Текст книги "Вдали от солнца (СИ)"

Автор книги: Александр Басов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Вы уверены? Опытному человеку вполне по силам незаметно проникнуть в ваш кабинет.

– Может быть. Вот только записи я делаю не ежедневно. Для того чтобы хорошо ориентироваться в ситуации, одного дневника недостаточно.

– Здесь вы правы. Агент не стал инсценировать несчастный случай и не позаботился надёжно спрятать тело. Это говорит о том, что он действовал торопливо, без предварительной подготовки. – Стал рассуждать Осмунд. – Информация, благодаря которой агент проявил активность, была получена им совсем недавно, и это заставило его пойти на риск.

– Если мы потеряем сержанта Ладвига, – вздохнул Манфред, – то окажемся в тупике, выхода из которого я пока не вижу.

– Судя по всему, агент тоже об этом догадывается. Вы же проводите со своим помощниками совещания, господин егермайстер? Вас же предупреждали о необходимости соблюдения режима строгой секретности.

– Совещания – это громко сказано. Насущные проблемы я обсуждаю только с Роющим Псом. Беседа ведётся на языке дикарского племени Куницы. Кроме нас двоих, его никто здесь не понимает. Даже если кто-то нас подслушает, то не разберёт ни слова. Ни Адольф, ни Луц при наших беседах с Роющим Псом не присутствуют. Их задача – контроль за исполнением уже намеченного плана, а не выработка новых идей.

– Двое помощников не посвящены в подробности проекта, а третий – наоборот – чересчур информирован. Как тут не возникнуть подозрениям. – Осмунд сделал паузу, потом спросил: – Насколько, по-вашему, благонадёжен Роющий Пёс?

– Настолько, что я доверяю ему так же, как себе.

* * *

О таинственной тюрьме Грета решила разузнать в церкви, ведь, именно там каждый день обменивались новостями самые информированные горожане. Когда под одной крышей собирается столько разных людей, среди них всегда отыщется любитель порадовать остальных свежими сплетнями. А таких любителей среди прихожан церкви, которую обычно посещала Грета, всегда было в избытке. Самые нетерпеливые из них шушукались даже во время богослужения, чем вызывали сильное недовольство священников. Кода служба заканчивалась, прихожане сбивались в стайки по несколько человек и уже в открытую продолжали обсуждать новости. В центре внимания обычно оказывались чьи-то любовные похождения, затем разговор затрагивал цены на городском рынке, не обходилось без критики Магистрата и заканчивалось всё пересказом событий, происходивших за пределами Эгельбрука. Не всем слухам стоило верить, но те, кто был в состоянии отличить правду от вымысла, могли почерпнуть для себя много интересного.

Грета приходила в церковь, чтобы помолиться Богам, не одобряла пустой болтовни, и никогда не прислушивалась, о чём судачили сидевшие рядом с ней люди. Перед выходом из дома она долго молилась, прося у Великой Матери прощения. Грета впервые в жизни направлялась в церковь с мыслями, весьма далёкими от тех, которые должны присутствовать у истинно верующего человека. За порогом божьего храма нужно было оставить всю мирскую суету и всецело посвятить себя общению с Высшими Силами. Грета принадлежала к числу тех, кто чистоту помыслов ставил превыше всего. Священники не уставали повторять пастве, что мысли оскверняют сильнее, чем неблаговидные поступки, и очиститься нельзя без добровольного признания собственной греховности. При желании, Грета могла найти себе оправдание, но она была не из тех, кто легко идёт на сделку с совестью.

Чего только она не наслушалась во время богослужения от сидевших на соседних скамьях женщин. Создавалось впечатление, что все они пришли в церковь только для того, чтобы поболтать, как будто для этого у них не было другого времени и места. С замиранием сердца Грета ждала, что вот сейчас разговор свернёт на интересующую её тему, но прихожанки, как нарочно, обходили стороной этот вопрос. Лишь, однажды кто-то обмолвился об арестованном племяннике, но другие женщины выразили своё отношение только сочувственными восклицаниями. Решив направить беседу в правильном направлении, Грета дождалась паузы и спросила:

– Говорят, в какой-то тюрьме надзирателям повысили жалование.

