хуже. Вот соберемся мы с тобой на леща, и я возьму тебя с собой за опарышем на большую такую помойку. Там запах, так запах… Выбраться бы только… Между прочим многие взрослые мужики даже не могут для себя рыболовную насадку добыть. Пять минут – и блюют. Им покупать приходится опарыша-то…

– Слушай, дед, а давай что-нибудь такое сделаем, чтобы еговырвало! Я как раз мог бы…

– Ну, вообще-то, сидеть сложа руки смысла нет. А понравится ему– не понравится… Что ононам здесь-то сделает? Так что валяй, экспериментируй…

Иванушка тут же примостился на округлом лодочном борту, сосредоточился, и уже через минуту кое-что увесистое за борт – плюх!

– Теперь будем ждать.

– Сколько?

– Откуда ж я знаю. Надеюсь? не слишком долго. У нас с тобой, вообще-то, со временем, наверное, не очень. Ведь оноже рано или поздно продолжит обедать…

Ждали, ждали – ничего. Наконец дед нарушил молчание. Заговорил медленно, как бы размышляя вслух.

– Знаешь, внучек, рыбы часто таким дерьмом питаются… Оно, конечно, не рыба, но рацион, скорей всего, – тоже. Я даже сомневаюсь, что существует в природе гадость, от которой егобы стошнило. Вполне вероятно, у негодаже рвотного рефлекса природой не предусмотрено.

– И как же нам быть? Просто ждать? А сколько?

– Нет, просто ждать мы не будем! Потому что у нас есть еще средство. Попробуем стимулировать другой рефлекс. Противоположной, так сказать, направленности. Который природой уж точно предусмотрен.

– Что ты имеешь в виду, дед?

– В аптечке есть слабительное! Целый фанфурик. Щ-щас мы его ка-а-к жахнем!..

Вот и аптечка. Хорошо, что в палатке не оставили. Но не пропажи опасаясь – вряд ли на аптечку позарился бы кто – и не планируя без отрыва от рыбалки проводить над собой какого-нибудь лечения курс, а потому, что в аптечке, помимо перечисленного, хранились еще ходовые запчасти для удочек: крючки, грузила, поплавки и все такое. Вот и фанфурик. Щ-щас…

– Де-е-д, да разве такого маленького фанфурика хватит? – разочарованно тянет Иванушка, думая, наверное, что дед от отчаяния уже неадекватным делается.

– Конечно, гарантировать не могу, но… Да ты, Иванушка, не смотри, что посуда мелкая, зато в ней средство мощнейшее, импортное, я на себе испытывал, дак… Человеку всего-то пяти капель хватает, а тут этих капель – человек на сто. Дело верное.

– Ну, так лей скорей!

В голосе внука все равно большое сомнение – молодой еще, не слыхал еще о чудодейственной силе химии, которая, как сказал Михайло Ломоносов, «широко простирает руки свои…». Во все места. Однако сомневается и дед, медлит. Потому что, во-первых, сам всю жизнь с большой опаской относится к сладостным понтам зазывал мировой фармацевтической мафии, всячески избегает «химии» и соглашается принять таблетку, лишь когда совсем прижмет; а во-вторых, помнит, что написано в аннотации к препарату насчет передозировки.

– Лей же!

– А, была, не была!

И вылил. И пустую посудину, чуть поколебавшись, кинул туда ж. А то еще одной молекулы не хватит. И стали они с замиранием сердца ждать – что будет. И будет ли что. А ждать пришлось долго. За это время они снова в просторном каком-то помещении очутились, где течение совсем не ощущалось, глубина резко возросла, дышать сделалось еще труднее. Вероятно, это желудок был уже…

Иванушка и дед сидели молча в своей кислотостойкой, но такой, вообще-то, утлой посудине – о чем говорить, когда остатки надежды на спасение стремительно покидают обоих – и тут наконец ощутили некую перемену «погоды». Вроде как сквознячком потянуло. Самую малость. То ли впрямь, то ли померещилось. Ан – опять! И будто бы – незначительное волнение.

– Кажись, начинается что-то? – дед, сам того не заметив, вдруг на шепот перешел. Будто спугнуть опасался.

– Кажись, – также шепотом отозвался внук.