– О! – Моментально отозвалась её соседка, – вы, я вижу – вдова. Мечтаете о новом замужестве? Должна предупредить, что надзиратель – не самый лучший выбор.

– Нет. – Твёрдо ответила Грета, понимая, что нужно быстрее уйти от обсуждения темы брака. – Цех, в котором состоял покойный муж, выплачивает мне пенсию. Стоит повторно выйти замуж, как я сразу же лишусь этих денег. Нет, вдовье положение меня вполне устраивает.

Прихожанки одобрительно закивали головами, кое-кто понимающе усмехнулся, и сразу же речь зашла о том, что не испытывающая нужды в деньгах женщина вполне может позволить себе даже небогатого любовника. После таких слов возник оживлённый обмен мнениями, продолжавшийся до самого окончания богослужения. У Греты больше не было возможности вставить, хоть словечко, и ей ничего не оставалось, как досадовать на бесцельно потраченное время.

Несколько дней подряд она приходила в церковь только за тем, чтобы слушать разговоры и всё больше убеждалась в бесполезности этих попыток. Люди старательно избегали обсуждения любых вопросов, связанных с местами лишения свободы, а также с теми, кто в них томился. При этом прихожане сами признавались, что почти у всех есть родственники, или знакомые, которых не миновала такая судьба.

– Не нужно упоминать о подобных вещах. – Посоветовала Грете какая-то женщина. – Можно накликать беду. Ещё неизвестно, что хуже – увидеть утром паука над своей кроватью, или произносить вслух...

Движения её губ были выразительны, поэтому ни у кого из окружающих не осталось сомнения, что это слово "тюрьма".

Потерпев неудачу, Грета поняла, что пришло время обратиться к платным осведомителям. За таким пышным названием скрывались обыкновенные оборванцы, которых в Энгельбруке проживало больше, чем блох на старой собаке. За небольшую сумму они могли разузнать всё, что интересовало нанимателя. Единственная проблема состояла в том, что достоверность полученной таким способом информации была невысока. Желая получить свои деньги, оборванцы беззастенчиво врали с таким честным выражением лица, что вводили в заблуждение даже умудрённых опытом людей.

Грета имела некоторое представление о том, как общаться с городским отребьем, чтобы не оказаться ими обманутой. Этому она научилась у мужа, который неоднократно прибегал к услугам энгельбрукских оборванцев. Казалось бы, что могло быть общего у мастера Цеха булочников и криминальных обитателей района под названием "лисья нора"? Периодически в городе открывались хлебные магазинчики, хозяева которых называли себя свободными пекарями и не считали нужным вступать в цеховое сообщество. Пользуясь тем, что Магистрат поощрял свободное предпринимательство, конкуренты сбивали цены, уводили постоянных клиентов.

Бороться с ним легальными методами было очень затруднительно, поэтому булочники прибегали к услугам обитателей "лисьей норы". Оборванцы с удовольствием выполняли работу, состоявшую в том, чтобы создать дурную славу свободным пекарям, а также их продукции. Не обходилось и без хулиганских выходок с избиением владельцев хлебных магазинов и поджогами принадлежавшего им имущества. Со стороны Цеха булочников, криминальные действия координировал ныне покойный муж Греты, мастер Густав.

Он имел влияние на главарей оборванцев, лично с ними договаривался, и криминальные авторитеты никогда его не подводили. О таких знакомствах не принято кричать на каждом углу, и не все состоявшие в цехе булочники знали, чем ещё помимо выпечки занимается добродушный и неизменно приветливый мастер Густав. Несмотря на всю неприглядность подобного рода деятельности, он гордился тем, какую пользу приносил всему цеховому сообществу. Рассказать об этом Густав мог только жене, что и делал по вечерам за кружкой любимого монастырского пива.