А тут вдруг и впрямь такое началось! Как все заходило ходуном, как поднялась волна аж до самого… Нет, не неба, конечно, однако стремительно заполнила все пространство. К счастью, не жидкостью как таковой, а чем-то вроде густой пены, позволяющей рукой ее на мгновение отмахнуть и коротко вдохнуть, и продержаться на этом вдохе сколько-то…

Иванушка и дед, не успев больше ни слова сказать друг дружке и, таким образом, даже не простившись на всякий случай, инстинктивно пали на дно «Уфимки» и прижались друг к дружке. И понесло их!..

Фонарь новый и дорогой, конечно, потерялся где-то сразу, следом – все прочее, что в лодке было, но уж Иванушку с дедом никакая сила не смогла б от спасительного плавсредства отодрать…

Когда некая неодолимая сила с оглушительным реактивным звуком выстрелила их полузадохнувшимися и ничего не видящими на свободу, Иванушка и дед оказались далековато друг от друга. Да и от лодки. Хорошо, что выстрелило, а то на выходе так плющило, что вряд ли удалось бы даже десяток минут протянуть в таком состоянии. И хорошо, что родители всю прошлую зиму возили Иванушку в бассейн, где он изрядно плавать научился. А дед всегда умел. Так что они почти одновременно до своей посудины, не понесшей ни малейшего урона, добрались – день-то безветренный, по счастью, стоял, влезли в нее, помогая друг дружке, до берега добрались. И уж оттуда увидели, как расплывается на середине озера огромное ржаво-маслянистое пятно. Будто под водой субмарина взорвалась…

А средство-то патентованное до чего забористым оказалось, небось, чудище подобного никогда не пробовало, раз так сильно удивилось – что могут, то могут, фармацевты-стервецы!..

Они еще как следует, с мылом, простирнули одежду, просушили ее, развесив на кусты, собрали пожитки – ничего хоть не пропало, кроме того, что утонуло – да и покатили домой. Несолоно хлебавши, как говорится, зато живые и невредимые, а главное, пережившие столь фантастическое приключение, что расскажи – ни один дурак не поверит.

Ни один и не поверил. Хотя на другой день в теленовостях сообщили, что на одном из челябинских озер случилась экологическая катастрофа, виновников которой ищет природоохранная прокуратура и скоро найдет. Грешили на военных, на окрестные колхозы-совхозы, но больше на городских «новых русских», незаконно, понимаешь, понастроивших на берегу особняков. Притом – без очистных сооружений.

3. ВОЕННАЯ ТАЙНА

В некотором царстве, в некотором государстве жили-были Иванушка и дед. Царство-государство называлось Родиной, и Родина эта была большая-пребольшая, богатая всякими природными ресурсами и потому совсем не жадная, что ее соседям, конечно, очень нравилось, но в то же время и возбуждало в них нездоровые настроения.

И вот, значит, включают однажды вечером Иванушка с дедом телевизор, а там промеж рекламы и рекламы говорят: «Война! Напал на нашу Родину коварный да беспощадный враг. В связи с чем объявляется мобилизация годных к строевой. На всякий случай. Потому что пока, вообще-то, не только танков, пушек, аэропланов, фуражу и баллистических ракет хватает, но и личным составом штат укомплектован. Генералов так даже имеется некоторый избыток, можно было б с неприятелем поделиться, но у неприятеля своих генералов – как нерезаных собак».

– Дед! – тотчас загорелся Иванушка. – Айда на войну!

– Ты же слышал – фуражу хватает!

– Ну, дед! Когда еще такая возможность представиться!

– Что – годных к строевой!

– Ну, де-е-д!

– Тьфу!..

Хотя, вообще-то, дед совсем даже не против был на войну прошвырнуться. Потому что, когда он родился, большая война только-только закончилась, и дед все детство своему отцу завидовал, что тот сильно пораненный пришел, но еще слегка стыдился отца, умудрившегося ни одной боевой награды не заслужить, тогда как он-то, дед, если доведись, уж не оплошал бы! Или – голова в кустах!

Ну, а потом было на редкость затяжное мирное время. Дед вырос, служить попал в стройбат, потому что годным к нестроевойоказался, а когда опять войны пошли – локальные, как их придумал кто-то называть, – дед снова был штатским. И на локальные, от которых прямой и непосредственной угрозы Родине не просматривалось, его как-то не тянуло. Тем более что впечатление об армии у него и в стройбате вполне, притом бесповоротно, сложилось.