– Договариваться с людьми умею даже лучше, чем выпекать праздничный штрудель, – хвалился он перед Гретой. – Родись я в другой семье, был бы сейчас преуспевающим адвокатом, а то и советником Магистрата. А так приходится торчать в пекарне и следить за тем, чтобы ленивые подмастерья не совали немытые руки в тесто и не сметали туда соринки. Всё потому, что отчим отдал меня в ученики к булочникам и после этого навсегда забыл о моём существовании. Всего в этой жизни я добился сам. Трудился и учился, и снова учился, пока не постиг всех секретов нашего ремесла. Но знаний недостаточно. Не стать бы мне никогда мастером, если бы не свободные пекари.

Когда они только-только начали открывать свои лавчонки, наши мастера сильно заволновались, и было отчего. Стала падать прибыль, начали уходить постоянные покупатели. Цех не развалился только благодаря фирменной выпечке, которая готовилась в праздничные дни. Как ни старались свободные пекари, а повторить наши рецепты им не удавалось. Зато эти прохиндеи спустили цены на утренний хлеб до такого уровня, что в один из дней мы не смогли продать ни одной булки. Это могло стать началом краха, если бы не я. В то время мне начали доверять переговоры с поставщиками пряностей. По идее, я должен был помогать мастеру Вермандо, в обязанности которого и входила закупка различных приправ. На деле, переговорами занимался один я, а мастер инспектировал питейные заведения, выбирая, те из них, где работали самые грудастые официантки.

Пока я вёл переговоры, он тискал девок и бочонками пропускал через себя пиво. На похотливого козла Вермандо я не в обиде. Это с его подачи меня отправили искать выход из сложной ситуации, в которой оказался Цех булочников. Поначалу мне было предложено втереться в доверие к кому-нибудь из свободных пекарей и попытаться склонить его к вступлению в наш Цех. Мастера были готовы простить все обиды, забыть о понесённых убытках, лишь бы сохранить своё право торговать по установленным ценам. Свободные пекари тоже получали от этого немалую выгоду, но они предпочли остаться независимыми и не захотели накидывать себе на шею верёвку, за которую в любой момент мог потянуть Совет мастеров из Цеха булочников.

Когда мне стало ясно, что полюбовно с конкурентами не договориться, пришлось вспомнить о

своих старых связях. Ещё в ученичестве, я немало побегал по городу с тяжёлой корзиной, разнося горячую выпечку, и обзавёлся множеством знакомых из самых разных слоёв общества. Связи у меня были повсюду, в том числе и в "лисьей норе". Тому, кто не знает, как там всё устроено, может показаться, что в этом квартале нет ни закона, ни порядка. Они правы, лишь отчасти. Просто там судебное уложение города Энгельбрука не имеет никакой силы.

Правила устанавливают живущие в "лисьей норе" люди, и правила эти, порой более справедливые, чем те, которые написаны юристами в напудренных париках. Постоянно общаясь с людьми, я постиг истину: о человеке нужно знать две вещи. Первое: что он собой представляет на самом деле, и второе: кем он сам себя считает. Этого достаточно для понимания, как и о чём с ним нужно разговаривать, и какие подобрать слова, чтобы не услышать отказ. В этом я деле достиг мастерства. Думаешь, это просто, нанять шайку оборванцев, чтобы они разгромили хлебную лавку конкурента, устроив там сатанинскую пляску? Это только, кажется, что за деньги они готовы сделать всё, что прикажут.

Попробуй обратиться к первому встречному обитателю "лисьей норы", и тебя тут же обманут, а то и ограбят, узнав о наличии денег. Нападение на хлебную лавку – дело хлопотное, и в чём-то даже опасное. Если оборванцы и возьмутся за это, то не факт, что доведут дело до конца и заказчик останется доволен результатом. Когда люди не понимают, для чего их наняли и не получают от работы удовольствия, то деньги никогда не станут для них серьёзным стимулом. Я сумел договориться с обитателями "лисьей норы" и настолько заинтересовать их своим предложением, что потратил меньше средств, чем получил из казны Цеха. И говорю об этом, без всякого смущения, потому что для Цеха булочников это слишком незначительная плата за спасение.

Грета бывала только на улицах, сопредельных с «лисьей норой», и вглубь квартала не заходила ни разу. Так поступало большинство благоразумных жителей Энгельбрука, не рисковавших прогуливаться по этой части города без особой надобности. На границе кварталов находился небольшой рынок, прозванный горожанами «воровским». Здесь действительно продавались разнообразные вещи, которые сменили своих хозяев благодаря ловким рукам любителей поживиться чужим добром.

Вещи с монограммами, гербами, или другими приметными знаками воры реализовывали за пределами городских стен или находили особых покупателей, не склонных задавать лишних вопросов. В открытую продажу поступали только те предметы, на которые не смогли бы предъявить свои права их бывшие владельцы. Желая вернуть утраченную вещь, они были вынуждены приобретать её на воровском рынке, благо цены позволяли это сделать без риска для семейного бюджета. Многих горожан раздражало, что преступники на легальных основаниях занимаются перепродажей краденого имущества.

Формально здешние торговцы не нарушили ни одного закона, и даже платили небольшую пошлину за то, что рынок действует на принадлежавшей городу земле. Жители Энгельбрука, требовавшие запретить торговлю на воровском рынке, так и не получили поддержки в Магистрате. Чиновники уверяли обратившихся к ним заявителей, что рынок будет закрыт после первого же случая продажи предмета, криминальное прошлое которого будет доказано. Это на время успокаивало жаждавших справедливости горожан, а рынок продолжал процветать, собирая дань с тех, кто не позаботился о сохранности своего имущества.

Грета окинула взглядом сидевших с обеих сторон улицы торговцев, пытаясь отыскать того, кто был ей нужен. Последний раз она слышала об этом человеке от своего мужа, но с тех пор прошло слишком много времени, и власть в «лисьей норе» могла смениться. Не обращая внимания на разложенный прямо на земле товар и расхваливавших его торговцев, она двинулась вверх по улице. Возможно, где-то среди выставленных на продажу вещей лежал её кошелёк, который воры умыкнули несколько дней назад, воспользовавшись толкотнёй на выходе из церкви.

В кошельке хранился рисунок, на котором советник третьего класса Колман нарисовал похожую на рыбину башню. О деньгах Грета и думать забыла, а пропажу рисунка переживала сильно, опасаясь, что у неё не хватит слов для описания изображённого там места. Она хорошо запомнила рассказы мужа о нравах обитателей "лисьей норы", поэтому пришла на воровской рынок, без единой монеты в кармане. Несколько раз проходившие мимо люди задевали её плечом в тот момент, когда с противоположной стороны находился другой прохожий, который сразу же бросался на помощь потерявшей равновесие женщине. При этом он задерживал руку на талии несколько дольше, чем требовалось, проверяя одежду на предмет кошелька или зашитых в пояс монет.

Нужного ей человека Грета увидела в самом конце улицы. На низенькой скамеечке сидел седой сморщенный старичок в сильно поношенной одежде, а перед ним были разложены гнутые и проржавевшие столовые приборы. Выглядели они едва ли не старше самого продавца, грустно глядевшего на посетителей воровского рынка. Казалось, он попал сюда совершенно случайно, просто перепутал квартал города и теперь не знает, что ему делать со своим неприглядным товаром. Ни один из покупателей даже не взглянул на кривые железяки, годные только на то, чтобы отдать их даром какому-нибудь кузнецу.