Но тут-то – совсем иное дело! И, оказывается, детская мечта отличиться в боях за свободу и независимость Родины никуда не делась, а лишь дремала до поры! Тут же мгновенно проснулась.

Впрочем, конечно, теперь-то дед куда отчетливей понимал, что насчет «головы в кустах» проблем, скорей всего, не будет, а вот насчет «груди в крестах» не стоит даже в голову брать – те, которые в штабах наградные фонды «пилят», таких, как дед, насквозь видят и ни за что, ни при каких обстоятельствах их в списки не включают. Разве только – на благодарность от Верховного Главнокомандующего. То есть все понимал дед, и на эти цацки ему было в высшей степени наплевать. Вот только Иванушка…

И пошли они проситься на войну. А там, возле военкомата, уже собралась целая толпа молодых крепких мужиков, да и женщин немало пришло. Причем – не провожать, а – тоже. Патриотический-то порыв – это ведь такое дело…

– Видишь? – спросил дед.

– Вижу, – ответил Иванушка.

– Понимаешь, что у нас с тобой – никаких шансов?

– Понимаю…

И они вернулись домой. Даже очередь занимать не стали. И другие пацаны с другими дедами – тоже…

Однако с того дня средство массовой информации в их доме уже не выключалось сутками. Боялись пропустить какие-нибудь важные сводки с фронтов. Да ведь программа телевещания с началом войны резко переменилась. Телевидение враз сделалось таким приторно патриотичным, что порой даже самых завзятых, никогда не терявших своего основного чувства патриотов заметно подташнивало. Особенно когда какой-нибудь Шмайсер или другой телеакадемик брались всех учить Родину любить. Нет, делали-то они это весьма убедительно и профессионально, и кто впервые эти лица увидал да впервые эти языки услыхал, наверное, и, минуты не колеблясь, самовольно рванули на ближайший фронт. Вот только вряд ли были такие телезрители в огромной стране.

Само собой, не стало вражеских фильмов. Причем не только таких, где соплеменников Иванушки и деда, одетых посреди лета в зэковские ушанки, пачками кончает какой-нибудь супермен, или где один ихвертолет лихо разделывается с целой тыщей нашихтачанок; но также и таких, где всесторонне рассматриваются проблемы сексуальных меньшинств да страдания безответно влюбленных миллиардеров. И даже совершенно невинные мультики вылетели из сетки вещания! То есть, казалось бы, все получилось по поговорке, «заставь дурака Богу молиться…», однако подобное объяснение годится опять же только для дураков…

Поубавилось и попсы. Ее тщательно отфильтровали. Правда, тот, который «есаул, есаул…», теперь вообще скакал по экрану беспрерывно, порой почти выскакивая наружу.

Вернулись на экран фильмы да песни дедовой юности. И даже юности его деда. Классический балет после долгого отсутствия восторжествовал снова. И все это чрезвычайно бодрило патриотическое чувство, пока не стало понемногу утомлять, а потом и раздражать все больше. Оказалось, хотя прежде думалось совсем иначе, что фильмы да песни дедовой юности тоже бодяга та еще, а классический балет хоть и неизменно высок, но до него ж таки надо было как-то и где-то предварительно дорасти, а если кто дорасти своевременно не удосужился, то и не выйдет.

Сводки же с фронтов удручали все более. Враг развивал успех. И в призывах Родины все явственней звучали истеричные нотки: «И аэропланов много, да летать на них некому, и фуражу в достатке, да лошади перебиты, и танки есть пока, да экипажи формировать не из кого! И даже генеральские вакансии начали появляться, правда, не потому, что генералы сложили буйны головы на полях сражений, мчась в атаку на лихом коне и увлекая за собой армии да фронты, а потому, что многим давным-давно пора по выслуге лет да и по состоянию здоровья в отставку, вот они и воспользовались конституционным правом…»

Тогда деду еще подумалось, помимо прочего, что, выходит, в мирное-то время не зря столько говорили про депопуляцию. Вымираем, дескать. Но он не верил, что – до такой степени. Ведь великие полководцы во всех предыдущих войнах никогда с людскими потерями особо не считались и высказывались жизнеутверждающе: «Бабы еще нарожают!» Не хватало же всегда, наоборот, инструментов для войны. А теперь – ишь ты!..