Сдерживая волнение, Грета подошла ближе и сказала:

– Товар слишком хорош, чтобы продаваться в подобном месте. Вы не пробовали предложить его антикварам?

Эти слова не являлись условной фразой. Просто нужно было дать понять торговцу, что перед ним не обычный покупатель. Старичок подслеповато прищурился:

– Да ты понимаешь толк в редких вещицах, красавица. Отчего сама не обратилась в антикварную лавку?

– Люди там несообразительные, не догадываются, чего от них хочет посетитель.

– И чего же хочет посетитель?

– Поговорить за чашкой чая с интересным человеком, – ответила Грета, понимая, что нельзя сразу же переходить к цели своего визита. – Вспомнить прежние времена.

– Отчего ж не вспомнить, – согласился старичок. – Дело хорошее. Что предложишь к чаю, красавица?

– Сожалею, но угощение я с собой не взяла. Покойный муж мой, мастер-булочник Густав, когда-то прекрасно готовил праздничный штрудель. Такого сейчас уже никто не делает.

– Отлично помню выпечку покойного Густава. Особенно его фирменный марципановый рулет.

– Вы что-то путаете, уважаемый. Муж мой терпеть не мог миндаля, и все, что из него готовят, поэтому в рецептах своих марципан никогда не использовал.

– Да неужели? – Всплеснул руками старичок. – Совсем никудышной стала память! Извини, красавица, что напраслину на уважаемого горожанина возвёл. Да смилостивятся над душой его Великие Боги.

– Я не в обиде, – улыбнулась Грета. – Приятно пообщаться с человеком, который хорошо знал Густава. Он был прекрасным специалистом в своём деле и, несмотря на это, мастером стал только благодаря умению договариваться с людьми.

– Верно, – кивнул старичок, поднялся на ноги и предложил: – Приглашаю тебя в гости, красавица. Поговорим, прежние времена вспомним.

Он отворил дверь ближайшего дома и, пропуская женщину вперёд, предупредил:

– Угощением я тоже не запасся, так что к чаю будет только разговор.

Грета с опаской вошла и очутилась в обычной, небогато обставленной комнате, где ничто не намекало, что хозяин дома является самым влиятельным человеком в "лисьей норе". Старичок предложил гостье присесть за стол, а сам вскоре вернулся с чайником и двумя простыми глиняными кружками.

– Не знаю, насколько по вкусу тебе мой чай придётся. Если не понравится, то не обессудь, другого в доме не держу.

Грета осторожно пригубила напиток и усилием воли заставила себя проглотить то, что очень хотелось выплюнуть. Терпкий, с явно выраженной горечью, настой был совершенно не похож на тот чай, который пили нормальные люди.

– Необычно. – Вежливо ответила она, отставив в сторону кружку. – На мой взгляд, излишне терпкий.

– А ты ещё глоточек сделай, не стесняйся. Может быть, вкус лучше проявится.

Послушно отхлебнув из кружки, Грета поняла, что старичок был прав. Вкус действительно проявился, но совсем не в лучшую сторону. Терпкое ощущение усилилось до такой степени, что язык с трудом ворочался во рту, прилипая к щекам и нёбу.

– Ну, как? – Ласково улыбнулся хозяин дома. – Распробовала?

– Да. – Согласилась гостья. – Излиш...шне терп...фкий.

– Какая ты упрямая, – покачал головой старичок. – Не хочешь уважить пожилого человека. Разве трудно ответить, что чай понравился? Тебе бы это ничего не стоило, а мне было бы приятно такое слышать. Ну, будь умницей, скажи, что чай очень вкусный.

– Если вы считаете его вкусным, значит, так оно и есть.

– Собственное мнение я хорошо знаю. Мне хотелось бы услышать твоё.

– Редкостная гадость. – Произнесла Грета, решившая, что перед этим она проявила достаточно вежливости, и настало время сказать правду.

Вопреки ожиданиям, старичок обижаться не стал. Он даже засмеялся, а затем пояснил:

– Когда-то Густав точно так же ответил на этот вопрос. Если у меня и оставались сомнения по твоему поводу, то сейчас они рассеялись. Слушаю тебя, красавица.

Грете не пришлось долго объяснять причину, которая привела её в "лисью нору". Как только она начала говорить о тюрьме, которая со всех сторон окружена водой, старичок сделал утвердительный кивок:

– Это место мне знакомо. Если нужно, то объясню, как туда добраться. Одного не понимаю: зачем тебе это понадобилось, красавица? В Озёрном замке сидят те, кому на волю больше не выйти. И повидаться с ними тоже нет возможности. Или ты решила человека оттуда выкупить?

– Как это, выкупить? За деньги?

– Нет, за деньги не получится, – засмеялся собеседник, – а вот за большие деньги – шансы есть.

– Расскажите! – От волнения у Греты пересохло во рту, и она машинально сделала большой глоток уже остывшего чая, совсем не ощутив никакого вкуса.

– Есть в Озёрном замке человек, к которому можно обратиться с подобной просьбой. Деньжата он сильно любит, поэтому сумма должна быть такой, что хватило бы на покупку дома в городской черте Энгельбрука. Иначе не стоит и связываться.

– Я единственная наследница Густава, и могу продать принадлежавший ему дом, но есть одна проблема. Дом находится в квартале булочников, поэтому его нельзя продать без ведома Цеха. Они могут наложить вето на любую сделку, если им не понравится покупатель. Если же я захочу продать дом Цеху булочников, то в этом случае, получу только половину от его стоимости.

– Защищаются от нежелательных соседей, – ухмыльнулся старичок. – Ты всерьёз надумала продавать дом, красавица? Мне бы пригодилась недвижимость в квартале булочников.

– Боюсь, что Цех не одобрит сделку... – Вздохнула Грета.

– Если контракт составит грамотный юрист, то никуда они не денутся, одобрят. Нет таких законов, в которых нельзя было бы найти лазейку. Для этого и существуют юристы. Денег получишь достаточно, не обижу. Хватит на то, что ты задумала. Чуть позже, я расскажу, к какому человеку в Озёрном замке тебе следует обратиться.

– А как мне туда проникнуть? Такое место должно хорошо охраняться.

– С этим я тебе помочь не смогу. Придумаешь на месте. И вот ещё что. Денег с собой не бери. Опасно. Человеку тому скажешь, оплату его услуг гарантирую я.

– Я даже не знаю, где мне хранить такую сумму... – Грета смущённо улыбнулась и пожала плечами.

– Поступим так. – Сказал после некоторого раздумья старичок. – Получишь от меня вексель на предъявителя. Вексель будет составлен так, что имя предъявителя должно быть заверено моей подписью. Поэтому за деньгами он вынужден будет прийти сюда.

– Мне неизвестно ваше имя. Густав никогда его не упоминал.

– Скажи, что тебя прислал Лисий Ус. Если этого окажется недостаточно, покажи тому человеку условный знак. Вот такой. Запомнила? Могу повторить.

– Прилично ли будет... перед совершенно незнакомым мужчиной... – Засомневалась Грета.

– Ничего особенного. – Успокоил её старичок. – Он в своей жизни и не такое видывал. Теперь я расскажу, как выглядит нужный тебе человек.

* * *

От коробочки со сверкающим шариком Дигахали долго не мог отвести взгляд. Именно её он собирался попросить для себя в тот день, когда обязательства по отношению к белым людям будут выполнены. Это была совсем небольшая плата за то, что он так долго работал на йонейга и за всё время ничего у них не потребовал. Манфред никогда не говорил, будто сверкающий шарик представляет какую-либо ценность, он, лишь упоминал, что это очень опасная вещица, требующая осторожного обращения. Дигахали не считал нужным делиться со старшим своими планами на будущее, считая неприличным делать намёки относительно вознаграждения. О сверкающем шарике охотник думал часто и давно уже считал его своей собственностью, права на которую ещё не успел предъявить.