К тому времени Иванушкины родители уже были на позициях. Папа воевал на флоте, мама, еще в институте получившая вместе с дипломом аттестат медсестры, исполняла патриотический долг в одном фронтовом госпитале. И снова пошли Иванушка с дедом в военкомат, заколотив окна избушки досками да написав на воротах: «Все ушли на фронт!» Видать, ни малейших сомнений не было у них уже.

А там теперь вся толпа из таких вояк состояла. И многих, хотя не всех, брали. Наших удовлетворили тоже. Хотя для порядка кое о чем спросили:

– Учетная воинская специальность, звание?

– Военный строитель, рядовой! – ответил дед четко.

И внук за него покраснел. Или испугался, что на этот вопрос ему сейчас – тоже отвечать.

– Придется переучиваться.

– Придется…

Иванушку же дядя военком ни о чем не спросил. Ему и так все ясно было…

Чуть их не разбросали по разным подразделениям, но внук с дедом встали на принцип: либо мы – вместе, либо – вообще отказываемся от намерения. Имеем тоже конституционное право. Хотя – на понт брали, конечно. Куда б они делись, в конце концов-то.

И взяли у Иванушки с дедом подписку о неразглашении военной тайны, но саму тайну отчетливо не сформулировали, сказали только, что, мол, вся наша здешняя жизнь, обычаи, нравы и традиции есть наибольшая для всего остального мира тайна.

«Тайна хорошая, глубокая, – решили промеж себя наши новобранцы, расписываясь, кто как умеет, – захочешь – не разболтаешь». И отправились на медкомиссию, чтобы потом – в летную школу.

Вообще-то, дед против танка ничего не имел. И он бы его, пожалуй, довольно легко освоил. Но Иванушке хотелось летать. И пришлось деду гипертонию свою застарелую скрыть, наглотавшись сверх всякой меры эналоприла, а насчет геморроя гнать пургу, мол, нисколько не мешает, мол, я его даже не ощущаю вовсе, мол, в танке-то трясет, а в аэроплане – нет, так что с геморроем одна дорога – в авиацию.

И не особо-то дед при этом душой кривил. Потому что, не имея ничего против танка, он и против крылатой машины не имел ничего, более того, вполне согласный был с внуком, что аэроплан по-любому круче трактора с пушкой, однако порассекать в небе даже мечтать никогда не смел. Но если можно, так – с дорогой душой!

И выучились Иванушка с дедом на летчиков-истребителей и стали воевать с врагом в составе одного истребительного авиаполка, где одного из них сразу любовно прозвали «сыном полка», а другого, не менее любовно, «дедом». И, что самое невероятное, деда за всю войну даже ни разу не парализовало от перегрузок!

Само собой, грядущая неизбежная победа опять, как обычно, ковалась в тылу, народ, как обычно, себя не щадил ради победы, но еще его и другие желающие, как обычно, не щадили, бабам рожать было практически не от кого, но они все равно при всяком удобном случае рожали. Но все же имела эта война и некоторые существенные отличия от войн предыдущих. Так, в частности, она здорово помогла не только народонаселение в целом да основные и производственные фонды резко сократить, но и существенно поубавила паразитический класс, который никогда еще в истории не имел возможности столь открыто и ничем не рискуя свое волеизъявление выражать. В смысле, свои симпатии-антипатии. То есть представители паразитического класса, метко и незлобиво прозванные в народе «плохишами», не желая терпеть никаких неудобств от войны, совершенно свободно и даже без какого-либо досмотра пропускались через линию фронта с чемоданчиками, в которых ничего, кроме пары белья да туалетных принадлежностей, не было, потому что основные активы с довоенной еще поры находились по ту сторону.

Воевали Иванушка и дед, как и намеревались, вполне геройски. Летали парой: внук – ведущим, дед, соответственно, – ведомым, не раз спасали друг другу жизнь, много самолетов противника сбили они, но и самим гореть по несколько раз доводилось тоже, выбрасываться с парашютом на территорию, временно занятую врагом, пробираться потом к своим, но чаще кто-то из двоих, в бою машину сохранивший, исхитрялся сесть неподалеку и вывезти товарища под огнем обозленного врага.