Тем тягостнее было осознавать, что мечта становится несбыточной по прихоти Манфреда, вздумавшего подарить коробочку с шариком другому йонейга. Видимо, старший решил сделать подношение большому человеку, от которого напрямую зависело его будущее. В этом нет ничего необычного, или предосудительного, если бы не полная бесполезность такого подарка. Дигахали достаточно узнал белых людей, чтобы понять их систему ценностей, в которую никак не вписывался сверкающий шарик, способный причинить вред неосторожному владельцу. Бутылка с настоянной на травах аджила – прекрасный подарок для йонейга, лучше могли быть только деньги, золотые украшения, или хорошее оружие.

Увидев заветную коробочку, охотник ничем не выдал охвативших его чувств. Не сообщив старшему о своих намерениях, он лишился возможности получить сверкающий шарик из его рук, но это не означало, что с мечтой следовало расстаться навсегда.

"Наверное, настал день, когда я должен покинуть Манфреда и присоединиться к человеку, для которого везу в город эту коробочку. – Подумал Дигахали. – Только так я сохраню возможность получить то, о чём давно мечтаю".

Ещё не успев покинуть Озёрный замок, охотник принял решение и предстоящую поездку в город стал рассматривать, как знакомство со своим будущим работодателем. Его собственные планы по поводу сверкающего шарика особой оригинальностью не отличались. Из рассказов старшего, Дигахали понял, что все, кто касался опасной вещицы, попадали под влияние Ходящих-над-головами, способных насылать страхи и даже сводить людей с ума. Повредиться рассудком охотник не боялся, справедливо полагая, что и так был близок к этому состоянию в тот момент, когда его нашли люди Манфреда. Дигахали очень хотел встретиться с кем-нибудь из Ходящих-над-головами, чтобы задать один-единственный вопрос: почему они убили только демона и пощадили его самого? Неужели только для того, чтобы он тосковал, будучи не в силах возвратиться к прежней жизни? А может быть они дали ему шанс вернуться и потребовать объяснений у того, кто лишил жизни существо, ставшее для охотника ближе, чем многие сородичи из племени Куницы.

"Я вправе отомстить. – В который раз говорил себе Дигахали. – Только бы узнать, где искать Ходящих-над-головами. Если удастся встретиться с убийцей моего Ссгина, я брошу ему вызов, и пускай только попробует уклониться от поединка. Он в любом случае опозорит себя перед соплеменниками, по каким бы законам они ни жили. Я выйду биться, имея в руках только нож. Если честь для них что-то значит, то со мной будут сражаться равным оружием. Будет ли победа на моей стороне, или нет – не имеет никакого значения. Я сделаю то, что подсказывает сердце".

Вместе с потерей Ссгина исчезла частичка души Дигахали, и образовавшуюся внутри пустоту до сих пор ничем не удалось заполнить. В этом ему могла помочь месть, но Ходящих-над-головами ещё нужно было отыскать. Не стоило даже пытаться осуществить подобную задумку без сверкающего шарика.

До города охотник добрался быстрее, чем это удаётся большинству белых людей, которые нещадно погоняют коней, думая, что это прибавит им скорости. Чтобы не выделяться среди путешествовавших верхом йонейга, охотник использовал обычную для них конскую амуницию. Он даже держался в седле так, как это делают белые люди, чтобы его принадлежность к детям леса не так бросалась в глаза. Страж ворот бесстрастно скользнул взглядом по значку егерской службы на подложенном под седло куске ткани, и мотнул головой, давая понять, что можно проехать в город. В ответ Дигахали коснулся двумя пальцами виска, а потом отвёл руку в сторону. Такой странный жест он подсмотрел у некоторых йонейга, подобным образом приветствовавших знакомых и малознакомых сородичей.

Прожив столько времени среди белых людей, охотник уяснил, что если вести себя точно так же, то они переставали видеть в нём чужака. И даже его покрытое татуировками лицо не вызывало особого любопытства. Дигахали называл это "игрой в прятки", находя забаву в имитации повадок йонейга. Сам он сравнивал себя с безобидной полосатой мухой, которая примерила на себя наряд жалящей осы и ловко обманула всех, кто был бы не прочь ею закусить. Такая манера поведения выработалась в ответ на назойливое любопытство со стороны городских жителей, не часто видевших кого-либо из детей леса. Пока охотник не начал играть с йонейга в прятки, каждое его появление в городе становилось событием для живших там белых людей. Собиралась целая толпа, чтобы поглазеть на диковинного человека, любое действие которого вызывало повышенный интерес.

Дом, куда Манфред велел отвезти подарки, находился на пересечении двух выложенных камнями дорог. Возле входа всегда дежурили воины, пропускавшие внутрь только тех, кого хотел видеть хозяин дома. Старший рассказывал Дигахали, что большой человек живёт в другом месте, а сюда приходит для того, чтобы отдавать распоряжения работающим на него людям. У него столько забот, что большинство вопросов решают его помощники, а он следит только за самыми серьёзными делами. На вопрос охотника, насколько важным может считаться дело, которым они занимаются в Озёрном замке, Манфред ответил, что серьёзнее не бывает. Поэтому, как только большой человек узнает, откуда прибыл посетитель, то сразу же пригласит к себе для разговора.

Дигахали спешился, привязал лошадь у коновязи и, взяв корзинку с подарками, направился к дверям дома. Отправляя охотника в город, старший сказал, что охранники должны были его запомнить. На лицах воинов Дигахали не увидел ни малейшего намёка на то, что его узнали, и начал всерьёз сомневаться, что ему позволят занести корзинку в дом. Манфред не говорил, что подарки нужно передать лично в руки большому человеку, но и о том, что их следует оставить охране, речи не шло. Охотник приблизился на расстояние вытянутой руки до ближайшего воина и остановился. Ни один из них не поинтересовался, с какой целью сюда прибыл лесной житель, и Дигахали пришёл к неутешительному выводу, что ему самому придётся давать объяснения.

Это могло превратиться в настоящую проблему, учитывая, с каким трудом охотник изъяснялся на языке белых людей. Чего стоила его попытка выучить слово, которым Манфреда почтительно называли другие йонейга. Сказать "егермайстер" без запинки Дигахали не сумел ни разу, поэтому решил подыскать созвучное понятие на языке племени Куницы. Получилось жутко длинное словосочетание, которое по понятным причинам отсутствовало в речи здравомыслящего человека: "на моих волосах водяные букашки". Охотнику было неловко произносить такую чушь, но другого выхода у него просто не было. В конечном итоге Дигахали постигло сильное разочарование, когда никто из белых людей так и не смог догадаться, что же он хотел этим сказать. Этот случай положил конец попыткам овладеть языком йонейга настолько, чтобы иметь возможность общаться не только с Манфредом.

Всё ещё надеясь избежать разговора с охраной, охотник протянул вперёд корзинку, повернув её так, чтобы воины заметили лежавший внутри лист бумаги. Йонейга переглянулись, один из них взял в руку записку, прочёл её, после чего дружелюбно улыбнулся и жестом указал на дверь. Дигахали прошёл в дом и в первый момент решил, что не туда попал. В прошлый раз просторное помещение было заполнено людьми, ожидавшими, когда их пригласят в кабинет большого человека. Сегодня помещение пустовало, и даже оказалось свободным место за столом, где обычно сидел йонейга, записывавший имена посетителей.

"Наверное, хозяина нет дома, – подумал охотник. – Другие об этом знали и не пришли, а я не знал. Дождусь, пока сюда заглянет кто-то из слуг, и тогда передам ему корзинку".