А однажды их сбили обоих сразу. Дед прошляпил. И поймали. И допрашивали. Военную тайну вызнать хотели. Предлагали каждому по сто банок варенья да по десять коробок печенья, но Иванушка и дед только дерзко хохотали врагам в лицо, за что их потом целый день не кормили да еще другими разными способами издевались, заставляя, в частности, палас пылесосить да игрушки, которые сами же разбросали, собирать. Бить, правда, не били, но дошло бы, конечно, и до этого, если бы наши герои не вырыли ночью подземный ход да не сбежали, прихватив с собой много разных трофеев и секретных планов.

Они сбежали и благополучно добрались до своего расположения, где их подвергли тщательной проверке. Мол, небось, вы, ребята, выболтали на фиг под пытками нашу с вами военную тайну и встали на путь прямого пособничества? На что Иванушка и дед сперва напомнили о презумпции невиновности, а когда это не подействовало, сказали напрямки: да вы сами-то из каких, вообще-то, будете, мужики, уж больно нам ваши рожи знакомые, а не вас ли до войны по телевизору показывали в качестве оборотней в погонах? На что в ответ их поздравили с успешным прохождением проверки и дали новые самолеты.

Прямо скажем, черта с два бы Иванушка с дедом отстояли от врага свою Родину, потому что под конец стало не только личного состава населения уже не хватать для войны, но и матчасть всю подчистую издержали, а одним фуражом не много навоюешь. Однако веское слово сказали, как и прежде всегда говорили, «Родины просторы, горы и долины…». А также – дороги и эти… Которых всегда подавляющее большинство. То есть сама Родина, которую все без исключения правители пытаются подменить собой, и это получается, пока не наступает очередная, как говорится, суровая година…

Углубился враг на территорию, а это ведь не какая-нибудь маленькая страна, в которой, куда ни углубись, все равно до своих баз рукой подать, и начались у врага перебои с комфортом – важнейшим фактором жизнеобеспечения и самым наступательным из всех наступательных компонентов войны. Биотуалеты, в частности, из-за бездорожья и стремительного наступления безнадежно отстали, а бойцы-то, оказывается, без них – просто на корточках – вообще разучились. Думали, не разучились, а попробовали – ни в какую. И тотчас – паника среди военщины, сразу на родине военщины марши протеста пошли, притом не только мирные да с позволения властей, но и стихийные – бессмысленные да беспощадные, как про них один классик сказал. И правительства разбойной коалиции одно за другим – на попятную. И стали выводить контингенты. А Иванушка с дедом да товарищи их боевые, само собой, им, контингентам, – в хвост и в гриву!

А враг-дурак будто не знал, что так уже сто раз бывало! А если знал, то, как и его предшественники, не избежал старых как мир заблуждений: что он умней всех своих предшественников и что на его стороне финансовая мощь да весь технический прогресс. То есть выходит, враг свою-то военную тайну не усвоил толком, а уже на чужую губу раскатал. Вот же – глаза завидущие, руки загребущие!..

И пришла победа…

Как и предвидел дед, наградами их с Иванушкой обошли. И он решил, чтобы внук не расстраивался, немного схитрить: ночью, когда Иванушка спал, достал из древнего комода старую шкатулку, до которой тот чудом пока что добраться не успел, вынул из нее собственные давние побрякушки – не награды, а просто значки: «Ударник коммунистического труда», «Почетный донор» да «Отличник военного строительства» – отчистил с них зелень и, пользуясь тем, что Иванушка пока читать не умеет, утром торжественно вручил, само собой, не удержавшись от маленького, но впечатляющего вранья. Дескать, ночью был проездом на всемирную конференцию по обустройству послевоенного мира сам Верховный Главнокомандующий, будить своего отважного сокола не разрешил, а приказал от его имени и по его поручению, так сказать… Вот…

«Вырастет – посмеемся вместе!» – подумал еще дед.

Иванушкины родители вернулись с войны также невредимыми, живыми и краше прежнего. Чего не скажешь про миллионы других соотечественников. На Родине свирепствовали, разумеется, разруха и голод. И враг, опозорившийся, конечно, здорово, но, как обычно, навсегда не поверженный, уже руки опять потирал: «Ну, ты, дура, все равно же на карачках скоро приползешь! За кредитами. И тогда уж…» То есть снова предвкушал, что – не мытьем, так катаньем…

И просчитался. Не учел оставшихся после всех побоищ запасов фуража. Не подумал, что военная тайна этой Родины и в том, в частности, состоит, что народ, если ничего нет, может какое-то время на фураже продержаться. А потом насадит, где только можно, стратегической картошки и уж на картошке-то!..